Молоко лани

Из окна моей комнаты было видно белые горы. Княжеский дом стоял на небольшом возвышении в центре аула и, глядя в окно, я видела беленые стены и темные крыши саклей. Они спускались вниз к бурной реке в это время года серой, как пасмурное небо. Чем ближе к реке – тем ниже и беднее дома. За рекой стеной поднимался обрывистый известняковый склон горы, в крохотных пещерках которого гнездились птицы. Я видела их – маленькие черные точки, носящиеся туда-сюда на фоне белых гор и синего неба.

На юге, откуда несла свои воды река, на самом горизонте виднелись покрытые снегом пики горного хребта. В ясные дни можно было увидеть, как на ледяных шапках играют солнечные блики. Наша бурная речка текла дальше между покрытыми лесом холмами, петляя и пробивая себя путь сквозь толщу камня, и на северо-западе, там, где уже начиналась бескрайняя равнина, сливалась с большой водой, лениво и размеренно текущей среди богатых полей к далекому морю.

Там на равнине жили другие люди, подчиняющиеся другому князю, а владения моего отца оканчивались через две петли реки, там, куда наши пастухи осенью, когда на горных пастбищах выпадал снег, сгоняли скот.

Но сейчас все наши овцы, коровы и лошади паслись там, на юге, где меж покрытыми изумрудной травой горами журчали ручьи кристально-чистой воды, и в ауле без их шума было относительно тихо.

Впрочем, многочисленные дети, весело играющие в узких петляющих проходах между полностью обнесенными стенами дворов, могли поспорить с овцами и лошадьми за звание самых шумных. С возвышения мне было отлично видно гурьбу малышей, играющих в прятки чуть поодаль от княжеского дома. Я невольно улыбнулась, наблюдая за их веселым развлечение, но сердце тут же кольнула иголкой зависть. Еще совсем недавно и я была таким ребенком, с попустительства отца беззаботно играющим в пыли аула под неодобрительным взглядом старейшин. Но теперь я уже не могла себе такое позволить. Княжеской дочери положено было быть образцом женской добродетели: скромной, почтительной и остроумной. И уж точно не той, кто в соревновании в верховой езде давал фору молодым уоркам[1].

Я отвернулась от окна, чтобы вид резвящихся детей не беспокоил мою душу, и оглядела комнату. Кровать, столик для умывания да сундук с одеждой – вот и все богатство молодой княжны. Драгоценным в моей комнате было разве что зеркало, доставшееся мне от матери, а ей – от ее матери. Серебряная поверхность потемнела от времени, на ней появились подтеки и черные кляксы, но все же рассмотреть себя еще можно было.

Из зеркала на меня смотрела молодая девушка с длинной черной косой, такими же черными густыми бровями и глазами цвета лесного ореха. Отец назвал меня Сурет. В сказках и преданиях так звали дев, красивее всех, у кого были глаза и брови, как пели наши джэгуако[2]. На деле же я вышла вполне заурядной. Конечно, во всех владениях отца я слыла главной красавицей, но кто же скажет иное о дочери своего пши[3]. Даже если в восемнадцать лет она все еще не вышла замуж. И может встать в седле скачущего галопом коня.

Боги не подарили моему отцу сына. Кроме меня у него вовсе не было детей, хотя после смерти моей матери он взял в жены молодую девушку, а после и еще одну. Старики шептались, что это проклятье. Что он нарушил обычай, когда отказался отдавать меня на воспитание в чужой дом[4], и потом боги разгневались на него и лишили его наследника. Для князя это было страшной бедой, ведь ему некому было оставить свои земли. И хотя в этом не было никого смысла, отец восполнял отсутствие наследника, воспитывая меня как сына. Конечно, мне не давали упражняться во владении саблей, что было бы совершенно неприемлемо для женщины, но я с ранних лет обучалась езде верхом, владению арканом, уходу за оружием и даже стрельбе из лука. Оправданием для этих занятий служил Нурби, сын соседнего князя, по традиции воспитывавшийся в нашем доме. Отец учил его всему, как и было положено аталыку, а мне просто позволял при этом присутствовать – так он говорил всем, кто пытался осуждать его решение.

Мы с Нурби росли не разлей вода. С малых лет и до того момента, когда он покинул наш дом, а традиции потребовали от нас соблюдать приличия, мы почти все время проводили вместе: за тренировками, учением, работой по дому и играми. Он стал моему отцу сыном, а мне – названным братом. И даже сейчас, спустя несколько лет после возвращения Нубри в отчий дом, мы продолжали видеться на праздниках или в моей гостиной.

Я улыбнулась, вспомнив, что сегодня Нурби приедет на джэгу[5] в честь свадьбы младшей дочери одного из уорков отца. Последние несколько месяцев шла посевная и все в горах были заняты работами или охраной крестьян и полей, в том числе и Нурби, и мы долго не виделись. И вот наконец у нас будет возможность вдоволь потанцевать на гуляниях и поделиться новостями.

От размышлений меня отвлек стук в дверь. Несколькими мгновениями позже она с легким скрипом отварилось и в проем просунулась голова моей унаутки[6] Жангулаз.

– Гуащэ[7], пора собираться, – сказала девушка, глядя в пол.

– Уже? Хорошо, – мне казалось, что прошло совсем немного времени с тех пор, как я проснулась, разбуженная криками утренних петухов.

Жангулаз прошла в комнату и опустилась на колени перед сундуком в красивой медной оковкой, в котором хранилась моя одежда. Всего пара минут, и она выложила всю необходимую одежду на кровать и также тихо удалилась. Глядя ей вслед, я вспомнила рассказы торговца, несколько недель назад гостившего в нашей кунацкой[8], о нравах людей на западе. Он говорил, что там княжны не одевались сами, во всем полагаясь на слуг, но в наших краях о таком и подумать было странно. На мгновение мне стало немного обидно, что мне не оказывают подобных почестей. Но стоило только представить, как я стою посреди комнаты, как кукла, а Жангулаз одевает меня, как наваждение исчезло.

Я поднялась со стула и подошла к кровати. Для джэгу Жангулаз достала мое лучшее платье. Я провела рукой по переливающемуся багрянцем заморскому шелку. Такой возили из-за гор, из жарких пустынь южных царств, о которых я слышала лишь байки от путешественников и торговцев, останавливавшихся в нашей кунацкой и посещавших мою гостиную. Рукава и ворот платья украшало золотое шитье. Я сама расшила это платье в прошлом году – княжне было бы неприлично не уметь вышивать золотом, и отец сделал все возможное, чтобы обучить меня и этому ремеслу. Мне еще не доводилось надевать это платье на выход, и я немного занервничала, заметив несколько тонких ниток, выбившихся из глади узора. Мне очень хотелось, чтобы все на празднике высоко оценили мое шитье – это порадовало бы отца.

Я затворила затянутое бычьим пузырем окно и начала одеваться. Сперва короткий кафтан поверх домашней рубашки и штанов. Белый с ярко-золотыми застежками на груди. После платье с тянущимися почти до пола расшитыми рукавами и застегивающееся на несколько пуговиц на талии. И конечно же пояс – подарок отца. Мне было неведомо, где он достал его, но такого пояса не было больше ни у кого ни в нашей долине, ни в соседних: нежная кожа превосходной выделки, невероятно тонкой работы черненые серебряные пряжки с цветочным узором, дополненным драгоценными камнями, ярки играющими на солнце. Прежде чем надеть его, я несколько минут разглядывала пояс, проводя подушечкой пальца по тончайшим граням узора. Мне не было известно ни об одном мастере, способном изготовить такую красоту, а на все мои вопросы отец отвечал, что пояс этот он украл у джинов[9].

Застегнув пояс, я заново собрала волосы в тугую косу и водрузила на голову шапочку, напоминающую шлем из бархата, золотого шитья и серебряных подвесок. Я никогда не понимала, почему праздничным головным убором должно было стать именно это странное, тяжелое и неудобное сооружение, но кто я такая, чтобы спорить с традициями. Накинув на шапочку тончайшую золотистую вуаль и закрепив парой булавок, я со вздохом опустилась на кровать. Я была готова к выходу. Если бы не одна деталь.

Они смотрели на меня из-за сундука, сверкая золотыми узорами и покрывающем древесину лаком. Высотой больше моей ладони и по удобству сравнимые с колодками. Котурны[10]. Из всех вещей, которые мне, дочери князя, приходилось делать, хождение на котурнах я ненавидела больше всего. Двигаться в них можно было только малюсенькими шагами, из-за чего даже на преодоление одной только комнаты уходило не меньше минуты. Но такова была плата за высокое положение, ведь по традиции носить эту обувь дозволялось лишь благородным. Я подтянула ходунки к себе и просунула одетую в мягкий чувяк[11] ногу в обтянутый красным бархатом ремешок. Повторив то же да другой ноге, я с трудом поднялась, опираясь о стену. Ну что же, теперь дело за малым: пройти в таком виде до соседнего двора. Мне хотелось верить, что это займет у меня меньше часа.

Едва передвигая ноги и изо всех сил стараясь сохранить равновесие, я двинулась к двери. Каждая неровность на земляном полу грозила стать последней в моей жизни, но я проделывала этот трюк уже далеко не в первый раз и была уверена, что справлюсь. Менее утомительным такое передвижение, тем не менее, не становилось.

Во дворе меня уже ждал отец. Он, как всегда, нарядился как заправский удалец. Его алую черкеску, кажется, можно было разглядеть из соседнего аула, а газыри так и сверкали на изредка пробивающемся из-за облаков солнце. Я чуть улыбнулась, упустив голову: по статусу отцу было положено облачаться в белый, но он категорически отказывался следовать традициям, предпочитая щегольские наряды, более подходящие молодым горячим уоркам. Скакал на коне и боролся он, впрочем, тоже наравне с ними.

Отец поправил шапку и сдержано кивнул мне – большее было недопустимо при свидетелях – и мы двинулись прочь со двора со скоростью улитки, которую только и позволяла моя обувь.

Джэгу проходил на просторной поляне, на которую выходил двор жениха. К нашему приходу там собралась уже большая часть аульчан и немало гостей из соседних селений. Но даже в этой толпе мне не составило большого труда разглядеть знакомый силуэт, тем более что на высоких котурнах я возвышалась даже над некоторыми мужчинами.

Нурби стоял чуть в стороне от большинства гостей и разглядывал их из-под высокой папахи. Он по своему обыкновению был одет скромно, в темно-синюю черкеску на черный бешмет. Его знатное происхождение выдавал только изыскано украшенный кинжал заморской работы на поясе – даже богатые уорки не могли позволить себе такое сокровище.

Завидев нас с отцом, Нурби расплылся в улыбке и поспешил к нам на встречу.

– Отец! – мой названный брат приложил руку к груди и чуть склонил голову в приветствии, – Доброго вам праздника.

– Рад видеть тебя, сынок, – улыбнулся отец, повторяя жест Нурби.

Только после этого Нурби повернулся ко мне:

– И конечно, прекрасная Сурет, твое присутствие озаряет этот джэгу сиянием, – Нурби вел себя крайне почтительно, но вдруг задорно подмигнул мне, прежде чем склонить голову в приветствии.

– Моя красота не сравнится с твоей доблестью, брат мой, – ответила я, хитро глядя на него в ответ.

Этот обмен комплиментами, постепенно переходящий в обмен остротами, мог продолжаться между нами бесконечно, но из центра поляны раздались первые скрипучие звуки пшынэ[12] и тхамада[13] позвал всех желающих присоединиться к первому танцу. Я бросила умоляющий взгляд на Нурби, и тот, сразу все поняв, жестом пригласил меня проследовать к танцу. Отец оставил нас и двинулся туда, где к соревнованиям готовились всадники, полный энергии и готовый показать молодежи, как джигитуют настоящие горцы.

Мы с Нурби едва успели добраться до площадки для танцев, когда музыканты заиграли зафак[14]. К протяжным звукам пшынэ присоединился звенящий скрип шичепшина[15], а после и свистящий камыль[16], словно длинный клык торчащий изо рта пожилого музыканта. То, что началось как спокойная и даже немного грустная мелодия стало разгоняться, переливаясь все более веселыми звуками, и вскоре песня танца заиграла в полную силу. Мне всегда казалось, что этот звук напоминает бегущих коней: гордых, быстрых и прекрасных.

Тхамада вышел вперед и пропел:

– В зафаке красивом желания выразить парню дайте, – традиционное приглашение к танцу.

К центру площадки потянулись девушки в платьях, подобных моему, но более скромных, и юноши в нарядных черкесках. Нурби протянул мне руку и я, опершись на его затянутое в сафьян предплечье, осторожно спустилась со своих ходуль. Когда мои ноги коснулись земли, меня обуяло невероятное облегчение. Наконец-то не нужно постоянно балансировать! Но наслаждаться этим ощущением не было времени, музыка гнала нас в танец.

Я присоединилась к шеренге красавиц, выстроившейся на одной стороне площадки, а Нурби поспешил замкнуть такую же линию мужчин напротив нас. Мы начали двигаться, плавно, подобно орлам в восходящем потоке. Маленькие, но быстрые скользящие шаги, спина прямая, будто вместо позвоночника – шест, глаза опущены в положенной девушке скромности. Сойдясь с нашими кавалерами в центре, мы разошлись лишь для того, чтобы, подгоняемые ритмом музыки, вновь сойтись и пройти сквозь ряды друг друга. Теперь за спиной каждой девушки стоял юноша, грудь колесом и с гордо поднятой головой.

Групповой танец продолжался еще какое-то время, а потом музыка чуть заметно изменилась, и пришла пора мне, княжне, выйти из толпы в центр танцевального круга. Мне навстречу вышел Нурби как приглашенный сын соседского князя. Как и всегда, нам предстояло танцевать вместе, и мое сердце радовалось этой возможности – танцевать с моим названным братом было истинным удовольствием.

Несколько минут мы просто кружили вокруг друг друга, плавно и уверенно. Я то и дело бросала озорные взгляды на Нурби, и он отвечал мне тем же. А потом музыка вновь изменилась, и мой партнер по танцу, широко улыбнувшись мне, поднялся на носки, сразу став выше и статнее, и под одобрительные возгласы зрителей начал крутиться вокруг меня, подняв руки вверх и перестукивая ногами.

Нурби как обычно немного перебарщивал с украшениями танца, из-за чего среди старшего поколения он слыл бунтарем. Вновь опустившись на полную стопу, он чуть подпрыгнул, несколько раз крутанув руками, и дал мне глазами знак расходиться. Спиной вперед мы вернулись к другим танцорам и продолжили движение вместе со своими шеренгами. Юноши притоптывали, заложив руки за спины, а девушки кружились, позволяя длинным рукавам и вуалям свободно развиваться подобно крыльям.

После в центр вышло еще несколько пар молодых сынов и дочерей уорков, желавших продемонстрировать свое мастерство танца и пообщаться поближе. Один из мужчин, решив, видимо, утереть нос Нурби, подпрыгнул и сделал несколько быстрых пассов ногами в воздухе, чем вызвал одобрительное улюлюкание танцующих и осуждающие взгляды старейшин.

Мы танцевали долго, разбившись на пары, где каждый мужчина мог потанцевать с приглянувшейся ему женщиной. Но в конце танца девушкам и юношам было положено остаться на разных сторонах площадки. Музыка постепенно стихла, танец завершился.

Когда музыка стихла, мне пришлось вновь вернуться на котурны. Танцевать было, конечно, гораздо приятнее, чем вышагивать над толпой веселящихся людей на эти ходулях, подобно древнему идолу. Так я себя и ощущала: возвышенная над всеми и недоступная, далекая от веселых баек, сплетен и шуток, который люди рассказывали друг другу на свадьбе. Я с тоской смотрела на других женщин: дочерей и жен уорков, свободно гуляющих по площадке в мягких чувяках. Но увы, мой титул обязывал меня вести себя иначе.

Гулянья продолжались, и вскоре пришло время состязаний в верховой езде. Вот уже больше десяти лет мой отец побеждал в подобных соревнованиях и слыл лучшим джигитом не только нашего аула, но и окрестностей. В победах отца всегда сопровождал его верный конь. Не отличающийся ни красотой окраса, ни мощью крупа, этот рыжий скакун давал фору самым статным лошадям. Люди шептались, что это не простой конь, а волшебный альп, но отец всегда с должной скромностью это отрицал.

Я легко нашла взглядом отца и его коня в толпе участников. Красная черкеска изящностью работы и дороговизной тканей выделяла его даже среди других нарядно одетых гостей. Рыжий конь гнул шею и перешагивал рядом с отцом, разделяя радостное возбуждение окружающих людей.

Отец жениха вышел вперед и произнес несколько приветственных слов, не забыв поблагодарить гостей за участие в празднике в честь его сына и невестки. Тхамада дал команду начинать соревнования, и всадники вскочили на коней: сверкают газыри, блестят богатыми украшениями кинжалы в ножнах на поясе, шапки топорщатся завитой овчиной, а глаза горят удалью и азартом.

У нас проводили не обычные соревнования в скачках, как то было в других странах. Наши мужчины должны были продемонстрировать свое необычайное умение держаться в седле, и потому состязания проводили в джигитовке. Первым на расчищенную для этой цели длинную площадку выехал молодой парень, почти мальчик, на красивом гнедом коне, явно привезенном с побережья. Конь раздувал ноздри и прял ушами, и я сразу поняла, что мальчику не победить: нервный конь – погибель наездника.

И оказалась права: когда мальчик попытался встать в седле, конь резко взбрыкнул, едва не сбросив всадника, и тот грузно приземлился в седло. Ауч. Его мужское достоинство пострадало во всех смыслах.

После выступило еще несколько джигитов, которые показали себя куда лучше, но я знала, они и в подметки не годятся моему отцу. Наконец, пришла его очередь, и тхамада объявил:

– Поприветствуем нашего доблестного пши Шертелуко!

Отец подвел коня к меcту, где стояли тхамада и семья жениха, дал животному знак, и тот опустился на правое колено, выдвинув вперед левую ногу, будто поклонившись собравшимся. Люди радостно захлопали, приветствуя своего героя. Конь отца же поднялся вперед и двинулся по кругу площадки.

Секунда, и отец уже стоял в седле, держась за повод одной рукой и приветствуя собравшихся другой. Он проделал это настолько быстро, что никто даже не успел понять, как ему это удалось. Люди вновь заголосили, восторженные зрелищем. Конь пошел быстрее, и вот уже отец нарезал круги по площадке стоя и на полном карьере. А потом резко ушел вниз и, ухватившись за луку седла, пролетел под брюхом бегущего во весь опор коня и, вылетев на другой стороне, тут же снова оказался в седле. Я захлопала вместе со всеми, широко улыбаясь. Как и всегда, несмотря на возраст и несколько боевых ранений, отец показывал молодому поколению, как скачут настоящие князья.

Отец еще довольно долго развлекал гостей своим выступлением, подпрыгивая и вертясь в седле. Он проехал несколько кругов, стоя на руках, а потом – задом наперед. А в конце разрубил саблей все поставленные на высокие бревна прошлогодние тыквы, стоя в седле на полном скаку.

Само собой, никто из выступавших после, не смог превзойти умение отца, и князь Шертелуко снова был признан лучшим джигитом из собравшихся. Отец поблагодарил гостей за оказанную честь, пожелал молодым достойной жизни и здоровых детей, а после присоединился к другим мужчинам за праздничным столом, где подавали свежего барашка и рекой текло сано[17].

Мне тоже удалось наконец сесть, позволив ноющим ногам отдохнуть от котурнов. Всем подали угощение, а джэгуако запели и заиграли веселую песню о красавице Пак:

На котурнах ходит моя Пак

Её гостиную все стремятся посетить

В платье золотошвейном моя Пак

Своею рукою вышитом

Она светлая, как старинное белое ружье Стамбула

Тело бархатное, как у сороки белобокой

Моя Пак настолько изящна,

Как у дикой козочки шея,

Девушка на выданье Пак.

Сегодняшний джэгу твой

Натухайцев Пак

Пришли мы посмотреть на красавицу

Славная похвала идет о ней

С гордой осанкой плавно танцующая

Достойная девушка ваша Пак

Если в удж выводить

Только Натухайцев Пак

Пак в удж когда вступает,

Удж пляшущие рысью идут

Пак из уджа когда выходит,

Удж пляшущие лениво вихляют.[18]

Праздник лился, сверкая и переливаясь, как бурная река на солнце. Люди пили, ели, пели песни, танцевали и играли в игры до самого вечера. Когда, спустя несколько часов после захода солнца, я наконец вернулась в свою комнату, моих сил хватило только на то, чтобы снять сковывающую движения парадную одежду, распустить волосы и упасть на кровать. Я услышала, как Жангулаз прокралась в комнату, чтобы забрать ношеные вещи, но она не стала меня беспокоить. Вскоре я уснула, убаюканная стрекотом насекомых за окном.

Мне снился танец. Пары сходились и расходились под веселую музыку. Стройные юноши вели неземной красоты девушек в нарядах, подобных утреннему туману, в круг, притоптывая золотыми украшенными драгоценными камнями чувяками. Они бодро перешагивали ногами с вывернутыми назад коленями. Девушки парили над площадкой подобно птицам, а их распущенные светлые волосы развивались будто на ветру, а в голубых глазах сверкали искры. Держась за руки, джины парами танцевали в кругу удж[19]. На талии каждой из женщин переливались самоцветами изящные серебряные пояса, такие же, как подаренный мне отцом.

Когда танцующие в очередной раз разошлись, девушки-джины позвали меня присоединиться к их танцу. Из ряда юношей мне на встречу вышел широкоплечий рослый красавец с горящими огнем глазами. Он улыбнулся мне тонкими губами, сощурившись, и протянул руку. Тело само несло меня в танец, ноги и руки делали хорошо известные движения без усилия. Меня закружило в магическом танце джинов. Партнер нес меня по кругу с такой скоростью, что все цвета вокруг смешались и будто слились с музыкой в один безумный водоворот.

Сквозь ослепляющую все чувства какофонию ощущений прорвался звук голосов:

– Мы ждем тебя, Сурет. Приходи, Сурет.

Но прежде, чем я смогла понять, кто говорит со мной, яркий солнечный луч ударил мне в лицо, и я проснулась, смущенная и сбитая столку столь странным сновидением.

Но времени придаваться размышлениям о значении этого видения у меня не было. Нурби провел эту ночь в нашей кунацкой, и я знала, что сегодня они с отцом посетят мою гостиную. Нужно было привести себя в порядок до их прихода и убедиться, что унауты приготовят достойное дорогого гостя угощение.

Быстро умывшись и собрав волосы в две тугие косы, лежащие по бокам от лица, я оделась в простую повседневную одежду и выскользнула из комнаты.

На кухне уже во всю шли приготовления к обеду для дорогого гостя. В большом чугунке над огнем наша пожилая кухарка Хуж помешивала деревянной ложкой уже почти готовую пастэ[20]. Просо совсем разварилось, и густая ярко-желтая паста булькала над огнем как горячий грязевой источник. Рядом в похожем чане подходило ароматное гедлибже[21]. А из открытой двери доносился насыщенный аромат жареной баранины – соседскому княжичу готовили шашлык из ягненка, которого зарезали этим утром.

Стоило мне войти на кухню, как слуги вскочили на ноги, выражая почтение. Я лишь махнула рукой, давая им знак вернуться к своим обязанностям. А затем занялась тем, для чего и пришла. Первой моей жертвой стало гедлибже: я зачерпнула немного соуса и, подув на горячую жидкость, отправила ложку в рот. Ммм, объеденье. Что ни говори, Хуж отлично готовила: нежный с кислинкой вкус сметаны прекрасно дополнялся насыщенной терпкостью лука и чеснока. Я наклонилась над чугунком и ложкой потыкала куриную ножку, лежащую ко мне ближе всего. Она тоже оказалась восхитительно приготовленной: уже совсем не сырая, но все еще сочная и такая аппетитная, что я с трудом подавила желание вытащить ее из чана и съесть прямо сейчас.

– Все ли в порядке, гуащэ? – спросила Хуж, не поднимая на меня глаз.

– Да, восхитительно, Хуж. Твое кулинарное мастерство заставит позавидовать даже джинов.

– Вы слишком добры, гуащэ, – ответила кухарка, но я почти не слышала ее. Мое создание вновь захлестнули яркие образы из сегодняшнего сна. От одного воспоминания о сверкающих красках и пьянящем танце духов у меня закружилась голова, и я опустилась на лавку у стены кухни.

– Гуащэ, что случилось? – тут же подорвалась Хуж, выдергивая меня из странного мутящего сознание воспоминания.

– Все… все в порядке. Просто я… – я замялась, пытаясь придумать какое-то оправдание неожиданному головокружению, и тут меня осенило. – Просто я еще не завтракала.

– Что же вы сразу не сказали, гуащэ! – всплеснула руками старая кухарка. Она знала меня с самого рождения и в какой-то мере удочерила меня, лишившуюся матери. Несмотря на то, что Хуж была служанкой нашей семьи и отец мог распоряжаться ее жизнью и жизнью ее семьи по своему усмотрению, она любила меня почти как родную, и я всегда отвечала ей взаимностью. Не успела я и глазом моргнуть, как у меня на коленях оказалось блюдо с немного остывшими пышками и чашка пряного чая с молоком.

Я благодарно улыбнулась Хуж и набросилась на еду. Я и сама не замечала, как проголодалось. Хоть я и сказала, что голова у меня закружилась от голода, чтобы выпутаться из ситуации, мне все больше казалось, что именно в этом и было дело. А сон – это просто сон, ничего больше.

Хуж вернулась к своему месту у очага и спросила:

– Гуащэ, подавать ли к обеду халюжи[22]?

Я поспешила проглотить огромный кусок пышки, который с голодухи запихнула себе в рот.

– А есть ли свежий сыр?

– Конечно, гуащэ.

– Тогда непременно!

Хуж кивнула и крикнула одной из своих молодых помощниц, чтобы та начала готовить тесто. А я отправила в рот еще один кусок нежной пышки и запила солоноватым и чуть острым от добавленного перца и трав чаем со свежим молоком. Такие шалости не были положены мне, княжне, по статусу, но разве могло быть что-то вкуснее, чем с любовью приготовленный завтрак, съеденный прямо на кухне у горячего очага?

Но времени рассиживаться у меня не было. До обеда нужно было еще успеть принять ванную, тем более теперь, когда мои волосы впитали в себя все запахи кухни. Жангулаз уже нагрела мне воду для мытья: таз ждал меня в комнате. Поливая голову прохладной, все еще пахнущей рекой водой из украшенного искусной резьбой кумгана[23], я размышляла о сегодняшнем обеде. Девушке было положено принимать у себя гостей и развлекать их изысканной беседой. Проявлять остроумие, оставаясь скромной, и развлекать собеседников, не выходя за рамки приличий. Я никогда не была особенно хороша в этом искусстве, подобные разговоры казались мне утомительными, и душа моя жаждала спокойного общения, не обремененного требованиями этикета и традициями. Но я знала, что отец сегодня придет в мою гостиную с Нурби и, возможно, еще кем-то из своих уорков, чтобы проверить меня. И я не могла не оправдать его ожидания.

Закончив с мытьем, я высушила волосы полотенцем из толстого грубого сукна и вновь заплела их в две косы по бокам от лица. Оделась я уже не столь парадно, как на джэгу, но мой наряд все еще был сшит из яркой и мягкой заморской ткани, а не из грубого домотканого сукна, в котором ходили простолюдины. И я снова достала из сундука пояс джинов. Когда разноцветные камни заиграли на солнечном свете, перед моим внутренним взором вновь возник образ из сна. Удж, полный магии и загадки. Изящные фигуры и подобные музыке голоса. Я резко тряхнула головой, прогоняя наваждение. И почему этот глупый сон продолжает преследовать меня даже теперь, когда солнце близится к зениту?! Впору поверить, что это и правда джины меня заколдовали. От этой мысли вдоль позвоночника пробежал тревожный холодок.

– Спокойно, Сурет, – пробормотала я себе под нос, – просто слишком много впечатлений за последние дни. Никакие это не джины.

И, выдавив улыбку, я направилась в гостиную.

Вскоре ко мне присоединились и отец с Нурби. Они оба были одеты в простые бешметы и черкески, украшенные изящными ножнами кинжалов, и зашли в комнату, обсуждая качества скаковых коней, которых отец Нурби привез с побережья. Я поспешила встать, приветствуя отца. Тот одобрительно посмотрел, сел на подготовленное для него место, а потом дал знак садиться мне и Нурби. Когда все расположились, я подала голос:

– Был ли ваш отдых столь же освежающим, сколь радостным был вчерашний джэгу?

Отец посмотрел на Нурби, приглашая его ответить.

– Мой сон был тем более сладким, что знал я, что сегодня ждет меня встреча с дорогим отцом и прекрасной гуащэ, – отозвался молодой князь.

– Это честь для нас, что ты гостишь в нашей кунацкой, сын мой, – улыбнулся в усы отец, – по пути сюда мы обсуждали добрых коней. А как ты считаешь, Сурет, что прекраснее: породистый конь или танцующий муж?

– Танцуя, горец не уступает гарцующему коню, а удалой танец настроением повторяет лихие скачки, – я сама не была уверена, что сказанное мной имеет смысл.

– Но разве можно уподобить благородного мужа простому животному? – усмехнулся Нурби. Но мне показалось, что подобное сравнение его задело.

– Конь – соратник уорка, его друг и учитель, – парировала я.

– Да, добрый скакун – опора воина, но ему не овладеть танцем, как это может сделать человек.

– Для танцующего юноши важны стать и грация, а многим стоит поучиться им у благородных лошадей, подобных тому, что ходит под седлом нашего пши, – я бросила на отца быстрый взгляд из-под опущенных ресниц. От меня не ускользнуло, что он очень доволен разворачивающимся перед ним представлением.

– Да, альп нашего дорогого отца стоит десятка других коней, но даже он не сможет станцевать зафак.

– Но и мужчина не сможет скакать, как конь. И все же разве не слышите вы в звуках зафака стук копыт и развивающий гривы ветер?

– В твоих словах есть истина, гуащэ, возможно, услышав слова мудрой женщины мне стоит присмирить гордыню и принять учение от моего коня, – Нурби говорил с напускной серьезностью, но в его голосе я слышала ироничные нотки. Ему не больше, чем мне, нравилась эта словесная игра, но и он не мог не оправдать ожиданий своего аталыка.

Мы проговорили так еще некоторое время. После слуги принесли в комнату анэ[24] со стоящими на них яствами, и мы прервали утомительную светскую беседу, чтобы поесть. Еда вышла отменной, и отец с Нурби долго обменивались любезностями о гостеприимстве нашего дома и том, что гость красит своим присутствием дом, который посещает. Если не знать, кем они приходились друг другу, можно было бы подумать, что эти двое видят друг друга впервые. Но отцу было важно чтить эту традицию даже если никто больше не видел, и мы с Нурби уважали его волю.

После обеда отец оставил нас с названным братом наедине, сославшись на дела, и мы наконец смогли поговорить по-человечески.

– Как тебе джэгу? – спросила я, хитро улыбаясь. – Присмотрел себе в зафаке невесту?

Нурби бросил на меня притворно-осуждающий взгляд.

– Разве я мог смотреть на кого-то еще, когда в ряду танцующих была ты? Твоя красота сияла ярче всех, – это было частью нашей игры, я постоянно пыталась его посватать, а он – сменить тему разговора.

– Зря ты так, всех красавиц разберут молодые уорки, и ты останешься без жены. Кто же украсит твою жизнь и сохранит твой очаг?

– Ты так сватаешь меня, как будто сама уже давно обещана, – фыркнул Нурби.

– Князья-женихи давно не заезжали в нашу долину, – я изобразила тяжелый вздох.

Мне показалось, что по лицу Нурби пробежала тень, как будто мои слова его чем-то задели, но в тот же момент его губы скривились в улыбке, и я решила, что мне просто показалось.

– Да уж, путешественников поубавилось. Одни и те же лица уже приелись.

– К нам недавно заезжал торговец сукном. Говорил, что на востоке опять неспокойно.

Нурби нахмурился:

– Да. Тамошние князья не могут поделить контроль над торговыми маршрутами, и из-за их склок никто не следит за порядком, лихие люди развелись в лесах как белки. Удивительно, что торговец сумел добраться до нас.

– Удивительно, но радостно, – я поспешила сменить тему на более приятную, – он продал нам несколько мотков отличного сукна, я сошью из него платье для Тхашхогухаж[25].

– Значит, к осени ты станешь еще прекраснее? И как же мне тогда выбирать себе невесту, если ты снова затмишь их всех?

Что же он все заладил?

– Хорошо, ради тебя я сделаю некрасивое платье, чтобы ты мог посмотреть на других девушек.

Нурби рассмеялся и ударил ладонью по столу.

– Договорились.

Прежде чем я успела придумать остроумный ответ, снаружи донеслись звуки суеты и крики. Не на шутку встревожившись, я вскочила со своего места. Что это? Неужели нападение?

Нурби тоже не сидел на месте. Взявшись за рукоять висящего на поясе кинжала, он устремился к выходу из комнаты. Я последовала за ним. И, едва выглянув во двор, застыла, будто оглушенная.

Увиденное ошеломило меня. Я увидела отца, пши Шертелуко, лежащего ничком на вытоптанной земле двора. Его черкеску покрыла пыль. Глаза закатились, а грудь будто бы и не вздымалась. Вокруг отца сновали слуги, напуганные и сбитые с толку. Как сквозь толщу воды до меня донеслось ржание отцовского коня из стойла.

Я хотела побежать к отцу, но тело не слушалось, я не могла сделать даже шага, я не могла дышать. Вместо меня около лежащего отца оказался Нурби. Он немедленно взял дело в свои руки, начал отдавать какие-то указания, которые слуги выполняли, пусть мой названный брат и не был их господином. Я едва слышала, что он говорил, смысл слов ускользал от меня. Все, что поглощало мое внимание – это бледное лицо отца. Я вспомнила его вчера на коне, такого энергичного и полного жизни. Этот образ лихого джигита в красной черкеске никак не вязался у меня с разворачивающимся перед моими глазами зрелищем. Как это могло произойти? Что вообще произошло?

– Гуащэ.

Как такое могло произойти? Как боги могли допустить это?

– Гуащэ? – на мои плечи легли чьи-то руки. С трудом обернувшись, я узнала Хуж. Старая служанка приобняла меня и повела в дом.

Только сейчас я поняла, что во дворе уже никого нет: слуги подхватили отца и унесли его в спальню.

– Что случилось? – едва слышно пробормотала я. Во рту пересохло, и язык едва ворочался.

– Нашему господину не здоровится. Пши Нурби уже послал за знахарем.

Я тупо кивнула, все еще не понимая, как происходящее могло быть реальностью, а не плохим сном.

Но это был не сон. Прибывший лекарь осмотрел отца и лишь тяжело покачал головой. Он отвел Нурби, как старшего из мужчин, в сторону и что-то быстро сказал ему, от чего лицо моего и без того изможденного названного брата осунулось еще больше. Когда он вернулся к кровати, я подскочила на ноги и, вопреки всем правилам приличия, схватив Нурби за руку, прошептала:

– Что он сказал?

Нурби сжал зубы и какое-то время молча смотрел мне прямо в лицо. В его темных глазах я видела отражение своей боли.

– Он сделает все возможное, но… – Нурби сглотнул, – но надежды мало.

Глаза защипало от слез, а дыхание перехватило. Отпустив руку Нурби, я бегом вылетела на улицу. Солнце клонилось к закату, заливая двор розово-рыжим светом. Кто-то уже повесил у входа лемех. Не помня себя, я схватила лежащий рядом молоток и трижды ударила по куску металла[26]. Звон разлетелся по аулу, в котором было как будто необычно тихо. Молоток выпал из моей ослабевшей руки и с глухим стуком упал на землю. Обессиленная, я рухнула рядом и зарыдала, закрыв лицо руками. Этого просто не могло быть!

Когда я наконец смогла унять льющиеся непрерывным потоком слезы, солнце уже почти совсем зашло. Я поднялась на ноги и начала отряхивать запылившееся платье. Вдруг ворота двора отворились и внутрь повалили люди, в основном дети и подростки. Возглавлял их наш старый джэгуако.

– Что вы?... – начала было я, но старик прервал меня жестом руки.

– Нужно провести чапщ[27], – отрезал он и двинулся внутрь дома.

И правда. Вечерело. Нельзя было оставлять больного один на один с темными силами. Больного. Дыхание снова перехватило и к глазам подступили слезы. Еще вчера я и подумать не могла, что однажды больным станет мой отец. А теперь для него уже проводили чапщ.

Сделав глубокий вдох и вспомнив все, чему меня учили, я натянула спокойное выражение лица, выпрямила спину и последовала за людьми в дом.

В комнате отца уже начался обряд. Кто-то заиграл на шичепшине, и все запели целительную песню. Я проскользнула вглубь комнаты, поближе к кровати отца, и села рядом с лекарем, который смешивал в ступке какие-то травы, и джэгуако, заправлявшим обрядом. Все песни были мне знакомы, я и сама не раз участвовала в таких обрядах для раненых и больных в ауле, и легко подхватила мелодию. Как ни странно, мне стало немного легче. Будто бы лечебная сила музыки исцелила и мою бьющуюся в агонии душу.

Мы пели долго, возможно, несколько часов, а потом джэгуако объявил время игр, присутствующие разделились на две команды и принялись развлекаться, как и было положено. Я осталась сидеть на своем месте, мне было совсем не до веселья.

– Что же случилось с нашим драгоценным пши? – тихо спросил джэгуако у лекаря, который только что закончил вливать в рот отца отвар из смешанных им трав.

– Удар. Не стоило князю Шертелуко так молодиться в его возрасте, – вздохнул лекарь, тяжело глядя на отца. – Теперь его судьба в руках богов.

– Эх-хе-хе, – покачал головой старый джэгуако, – и ведь у Шертелуко даже нет сына.

– Возможно он и правда чем-то не угодил богам. Но без господина мы не останемся.

– Ох, а я и не о том говорю. Будь у Шертелуко сын, он мог бы добыть для отца молоко белой лани, живущей в самых дальних горах. Оно обладает целительной силой.

Джэгуако дал играющим знак остановиться, что было безоговорочно исполнено, и завел песню про волшебную лань, живущую в священной роще у подножия Ошхамахо, чье молоко способно исцелить любой недуг.

Я бросила взгляд на Нурби, неотрывно смотрящего на своего названного отца. Я знала, что Нурби любил Шертелуко как родного отца и пошел бы ради него на все. Но у Нурби был другой, настоящий отец, его земля и его люди. И долг перед ними был для него священен. Джэгуако бы прав, не было на свете того смелого юноши, который мог бы отправиться в опасное путешествие, чтобы достать для отца спасительное лекарство.

Я снова посмотрела на отца, его будто за несколько часов исхудавшее лицо, бледные губы и едва колышущуюся грудь, и с трудом сдержала слезы. И вдруг, будто ударом священной молнии Щыблэ[28], меня осенило. Да, у пши Шертелуко не было сына. Но у него была дочь. Дочь, способная обскакать сыновей уорков и стреляющая из лука не хуже самого князя. Если некому было больше спасти отца, это сделаю я. Даже если это ему не понравится.

Грусть и боль, сковавшие меня в тот момент, когда я увидела отца лежащим на земле, вдруг отступили. В моем сердце загорелась решимость. Я не буду сидеть и бессильно ждать. Я возьму судьбу в свои руки. Я спасу отца. Во что бы то ни стало.

Когда в спальне вновь зашумели веселые игры, я тихонько выскользнула наружу. Я взяла висящую на крюке у входа тяжелую бурку и накинула на плечи. Сняла со стены лук и колчан отца и закинула их за спину. Я старалась действовать тихо и незаметно, хотя все в доме, кто не спал, участвовали в чапще.

Я прокралась в свою комнату, сняла изящное платье, в котором днем встречала гостей, и переоделась в простую дорожную одежду. Еще пару рубах и штанов я кинула в мешок, оставшийся у меня со времен потешных детских походов с отцом и Нурби. На кухне я захватила несколько кусков валяного масла, мешочек муки и флягу с водой.

Я действовала по наитию, даже не пытаясь продумать, что я буду делать. Все, что я знала – мне нужно как можно скорее отправиться в путь. Если кто-то узнает о моей затее, меня остановят. А я не могла этого допустить. Я должна была спасти отца.

В конюшне альп отца встретил меня тихим ржанием. Я не планировала брать его. Это казалось мне посягательством на что-то святое и запретное. Но в свете фонаря я увидела в глазах животного что-то такое, что заставило меня передумать. Будто бы верный конь взмолился, чтобы я позволила ему помочь. Будто он понимал, что я задумала и тоже хотел спасти своего хозяина. Я быстро оседлала его и вывела во двор. Обычно альп не давался никому, кроме отца, но в этот раз он покорно позволил мне навьючить на него мою поклажу и повести его со двора. Выходя, я увидела на стене конюшни старый кинжал в простых ножнах и, сама до конца не понимая, зачем, повесила его на пояс.

Когда я уже открыла ворота и запрыгнула в седло, со стороны дома послышался шум.

– Кто здесь?

Я обернулась. В едва ли десятке шагов от меня стоял Нурби с факелом в руке. Его глаза расширились, когда он узнал меня.

– Сурет? – выпалил он, и хотел, наверное, сказать что-то еще, а может и броситься ко мне, но я не могла позволить ему сделать это. Я пришпорила коня, и он, поняв мое намерение, с места бросился в галоп, унося меня вперед, в сторону едва начавшего светлеть горизонта.

[1] Уорк – дворянин, рыцарь. Общее название воинского сословия адыгских народов. Уорки служили князю и должны были вместе со своими людьми сопровождать его в военных походах. Они владели землей и крестьянами, из-за чего в русской историографии как правило называются дворянами. Но учитывая жесткий морально-этический кодекс уорков, слово «рыцарь» кажется многим более подходящим.

[2] Джэгуако – бард, трубадур. Певец и сочинитель народных песен, хранитель народной памяти и истории. Поскольку у адыгов не было своей письменности, истории, придания и т.д. передавались через песни, создаваемые и сохраняемые джэгуако.

[3] Пши – князь. Самый высокий титул в адыгской социальной иерархии.

[4] По традиции адыгов и других кавказских народов, дети знатных людей должны были воспитываться в чужой семье едва ли не с рождения. Эта практика называется аталычество. Приемный отец (аталык) должен был воспитать ребенка, сделать из него (нее) достойного мужа или девушку, и после вернуть в родительский дом.

[5] Джэгу – праздник.

[6] Унауты – лишенные прав домашние слуги, по сути рабы.

[7] Гуащэ – княгиня, княжна.

[8] Кунацкая – отдельный дом (комната) в хозяйстве адыгов, предназначенный для приема гостей. Законы гостеприимства предполагали, что гостю нельзя отказать в приеме, более того, ему нужно дать все самое лучшее и защищать его от посягательств. Поэтому дружба с большим числом людей в разных местах была самым верным способом безопасно путешествовать по Кавказу. Такой друг назывался кунаком, отсюда и название помещения.

[9] Джины (черк. жын, адыг. джынэ) – духи, бывают добрые-белые (черк. жынныф1, адыг. джынэфы) и злые-черные (черк. жынф1ыц1э , адыг. джынапцIэ).

[10] Котурны - деревянные туфли-платформы (ходунки) высотой 16-20 см, являвшиеся традиционной парадной обувью высокородных адыгских женщин.

[11] Чувяки – мягкая кожаная обувь без каблука, главная обувь адыгов независимо от пола.

[12] Пшынэ – гармонь.

[13] Тхамада (тамада) – распорядитель праздника, по одной из версий это слово заимствовано в русский из адыгских языков.

[14] Зафак - адыгский танец, который использовался для знакомства молодежи.

[15] Шичепшин – адыгский двухструнный смычковый инструмент.

[16] Камыль – адыгская флейта.

[17] Сано - вино

[18] Адыгская народная песня «Си Пакъ»

[19] Удж - адыгский танец, танцующийся в кругу. Изначально был ритуальным.

[20] Пастэ – адыгское блюдо из пресной пшенной крупы, уваренной до почти твердого состояния. Используется в адыгской кухне вместо хлеба.

[21] Гедлибже – курица, тушеная в сметане. В зависимости от региона курица или готовится отдельно от соуса (либже) или тушится в нем.

[22] Халюж – чебурек с начинкой из адыгейского сыра.

[23] Кумган – кувшин для омовения.

[24] Анэ – трехногий круглый столик-поднос, на котором подавали еду.

[25] Тхашхогухаж (Тхьэшхуэгухьэж) – праздник сбора урожая.

[26] Считалось, что троекратный удар по лемеху отпугивает злых духов, поэтому лемех вешали у входа в дом больного.

[27] Чапщ – лечебный обряд, призванный отпугнуть от больного злых духов и привести к выздоровлению.

[28] Щыблэ – бог грозы, один из главных богов адыгов.