Монгол

Монгол проснулся не от холода, а от тишины.
Она была не тишиной ночи, а чем-то другим. Как будто даже сверчки забыли свои слова.
Солнце не встало — оно просто было. Как будто так было всегда. Как будто оно нарисовано.
— Снится? — спросила юрта.
Он не ответил. Юрта знала. Она всегда знала.

Время тянулось между пальцами, как конский волос. Монгол сидел у входа, глядя, как стоит солнце. Оно впервые казалось ему подозрительным. Подозрительно неподвижным. Подозрительно круглым. Подозрительно желтым. Обычно солнце не вызывает подозрений — разве что у слепых или мертвых. Значит, подумал Монгол, я немного слеп или немного мертв.

Лошадь у юрты моргнула, и что-то неестественное было в этом моргании — как будто оно произошло по чьей-то команде. Монгол поймал себя на странной мысли — ему показалось, что он точно знает, когда она моргнет в следующий раз.

«Раз, два, три, четыре, пять...» — сосчитал он про себя.
Лошадь моргнула.
«Раз, два, три, четыре, пять...»
Лошадь моргнула.

У Монгола по спине пробежал холодок. Он встал, подошел к животному, погладил его по морде.

— Ты настоящая? — спросил он шепотом.

Лошадь посмотрела на него влажным коричневым глазом. В этом глазу отражалось солнце — такое же неестественно круглое и неподвижное, как на небе. Монгол заглянул в этот глаз глубже и увидел в нем свое отражение, смотрящее на лошадь, в глазу которой отражается он сам, смотрящий на лошадь... и так до бесконечности, как два зеркала, поставленные друг напротив друга.

— Раз, два, три, четыре, пять, — сказал он вслух.

Лошадь моргнула.

Монгол отступил на шаг. Потом еще на один. Потом повернулся и быстро пошел в степь. За спиной осталась юрта, лошадь и желтый круг в небе, похожий на пуговицу, пришитую к синей ткани.

Трава под ногами была слишком правильной. Каждый стебель — одинаковой высоты. Каждый изгиб — безупречно скопирован с соседнего. Монгол наклонился и сорвал один стебель. Посмотрел на него. Сорвал еще один в метре от первого. Сравнил. Они были идентичны, как две капли воды.

«Так не бывает», — подумал он. Но откуда ему знать, как бывает? Он прожил в степи всю жизнь. Вернее, столько, сколько себя помнил. А сколько он себя помнил?

Монгол остановился. Попытался вспомнить вчерашний день. Вспомнил, как проснулся, как доил кобылицу, как смотрел на солнце... Нет, это было сегодня. А вчера? Вчера он тоже проснулся, доил кобылицу, смотрел на солнце... Монгол нахмурился. Образы в его голове накладывались друг на друга, как стопка прозрачных рисунков. Вчера, позавчера, неделю назад — все было одинаковым. Как трава под ногами.

Вдалеке показалась фигура. Человек шел по степи, прямо к Монголу. Это был старик с посохом — тот самый, который приходил... когда? Вчера? Год назад? Монгол не мог вспомнить.

— Ты опять здесь, старик? — спросил Монгол, когда тот приблизился.

— А где же мне быть? — ответил старик с улыбкой, обнажившей десны без единого зуба. — Степь везде. И нигде.

— Что это значит?

— Это значит то, что значит.

Старик опустился на траву, скрестив ноги. Монгол сел напротив. Они смотрели друг на друга. Монгол заметил, что борода старика не шевелится на ветру. Потому что ветра не было. Ни малейшего дуновения. Как если бы воздух был нарисован.

— Ты видишь солнце? — спросил Монгол.

— Смотрю на него каждый день.

— И каким ты его видишь?

— Таким, какое оно есть.

— А каким оно должно быть?

Старик молчал. Его глаза — две черные бусины — смотрели сквозь Монгола, как будто тот был сделан из стекла.

— Я не помню, — вдруг сказал Монгол. — Не помню, каким должно быть солнце. Не помню вчерашний день. Не помню, когда встретил тебя в первый раз.

— А кто сказал, что был первый раз? — ответил старик.

Монгол почувствовал, как внутри него что-то сжимается. Тревога, похожая на холодную змею, поползла по позвоночнику вверх.

— Ты говоришь загадками, старик.

— Я говорю правду. Это мир говорит загадками.

Монгол посмотрел на небо. Солнце не сдвинулось ни на миллиметр. Желтый круг, застывший в синеве.

— Что-то не так с миром, — сказал Монгол. — Что-то не так со мной.

— А кто сказал, что есть разница? — спросил старик и растворился в воздухе, оставив после себя лишь смутное воспоминание, похожее на сон.

Монгол моргнул. Раз, два, три, четыре, пять. Степь перед ним была пуста, как будто старика никогда не было. Может быть, его и правда не было? Может быть, это был мираж, созданный усталым сознанием?

Но почему тогда он чувствовал такую тревогу? Почему сердце билось так, будто хотело выпрыгнуть из груди?

Монгол встал и пошел обратно к юрте. С каждым шагом он все больше убеждался, что шел по своим же следам. Но это было невозможно — он точно шел в другую сторону. Если только степь не замкнулась в кольцо. Если только сама реальность не была закольцована.

Войдя в юрту, Монгол лег на кошму и закрыл глаза. Может быть, если он уснет, то проснется в настоящем мире? В мире, где солнце движется по небу, где трава разная, где лошади моргают когда хотят, а не через равные промежутки времени?

Сон не шел. Монгол лежал с закрытыми глазами и слушал тишину. Она стала еще глубже, еще тяжелее. Как будто кто-то выключил звук в мире.

— Снится? — снова спросила юрта.

И на этот раз Монгол ответил:

— Не знаю. Но если это сон, то кто его видит?

Юрта промолчала. Она не знала ответа. Или знала, но не хотела говорить.

Монгол открыл глаза. Солнце смотрело на него через дымовое отверстие юрты — все такое же неподвижное, все такое же подозрительно круглое. И в этот момент Монгол осознал, что не помнит ночи. Он помнил множество одинаковых дней, но ни одной ночи.

Когда солнце садилось? Когда всходила луна? Когда на небе появлялись звезды?

Он не мог вспомнить. Потому что этого никогда не было.

«Мир вокруг меня фальшивый», — подумал Монгол. И как только эта мысль оформилась в его голове, он почувствовал, как юрта вздрогнула. Как будто сама степь отреагировала на его мысль. Как будто что-то большое и невидимое заметило его пробуждение.

Монгол сел на кошме, обхватив колени руками. Он не знал, что будет делать дальше. Но знал, что не может продолжать жить как раньше. Не теперь, когда заметил трещину в реальности.

Снаружи лошадь моргнула.
Раз, два, три, четыре, пять.