Молот и Гниль

Молот и гниль

"Говорят, ведьма, когда умирает без крика, ещё не всё отдала..." — народная молва.

Лес был холоден, тёмен и неприветлив. Узкая тропа вилась меж голых чёрных деревьев, корявые ветви которых тянулись к серому небу, словно руки утопленников из ледяной воды. Под ногами чавкала слякоть вперемешку с чёрной гнилой листвой; каждый шаг отзывался тихим чмоканьем, будто сама земля пыталась удержать путников, не отпустить дальше. В воздухе стоял запах гнили и дыма. Дым тянулся тонкой струйкой откуда-то с юга — там, в паре вёрст, осталась деревушка, где недавно полыхал костёр. Теперь над обгорелыми кольями, торчащими из земли, витал сизый дымок — словно дух усопшего, не желающего покидать проклятое место.

Двое путников брели по тропе, стараясь не сбиваться в сторону. Первый, невысокий и плотный, кутался в потёртый плащ. Он ступал бесшумно, мягко, как хищник, и даже грязь не слишком хлюпала под его тяжёлыми сапогами. На боку у него висел короткий меч в потёртых ножнах, за спиной — самострел, накрытый тряпицей от сырости. Лицо путника скрывал глубокий капюшон, но даже так было заметно по его осанке и пружинистой походке: этот человек опасен, привык скрываться и выслеживать. Он и сейчас двигался с настороженной грацией волка.

Второй же путник шёл чуть позади и сбоку, повыше ростом и куда худее. Плащ его был распахнут — то ли из-за торопливости шага, то ли потому, что тот не боялся промозглого ветра. На поясе болтался длинный нож, за спиной — старый охотничий лук. Этот то и дело поскальзывался на раскисшей дороге, чертыхался и бурчал под нос. Лицо его, открытое небу, казалось молодым, почти мальчишеским, хотя в самом деле он был ненамного моложе первого. Просто улыбка — пусть и нервная сейчас — не сходила с губ, а глаза поблескивали то озорством, то беспокойством. Он всё время оглядывался по сторонам, но не столько настороженно, сколько с любопытством, словно искал, к чему бы ещё придраться или что прокомментировать.

— Эх, и погодка, — наконец нарушил тишину второй, вытирая рукавом пот со лба, хотя было довольно холодно. — То мороз, то слякоть. Небось ведьмы погодой балуются, чтоб честным людям жизнь мёдом не казалась.

Первый лишь фыркнул в ответ — то ли усмехнулся, то ли просто фыркнул, словно конь. Поднял руку, призывая спутника к тишине. Тот закатил глаза, но умолк, только хлюпанье шагов и стало вновь слышно.

Прошла минута, вторая. Ничего подозрительного, кроме завывания ветра в вершинах сосен и далёкого карканья вороны. Второй путник не выдержал молчания:

— Ну что, Людвиг, услышал, как трава растёт? — усмехнулся он негромко.

— Тихо, — бросил первый коротко. — И не зови меня так.

— А как? — второй издевательски вскинул бровь. — Может, господин охотничий егермейстер?

Первый остановился и обернулся, откинув капюшон. Под ним открылось худое, заросшее щетиной лицо с резкими чертами. Холодные серые глаза сверкнули мрачно.

— Не время для глупостей, Ганс, — тихо сказал он, и голос его, хоть и негромкий, прозвучал угрожающе. — Зови меня так, как договорились.

— Ладно-ладно, брат, — примирительно поднял ладони Ганс, всё ещё ухмыляясь. — Якоб, так Якоб. Чего такой нервный? Пусто вокруг.

Якоб огляделся ещё раз и снова натянул капюшон. Пусто ли? Кругом лес, голые стволы, ни души. Но тревога, словно невидимый туман, стлалась между деревьев. Он чувствовал кожей, как что-то не так. Может, обыкновенный страх — тот самый, что сидит в каждом, кто видел пепелище ведьмовского костра. А может, и вправду лес дышал чем-то чужим, скверным.

Ганс догнал товарища, пошёл рядом. Некоторое время они шагали молча. Лишь спустя десяток минут Ганс не выдержал:

— Вот что, Якоб... — начал он осторожно, вглядываясь в скрытое капюшоном лицо спутника. — Ты же знаешь, я человек простой, нервов не железных. Если тебе чудится неладное — поделись, а? А то, может, развернёмся, ну их к чёрту эти вылазки...

Якоб не ответил сразу. Он словно прислушивался к лесу, к каждому шороху. Только когда они вышли на небольшую полянку, где под снегом жухлая трава проседала под ногами, он произнёс негромко:

— Помнишь, что болтали в Корбе, на постоялом дворе?

Ганс поёжился. Ещё бы не помнить. Тогда, три ночи назад, им посчастливилось переночевать под крышей — случай редкий. Корб был крохотным городком на границе княжества, но стены у него крепкие, да и стража не слишком придирчива: за пару медяков впустили, не спрашивая лишнего. Там, в общей зале трактира, среди шума голосов, они и услышали страшные вести. Ганс, любопытный до сплетен, быстро сошёлся языками с каким-то купцом из Вюрцбурга, тот и рассказал, блестя масляными глазами, что творится в округе.

— Про ведьм в Бамберге? — пробормотал Ганс, словно опасаясь, что их подслушает кто-то, кроме вороны над головой.

— И про них, — кивнул Якоб, переступая через полусгнивший ствол, перегородивший тропу. — Но главное — про мертвецов.

Ганс охнул, споткнувшись об корень. Он быстро перекрестился, что выглядело несколько комично — широким жестом, будто он отмахивался от назойливой мухи.

— А, та чушь... — негромко пробормотал он, однако в голосе прозвучали нотки неуверенности. — Будто бы мертвецы восстают? Ну, мало ли что пьяные купцы наболтают. Времена теперь, сам знаешь, какие. То шведы нагрянут, то чума нагрянет, вот и болтают лишнего с перепугу.

Якоб промолчал, лишь глянул пристально из-под капюшона. Гансу стало не по себе под этим взглядом, словно насквозь холодом прошило.

— Говорили это не только купцы, — тихо сказал наконец Якоб. — В соборе проповедь была. Якобы по округе нечисть бродит, могилы разрыты... "Чума мертвецов", так и назвали.

— Проповедь, — фыркнул Ганс, стараясь улыбнуться, но выходило кривовато. — Они и не то наговорят, абы народ в узде держать. "Покайтесь, грешники, а то мертвецы сожрут ваши души!" — он взмахнул руками, изображая священника, вещающего с кафедры, и негромко хихикнул.

Якоб не разделил веселья. Он остановился у края поляны, где тропа вновь ныряла под тёмные своды елей.

— Не знаю, что думать, — признался он негромко. — Может, и нагнетают страху. А может... сам подумай, Ганс. Сколько сёл пусто стало за последний год? Чума, войны, охота на ведьм... Смертей — как грибов после дождя. А где смерть ходит рядом, там почва для скверны удобрена.

Последнее слово он выдохнул почти шёпотом, и пар от дыхания повис в воздухе словно маленькое облачко. Ганс поёжился и подтянул полы плаща поближе.

— Да ну тебя, — пробормотал он. — Скажешь тоже... Скверна. Это ж сказки бабки Гертруды. Ей-богу, Якоб, не узнаю я тебя. Ты раньше вроде не такой пугливый был.

Якоб усмехнулся одними губами:

— Осторожный — не значит пугливый. Если вокруг волки, разумный человек ружьё заряжает, даже если не видит их. А тут... — Он осёкся и снова прислушался.

Теперь и Ганс вытянул шею, насторожился. Казалось, где-то далеко, за стеной деревьев, слышался крик. То ли звериный визг, то ли человеческий вопль, донесённый ветром. Спутники замерли.

— Слышал? — шепнул Ганс через несколько секунд молчания, когда всё стихло.

— Ветер, — так же тихо отозвался Якоб, но сам до конца не верил. — Или ... Ладно, идём быстрее.

Они снова двинулись в путь, уже без разговоров. Через некоторое время Ганс, отдышавшись после быстрого шага, снова пробормотал:

— Всё одно чепуха. Ну да, костры горят, ну да, народ перепуган. А кто в такие времена не перепуган? Вот и мерещится им разное. Помнишь старую Марту из Герсдорфа? Та ещё лет десять назад всем рассказывала, будто покойный муж к ней по ночам ходит, спрашивает, где пиво спрятано. Так что же, тоже чума мертвецов? Куда там.

Он покачал головой, ожидая поддержки от товарища, но Якоб шагал, глядя под ноги, и будто не слышал. Тогда Ганс снова заговорил, не в силах выносить тишину:

— Уж сколько раз твердили миру... — насмешливо провозгласил он, подражая учительскому тону. — Не хороните близко к болотам! Вот вам и могилы разрытые. Барон Иоганн, говорят, поскупился на нормальное кладбище, велел всех за деревней хоронить, прямо на трясине. Ну болото парочку гробов и выплюнуло наружу, а крестьяне — о, нечисть полезла! — Ганс хохотнул, но смех вышел гулким и странно одиноким среди деревьев. Он быстро умолк, сам не свой. — Слышал же, наверное, ту историю? Да весь тракт о ней гудел два месяца назад.

— Слышал, — отозвался Якоб после паузы. — Только помнится мне, барона того потом самого едва не сожгли.

— А, ну да... — Ганс крякнул. — Будто его мать родную околдовали. Тоже бабьи сказки.

— Сказки... — протянул Якоб. — Однако людей-то не вернёшь. Ни тех, кого на костёр, ни тех, кого волки утащили, ни тех, кто от меча солдатского полёг.

Ганс промолчал. Ветер донёс до них новый запах — едкий, горьковатый. Знакомый запах.

— Слушай, а костёр тот... уже далеко ведь, а дымом тянет, чую, — Ганс поморщился, поднимая ворот плаща повыше к носу. — Брр, терпеть не могу запах горелого мяса.

Якоб смерил глазами низкое серое небо между вершинами деревьев:

— Ветер поменялся. Теперь с юга. Вот и несёт.

— Эх, — Ганс сплюнул в грязь. — Эти блюстители веры совсем озверели. Каждый месяц где-нибудь костёр. Вон, неделю назад троих в Штайнберге разом спалили. Говорят, одна из ведьм до последнего молча горела. Ни крика, ни стона.

Он произнёс это будто небрежно, но голос сорвался на последнем слове. Якоб бросил быстрый взгляд на товарища:

— Ещё скажи — небось не всё отдала.

Ганс сморгнул, отводя взгляд в сторону:

— Да так и говорили бабы в Штайнберге. Что, мол, коли ведьма молча горит, значит, дьяволу душу продала или проклятие на всех нас бросила, что-то приберегла, не раскололась, значит. Чушь, конечно... просто язык от страха отнялся, бывает ведь...

— Бывает, — эхом откликнулся Якоб, но без уверенности.

Они пересекли очередной овраг по шаткому бревну. Внизу, меж камней, чернел тонкий ручей. Вода в нём почти застыла, лишь изредка блеснёт отражённым серым светом. Лес вокруг казался всё глуше. Близился вечер, хотя солнца не видно — оно садилось где-то за тучами, окрашивая запад краской пожара. Небо там, между деревьями, чуть прояснилось, отливая зловещим багрянцем.

Ганс первым ступил на берег и подал руку Якобу, хотя знал, что тот и сам отлично спрыгнет. Просто хотелось вновь заговорить, отвлечься от тревожных мыслей.

— Вот вспомнишь всех ведьм сожжённых, так и правда жуть берёт, — проговорил он, надсадно кряхтя для вида, будто помогая Якобу слезть. — Я ведь жену кузнеца Грету знал, которая в мае на костре пошла. Ничего баба была, торговалась только зло, вот мужики и настучали на неё, сглаз мол, корова у соседа издохла... и всё, как не было её. А её малой, Фрицелю, теперь сиротой мыкается. Думаешь, от такого зрелища парнишка умом не тронется?

Якоб, спрыгнув, бросил взгляд на Ганса:

— Ты ж и настучал, слыхал я.

Ганс покраснел, даже через дорожную грязь на щеках было видно, как заливается краской. Он выдохнул пар через ноздри:

— Был грех... — пробормотал хмуро. — Да откуда мне... Они все тогда на неё гнали. Я что, лучше других? Али мне свою шею под топор подставлять за ведьму?.. Ладно, не смотри так. Чего уж теперь...

Они двинулись дальше, и некоторое время слышалось только их дыхание да шорох плащей о ветви. Ганс угрюмо молчал, сам напросился на неприятное воспоминание. Якоб тоже не проронил ни слова, но казалось, стал ещё хмурее. Воспоминания у обоих были тяжёлые — у каждого свои.

Постепенно лес вокруг редел. Тропа вела на пригорок, с которого должно было просматриваться небольшое селение, что стояло на тракте. Путники заранее свернули, чтобы обойти его стороной: лишние глаза ни к чему. Да и кто знает — вдруг в деревне смута или того хуже, чума. Не хватало ещё с людьми лихими повстречаться.

По мере того, как деревья редели, запах дыма усиливался. Теперь явственно пахло гарью, палёной шерстью и ещё чем-то сладковато-тяжёлым. Ганс морщился и теребил медный крестик на шее, который извлёк из-под рубахи. Якоб молча перебросил самострел со спины в руки, на всякий случай, хоть болт в него вставлять не стал.

— Там, смотри... — шёпотом произнёс Ганс, кивая вперёд.

Между чёрных стволов стали видны серые столбы дыма. Не один костёр — несколько. Может, дома горят? Или пепелище ещё дымится? Якоб жестом приказал Гансу пригнуться и замедлил шаг. Они пошли крадучись, стараясь ступать по камням и буграм, избегая жидкой грязи.

Наконец, выбравшись к опушке, оба улеглись на пузо под густой елью и выглянули. Впереди, в полусотне саженей, открывалась печальная картина. Там была деревня, точнее то, что от неё осталось. С десяток покрытых соломой крыш виднелись за бревенчатым частоколом. Над тремя хатами поднимались столбы дыма — эти дома горели совсем недавно или еще тлели. В воротах частокола чернела громада телеги или повозки, опрокинутой набок. Ни одного человека не было видно, не слышно ни криков, ни плача — мёртвая тишина.

— Что за... — начал было Ганс шёпотом, но осёкся. В горле пересохло от внезапной тревоги.

Якоб нахмурился. Это селение не походило на обычное место казни ведьм. Там, где жгут колдунов, обычно собирается народ, суета, солдаты или стража. Да и жгут ведьм не в самих деревнях — чаще на отдельном поле или холме вне селения, чтобы пожар не перекинулся. А здесь похоже, что саму деревню выжгли.

Ганс тоже переваривал увиденное. Он перевёл взгляд чуть в сторону и замер, схватив Якоба за локоть. Тот проследил глазами: недалеко от околицы, на выжженном пустыре, виднелось несколько чёрных столбов с перекладинами — виселицы. И на одной точно что-то болталось, похожее на тело. Может и на других тоже.

— Вешали, потом жгли, — еле слышно выговорил Ганс. — Такого не бывает...

— Бывает, — возразил Якоб таким тоном, будто речь шла о дожде. Но и сам он понимал, что картина неладная. — Может, разбойники. Или солдаты мародёрствовали.

— Нет... Вон, смотри: это ж баба, — Ганс указал на виселицу, где разглядеть можно было длинные обгорелые космы, свисающие с чернеющей головы. Тело не шевелилось. — Ведьмина охота была. Да только почему трое хат сожжены? Остальные вроде целы.

Они ещё немного полежали, прислушиваясь. Ни звука, кроме треска тлеющего дерева. Ни души живой, и даже птицы не слыхать — видно, напуганы были пташки.

Якоб тихонько пополз назад, Ганс за ним. Отползли так с десяток шагов в заросли.

— Пойдём, — шёпотом сказал Якоб. — Обойдём лесом. Не нравится мне это.

— Ещё бы, — Ганс сел и старательно отряхивал пузо и колени от налипшей сырой хвои. — Ни одной живой души. Страшнее, чем стая волков. Может, там болезнь? Или кара господня. Сгинем ещё ни за грош.

Якоб кивнул. По правде, ему тоже не терпелось уйти подальше от этого места. Опять же, обход через лес — безопаснее, чем по тракту, даже если крюк выйдет на лишний час.

Спутники поднялись, держа шаг быстрый, но осторожный. Теперь они двигались почти бесшумно, стараясь не задеть лишнюю ветку, не хрустнуть. Деревня оставалась по левую руку, в отдалении между деревьев виднелись временами кусочки пепелищ или соломенных крыш. Кругом — никого.

— Якоб, — тихо окликнул Ганс спустя несколько минут. — Ты ведь тоже это чуешь? Вонь эту...

Якоб сжал зубы. Чуял, ещё как. Запах дыма перемешивался теперь с ещё более отвратительным духом — сладковатым, трупным. Тот самый запах, что часто бывал на поле боя или на скотном дворе, когда зарежут свинью и промоют кишки. Только здесь он был ещё горше из-за гари. Такое могло быть, если горело мясо — человеческое или животное, не важно. Видно, не всех ведьм на кострах сожгли — кого-то просто порубили и бросили в огонь прямо в хатах, авось заразу тоже спалили бы.

Ганс сплюнул и начал было креститься, да остановился, видимо решив, что шорох лишний. Он явно хотел что-то сказать ещё, но Якоб вдруг замер и поднял кулак, подавая знак остановиться. Прислушался.

Где-то впереди, совсем рядом меж елей, послышалось тихое ржание. Лошадь? Якоб медленно приподнял арбалет, готовый вскинуть и выстрелить, если что. Ганс тоже вытащил нож из ножен, другой-то оружи́ны не было.

Меж деревьями в сумерках мелькнуло движение. Якоб различил серое пятно — круп животного. Он выдохнул с облегчением: просто лошадь, причём без всадника, судя по всему, бродит сама по себе.

Но радость была преждевременной. Лошадь и правда появилась между двух сосен в десятке шагов от них. Спутники инстинктивно присели. Лошадь была тёмно-бурая, почти чёрная от копоти, грива свалялась. На крупе и боках виднелись следы ожогов и глубоких ран — словно её резали саблей или пиками и прижигали металлом. Ногами она ступала медленно, шатаясь, будто выбивалась из сил. Поводья волочились по земле, стремя пустое качалось под брюхом.

Якоб осторожно опустил арбалет. Стрелять не имело смысла — животина явно была при смерти и не представляла угрозы. Ганс всхлипнул тихо:

— Бедная скотина... Откуда она... Не из деревни ли?

Лошадь остановилась. Её уши дёрнулись, чуя людей. Но вместо того чтобы шарахнуться или подойти, как бывает с оставленным конём, животное лишь застыло, опустив голову. Плечи её содрогнулись, раздалось странное хриплое ржание. И вдруг конь повалился на передние ноги, затем боком мешком рухнул на землю.

— Чёрт! — вырвалось у Ганса. Он бросился было вперёд — жалость пересилила осторожность. — Она ещё жива, добить бы, чтоб не мучилась...

— Стой! — одёрнул шёпотом Якоб, но товарищ уже подскочил к бедному животному.

Лошадь дёрнулась на боку, пытаясь встать, в её глазнице что-то блеснуло. Ганс выхватил из сапога нож поудобней — длинный охотничий нож — и склонился к шее коня, явно намереваясь перерезать горло, чтобы оборвать муки.

Якоб медленно подошёл следом, озираясь: шум мог кого-то привлечь, хотя кого теперь...

Ганс занёс нож. Конь вдруг дёрнул головой, скаля жёлтые зубы, и неожиданно быстро рванулся. Задние ноги судорожно ударили, чуть не задев Ганса. Он отскочил с проклятием. Лошадь же, лежа на боку, выгнулась дугой, хрипя и вздыхая. И тут Якоб увидел нечто, отчего сам чертыхнулся и отпрянул: по брюху лошади, по вспоротой ране кишки выползали наружу, пар поднимался, а внутри копошилось что-то белёсое... черви? Но черви не сразу заводятся, это надо день-другой, а то и больше.

— Отойди! — крикнул Якоб, забывшись, и вскинул самострел.

Ганс, ошалело глядя на корчащегося коня, попятился. Щёлкнула тетива, болт с глухим стуком вошёл прямо в голову лошади, под ухо. Дёрнувшись напоследок, животное затихло, раскинув ноги.

Тишина повисла звенящая. Только треск где-то далеко.

Ганс обернулся к Якобу с разинутым ртом:

— Ты чего, очумел?! Она же и так помирала... Зачем?

Якоб не сразу ответил. Он приближался медленно, держа ещё дрожащий от выстрела арбалет. Остановился у туши. Лошадь точно была мертва. Из раны на голове текла тёмная кровь. Но Якоб не отводил взгляда от брюха.

— Смотри, — только и сказал он хрипло.

Ганс перевёл взгляд и едва не попятился снова: из брюха дохлой лошади продолжали выползать толстые белые черви. Нет, не черви... пальцы? Маленькие бледные пальцы, перепачканные кровью и слизью, вылезали из зияющей вспоротой раны, тянулись наружу. Вот показалась кисть, затем вся рука по локоть...

Ганс ошалело заморгал. Рука была человеческая, детская на вид, судорожно шевелила пальцами, будто ищет опору. За ней начала медленно протискиваться худое плечо, голова... Показалось грязное, трупно-серое личико мальчика, лет десяти. Волосы липкие от лошадиной крови. Глаза закрыты. Тельце сползало из брюха коня на траву, как новорождённый младенец из чрева матери — вот только это рождение повергало в ледяной ужас.

Ганс взвыл, перекрестился, попятился. Якоб тоже попятился, перехватывая арбалет словно дубинку. Мальчик выпал наружу полностью и лежал неподвижно у окровавленной туши. Не подавал признаков жизни, да что там — разве это жизнь? Это ж мертвец...

— Господи помилуй... — просипел Ганс. — Что за дьявольщина...

Не успел Якоб ответить, как мальчик дёрнулся. Резко, конвульсивно. Его тело выгнулось на земле, рот раскрылся, и из горла вырвался стон — протяжный, полный боли и ненависти, нечеловеческий. Глаза существа распахнулись. Белки с желтоватым оттенком, зрачки мутные. Живой ребёнок не мог бы пережить такого.

Мертвец зашевелился, вставая на четвереньки. Его руки дрожали, пальцы скрючились в когти. Он поднял голову, уставившись прямо на людей невидящими глазами.

Ганс уже стоял за спиной у Якоба, дрожа так, что зубы стучали. Якоб сам застыл, прижав спину к шершавому стволу сосны, не спуская глаз с ожившего мертвеца. Болтов для арбалета больше не было под рукой — колчан остался за спиной, куда сейчас не дотянуться. Да и трезвый ли смысл стрелять? Мёртвого не убьёшь. Но надо же что-то делать, бежать или драться?

Мальчик-мертвец издал ещё один звук, похожий на плач, и сделал неуверенный шаг на четвереньках вперёд. Его голова дёргалась судорожно, как у сломанной марионетки. Изо рта капала тёмная жидкость.

— Назад, назад... — шептал Ганс, таща Якоба за плечо. — Пошли, уйдём... Это демон, демон! Нечистый!

Якоб пятился, стараясь не делать резких движений. В руке он сжимал арбалет за середину, готовый, если что, ткнуть им как дубиной или хотя бы бросить.

Мертвец же, встав наконец-то на неуверенные ноги, покачнулся. Он раскрыл рот в беззвучном крике или зевке, из горла хрипело. Затем вдруг резко сорвался с места, рванулся к ним, вытянув перед собой окровавленные руки.

— Беги! — выкрикнул Якоб и отшвырнул бесполезный уже арбалет прямо в ожившего мальчишку.

Оружие угодило тому в грудь, сбивая немного траекторию. Мальчик-мертвец издал хриплый звук, но не остановился. Тогда Якоб выхватил из ножен на поясе короткий меч. Ганс метнулся за его спину, словно приклеился.

Разум кричал — лучше бежать. Но мертвец двигался быстро, быстрее, чем казалось возможным, и если сейчас повернуться к нему спиной — вцепится в загривок, повалит. Надо хотя бы ударить сначала.

Мальчик бросился прямо на Якоба, рот раскрыт, грязные пальцы тянутся к горлу. Якоб со стоном отвращения взмахнул мечом, вкладывая всю силу. Клинок рассек воздух со свистом и вошёл в шею мертвеца, практически отсёк голову. Тело маленького противника отбросило вбок, оно свалилось на землю, голова держалась на обрывке плоти.

Но и это не остановило ужаса. Мальчик всё ещё шевелился, хотя уже не вставал: руки царапали грязь, ноги дёргались. Из перерубленной шеи хлестала чёрная кровь. Глазами мертвец хлопал, рот беззвучно открывался и закрывался, точно пытался ещё что-то сказать или прокричать.

Ганс кричал — бессвязно, визгливо, отступая прочь. Якоб стоял, тяжело дыша, не отводя глаз от бьющегося в последних конвульсиях тела. Он держал окровавленный меч наготове, но второй удар не понадобился: через несколько мгновений мертвец затих, раскинув конечности по земле, будто нелепая выброшенная кукла.

Повисла тишина, в которой слышалось только собственное сердцебиение. Якоб опёрся спиной о ствол, чувствуя, как подгибаются колени. Рука с клинком дрожала. Ганс, наконец, перестал орать и схватился за ствол другой сосны, согнулся — его тошнило.

— Матерь божья... — простонал он между рвотными спазмами. — Что это... что мы...

Якоб поспешно вытер клинок об сырую траву и вложил в ножны. Затем подошёл к Гансу, оглядываясь: вроде больше никого. Лошадь мертва, мальчишка... тоже снова мёртв. Никаких новых шорохов.

— Тише, тише... — пробормотал Якоб, положив дрожащую руку на плечо спутника. — Уходим. Скорее.

— А-а... — Ганс всхлипнул, отрываясь от дерева, вытирал рот рукавом. — А может, ещё кто... кто-нибудь... там...

Он кивнул на тушу коня и лежащее рядом маленькое тельце. Якоб стиснул зубы.

— Уходим, — повторил он резко. — Быстро. Пока ещё кто не явился.

Ганс, пошатываясь, побрёл за ним, всё ещё глотая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Якоб нагнулся, подобрал с земли арбалет и свой единственный болт из черепа коня, выдрал со скрипом. Оружие он повесил за спину, хоть тетива и намокла теперь в крови. Потом на миг замешкался: сорвал с шеи собственный оберег — небольшой медальон с изображением Святого Губерта, покровителя охотников. Быстро прошептал дрожащими губами молитву, перекрестился и кинул медальон на окровавленный труп мальчика. Пусть святой оберегает его душу, если та ещё есть, или отпугнёт нечистое, что возвратило его.

Ганс смотрел на это, тяжело дыша, но ничего не сказал. Только прикрыл глаза на миг, тоже шепча молитву.

Через минуту они уже мчались прочь, вглубь леса, не разбирая дороги. Бежали, спотыкаясь о корни, хлещущие ветви, падая и вновь поднимаясь. Страх гнал их, холодный животный страх, какого оба не ведали со времён, когда по их следу гнались люди с собаками. Да что там люди — люди теперь казались нестрашными, родными по сравнению с тем, что таилось в гиблых местах.

Лишь отбежав добрую сотню саженей, они перевели дух на очередной поляне. Смеркалось окончательно. Ганс, отдуваясь, прислонился к стволу дерева, глотая воздух. Якоб тоже дышал, как загнанный волк.

— Это... и есть... та самая... чума? — выдавил Ганс, когда смог говорить. Он даже не пытался строить привычную усмешку — голос сорван, полон ужаса.

Якоб ничего не ответил. Он смотрел, как сгущаются сумерки между деревьями. Где-то далеко снова прокричала птица — хрипло, протяжно. "Как тот мальчишка стонал," — невольно подумалось ему. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение.

— Что теперь? — шёпотом спросил Ганс, подходя ближе. Он опасливо озирался по сторонам. — Может, обратно, в Корб? Людей предупредить бы... Или к тракту, да с первым же обозом на юг, подальше отсюда...

Якоб молчал. В голове его гудел рой мыслей. Предупредить... Кого? И кто им поверит? Двух оборванцев кто слушать станет? К тому же, если поверят — ещё решат, что это они колдовством маются. Мигом на костёр. Нет уж. Да и куда бежать? Чума ли это нечистая, проклятие ли — кто её разберёт, но если начало положено тут, в этих краях, то вряд ли где безопасно.

Он вздрогнул, когда Ганс тронул его за руку. Якоб машинально потянулся было к клинку, но одёрнул себя. Ганс смотрел на него снизу вверх тревожно.

— Якоб... Слушай, может, ну его всё к чертям? Помнишь старого Курта из Брюккена? Он звал меня в Рейхсвальд, в охрану к караванам. Сказал, для двоих дело найдётся. Пойдём туда? Там тебе не дикий лес, торговые города — люди живут по своим порядкам, вольные... Давай бросим эти места.

Якоб смотрел мимо Ганса, туда, где между ветвями ещё виднелось зарево оставленной деревни. Небо в той стороне было бурым, словно копоть застилает зарю. Он представил себе тех, кто устроил расправу — неужели инквизиторы? Или солдаты с войны, забредшие? Или эта напасть с мертвецами уже и на сёла кидается, безо всяких ведьм?

— Бросим... — тихо повторил он. — А если оно следом пойдёт? Если это не в одном месте? От чумы разве убежишь? Она как ветер — везде найдёт.

Ганс замотал головой:

— Так-то чума, а эта дьявольщина... Может, ещё задавить её можно, пока не разрослась. Я, конечно, не святой, но такие штуки — дело попов и рыцарей, а не наше. Мы что, герои какие?

Якоб криво усмехнулся в темноте. Герои... Они — пара браконьеров, бродяг, у которых за душой только грехи да шкура своя, которую бы сохранить. Разве они станут спасать мир? Смешно и подумать.

— Нет, не герои, — хрипло согласился он. — Вот и пойдём своей дорогой. Для начала надо ночью пересидеть где-то, а на рассвете двинем в Корб. Там видно будет.

Ганс часто закивал, радуясь этому решению. Ночевать, правда, лучше б подальше отсюда — но куда деваться, не идти же в ту вымершую деревню. Придётся тут, в лесу, развести костерок, поочерёдно посторожить. Только бы дождь не пошёл.

Пока Ганс размышлял об этом вслух, Якоб вдруг подумал, что тихий голос на ветру снова доносит отдалённые стоны. Или кажется? Лес обступал их чёрной стеной, с каждой минутой темнел. В этих тенях теперь чудилось движение повсюду. Но возможно, то лишь игра воображения после пережитого кошмара.

— Главное — дожить до рассвета, — пробормотал он себе под нос, и сам не понял, то ли молитву сказал, то ли просто констатировал факт.

— Чего? — переспросил Ганс, прислушиваясь.

— Ничего, — отмахнулся Якоб. — Всё, пошли искать место, пока совсем темно не стало.

Они двинулись прочь с поляны, прочь от зловещего места. Темнота сгущалась за их спинами, и казалось, сама ночь гналась за ними по пятам.