Молоко для мёртвых

Я встретил его в подворотне возле вокзала. Осень, город Н, мокрый асфальт, неоновые вывески в лужах. Темнота.
Он сидел на корточках, раскачиваясь, как маятник, и пил из грязной пластиковой бутылки. Лицо красное, нос опухший, на лбу синяк в форме полумесяца.

— Эй, парень, закурить есть? — прохрипел он.

Я добрый. Дал дал сигарету. Он посмотрел на неё, как на нечто святое, потеребил в пальцах и наконец закурил.

— Зовут меня Борей, кличка Строшек...

— Опа. Тот немецкий фильм знаешь?

— Да-да, херцоговский, про дурака, которого мир выебал. Я тоже такой.

Он затянулся глубоко, закашлялся, а потом, уставившись на меня своими мутными глазами, заговорил:

— Я ведь не всегда таким был. Когда-то у меня была жизнь. Я был музыкантом. Играл рок, пил портвейн, трахал проституток. Тогда это казалось романтикой. Потом кончились деньги, кончилась музыка, кончились женщины. Остался только портвейн. Я продавал гитару, проигрывал в карты, выбивал последние зубы в уличных драках. Думал, дойду до дна, а дна не оказалось. Оказалась только бесконечная яма, и я всё ещё лечу.

Я молча слушал. Ветер гнал по асфальту обрывки газет. Ночь пахла мочой и гарью.

— Знаешь, что самое страшное? — продолжил он. — Не грязь, не холод, не голод. А то, что привыкаешь. Привыкаешь спать на картоне, привыкаешь воровать, привыкаешь, что люди смотрят сквозь тебя. Ты становишься невидимым. Разве что менты иногда замечают, когда надо кого-то для отчётности принять.

Он снова затянулся, выпустил сизый дым и глухо рассмеялся.

— А тебя как величать?

— Ник. Поэт.

— Хм.. Поэт. А что ты пишешь, поэт? Про любовь? Про дерьмо?

— Про таких, как ты.

Он посмотрел на меня с интересом, криво ухмыльнулся, но ничего не сказал. Только докурил сигарету, раздавил окурок и снова уставился в пустоту.

Я двинулся дальше. Город Н дышал вонью мяса из шаурмичных, слякотью тротуаров и криками из-за угла. Надо было найти ночлег. В кармане — скромные деньги, в голове — усталость.

Отельчики попадались подозрительные: один с неоном "КОЙКО-МЕСТА", другой без вывески, но с охранником, похожим на бывшего зэка. Нашёл, наконец, что-то приемлемое — старый отель с прокуренным холлом, облупленными стенами и администратором с лицом, которое повидало всё.

— Номер? — буркнул он.

— На одну ночь.

Он сунул мне ключ, я поднялся наверх. В номере пахло пылью, шторы были когда-то красными, теперь выцветшие и серые. Кровать жёсткая, но плевать. Завтра с утра займусь поисками квартиры, а пока — просто провалиться в сон.

За окном кто-то орал, где-то визжали тормоза. Город Н жил своей вонючей, враждебной жизнью. Я закрыл глаза.