Монисто для призрака

Тёплым летним вечером Мишка и Генка, два закадычных друга, шли знакомой лесной тропой на фестивальную поляну. Фестивальной её называли потому, что местная молодёжь частенько устраивала там разные тематические вечеринки и игры. В этот раз друзья пробирались к заветной поляне, чтобы втихаря подсмотреть, как их одноклассницы будут водить там русалочий хоровод.

Юные девы-девятиклассницы уже чувствовали себя неотразимыми и активно играли в женское колдовство, и время было для этого самое подходящее — дни большого солнца и самых коротких ночей.

Вокруг сгущались сумерки, под плотными кронами смешанного леса всегда темнеет быстрее. Мальчишки прибавили шагу. Где-то впереди им послышались женские голоса. Что они пели или говорили — было не разобрать, но голоса точно были женские.

Генка вытащил из кармана куртки мобильный телефон и начал что-то высматривать на синем экранчике.

— Ну ты нашёл время в мобильник пялиться, — заметил Мишка. — Лучше под ноги гляди.

— Да я будильник проверяю, на всякий пожарный, а то вдруг не сработает? А я такую фичу задумал... Представляю, как будут визжать девчонки, когда на рассвете мой мобильник петухом заорёт! — ответил Генка и довольно захихикал.

— Нет на тебя моей цыганской прабабки, — отозвался Мишка, усмехаясь, — она бы тебе уши надрала за такие шуточки над барышнями.

И тут вдруг прямо над головами ребят пронеслась большая чёрная птица. Она тихо скрипнула и исчезла среди деревьев. Генка сильно вздрогнул, чуть не выронил из рук мобильник и тут же споткнулся о корневище, торчавшее из земли поперёк тропинки.

Мишка громко матюкнулся и подхватил друга под локоть. Мальчики замерли. Всё вокруг вдруг затихло, стало как-то странно беззвучно и недвижимо. Мальчишкам стало не по себе. А через несколько секунд так же неожиданно снова возникли запахи леса и шум листьев над головами.

— Вот это чо щас было, а? — спросил насторожённо, вполголоса, Мишка. — И чо за хрень тут летает? Никогда раньше такого не видал.

— Не чокай, — поправил друга Генка. — Не знаю, я тоже таких птиц никогда здесь не видел. У нас в лесу, вроде, совы есть и филины. Филины — они здоровые, почти метровой величины бывают. Может, мы филина спугнули?

— А разве они днём летают?

— Так сейчас уже вечер, темнеет вон уже... Значит, летают, — здраво рассудил Генка. — Ты голоса слышал? Вроде, девчачьи...

Мишка согласился, что голоса, которые доносились из глубины лесной чащи, вроде да, девчачьи. Значит поляна уже близко и дальше надо идти тихо, чтобы не обнаружить себя.

Протопав ещё минут десять, друзья увидели мутные просветы среди тёмных деревьев. Поляна просматривалась впереди, но только на ней никого не было. Хотя женские голоса, невнятные и глухие, доносились именно оттуда. К ним добавились такие же глухие мужские голоса, потом вдруг заиграла гитара и цыганский хор затянул :"Ка-а-аёнэ, ромалы...". Хор сменил рокот мотора грузовой машины. Невидимый грузовик то приближался к поляне, то отдалялся от неё. Всё это было непонятно, странно и как-то недобро.

Мальчики прислушивались, пытаясь разобрать, что же там происходит. И тут вдруг оглушительно звонко застрекотал невидимый пулемёт...

Ребята на мгновение оцепенели, а потом, не сговариваясь, бухнулись в траву и закрыли руками головы. И всё стихло.

Мишка первым поднял голову и прислушался. В вышине мягко шелестели листья, было слышно, как жужжат комары. Когда первый страх отступил и дыхание снова стало ровным, ребята заговорили громким шёпотом. Генка предложил немедленно возвращаться домой и рассказать всё полицейским. А Мишка начал уговаривать друга немного подождать, послушать, да, в конце-то концов, попробовать пробраться к поляне и посмотреть, что там творится.

На самом деле, Генку тоже распирало любопытство. И хотя страх ещё напоминал о себе мелкой дрожью внутри, под рёбрами, Генка дал себя уговорить. Распластавшись в траве, мальчишки осторожно поползли вперёд.

В небе поднялась яркая круглая луна и наполнила бледным светом чашу поляны, обозначив её края резкими тенями. Полежав в подлеске ещё немного, мальчики осторожно поднялись и шагнули на освещённую луной траву. Огляделись. На большой поляне не было никого, кроме них.

— Странно... А может это не фестивальная поляна, а какая-то другая? — неуверенно проговорил Генка. — Но мы вроде правильно шли...

Тишина вокруг стояла такая, что мальчики слышали, как у них в висках шумит кровь.

По периметру поляны, на равном расстоянии друг от друга торчали остатки сгнивших деревянных столбов. Генка наклонился, чтобы разглядеть один из пеньков, и заметил хвост колючей проволоки, торчавший рядом из земли. Мальчик потянул за неё. Проволока стала вылезать, разрывая тонкий дёрн, вытягивая за собой другие такие же колючие ржавые концы.

Мишка осторожно шагал по поляне, время от времени нагибался и что-то там ковырял в земле короткой толстой палкой. Вот он замахал руками, подзывая Генку.

— Глянь, чего нашёл, — сказал Мишка.

На раскрытой ладони он держал несколько монет, закреплённых на кожаном шнурке. Монеты были разного размера, сквозь грязь просвечивал серый металл.

— Кажется, я знаю, что это за место, — продолжал громким шёпотом Мишка. — Это старый полигон. Здесь когда-то расстреливали врагов народа, цыган и евреев.

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво спросил Генка.

— Дак мне брат рассказывал. Он, когда ещё с чёрными копателями на дело ходил, сам мне говорил, что у нас в лесу есть такое место. Потом этот полигон засекретили и всё.

— А что за монетки? Дай позырить-то... — Генка взял связку монет и стал тереть пальцами и подставлять под лунный свет, чтобы разглядеть получше. — О, зырь, тут рубль есть! Старющий какой... тыща девятьсот... двадцать четвёртый год. Вон, два мужика на нём, прямо как мы с тобой...

На шнурке оказался ещё полтинник и несколько мелких монеток двадцатых и тридцатых годов. Мишка бережно прибрал находку в нагрудный карман ветровки, и друзья продолжили осматривать поляну. Кое-где им попадались изъеденные ржавчиной гильзы, нашёлся обрывок широкого кожаного ремня и гнилой обломок деревянного приклада от винтовки.

На краю поляны, в тени молодых сосен темнело небольшое строение. Это была сторожка, в которой когда-то укрывались конвоиры и часовые. Мальчишки решили осмотреть сторожку, вдруг да найдётся там что-нибудь любопытное.

Внутри было темно, хоть глаз выколи, хотя на трухлявых досках пола ярко светился лунным светом квадратик маленького окна. Мальчики на ощупь двинулись в утробу зловещей избушки.

И тут Мишка вспомнил, что у них с собой есть мобильники, и велел другу включить фонарик в телефоне. Генка послушно спохватился, поискал по карманам свой мобильник и через минуту сторожка осветилась жидким пучком голубоватого света.

В общем, ничего особенного в этой убогой будке и не было — сгнивший пол, ржавый остов печки-буржуйки, почерневший колченогий табурет, стол с полуразвалившейся тумбой, который когда-то, видимо, был канцелярским, да кривой топчан с грудой пыльного тряпья. Генка вздохнул с явным разочарованием и сунул мобильник в карман джинсов.

— Ну точно, это тот самый полигон и есть, — сказал, наконец, Мишка. — Мне брат рассказывал, как они дождь в этой халупе пережидали. А в этой тумбочке всякую мелочёвку хранили — доширак там всякий... аптечку...

— Жуть какая... — проговорил Генка. — А чего они тут искали?

— Снаряды искали, барахло разное, например, золотые коронки от зубов, — говорил Мишка тоном бывалого гробокопателя. — Тут ведь людей, когда расстреливали, их просто в яму сбрасывали и всё. Никто толком их не хоронил. Потом уже, когда расстреливать перестали, закидали общую яму землёй, дёрном сверху застелили, как-будто так и было, типа, поляна и всё.

— А чего твой брат перестал с копателями ходить?

— А у них в команде двое парней умерло. И после этого, брат рассказывал, пошли слухи, что, мол, те парни с катушек съехали, что их напугали привидения, которые на этом полигоне мертвых сторожат. Ну вот. Ещё говорили, что тех двоих парней прокляла цыганская ведьма, они, когда в земле рылись, её дух потревожили. Короче, после тех смертей мужики перестали сюда ходить.

— Бли-и-ин... не говори так... фу, жуть какая! — сказал Генка и передёрнулся.

И Мишка услышал, как у друга стучат зубы.

— Э! Ты чо? Забоялся, что ли? — громко и нарочито весело спросил он. Хотя самого Мишку тоже начинало потряхивать от страха, но он держался и не подавал виду. — Не ссы, сказки всё это! Это девчонкам надо рассказывать, они любят всякую муть про призраков там... про ведьм...

Мишка не договорил фразу, потому что где-то рядом, снаружи, послышалось невнятное, глухое бормотание.

Оно с каждой секундой становилось всё отчетливее, громче, и вскоре стало ясно, что это голоса двоих мужчин. Мальчики, затаив дыхание, прижались с шершавой стене за остовом буржуйки.

— ...и раздуть вселенский пожар революции, пронеся её кровавое знамя по всему миру. Делегаты рабочих коллективов поддержали речь товарища Сталина бурными продолжительными аплодисментами... — бубнил первый голос, словно читал газету, он был хриплый и жёсткий.

— Аплодисментами... хэх! Ещё бы они не поддержали... такую-то речугу, — прозвучал второй голос, молодой, сочный и нахальный.

Мальчики изо всех сил напрягали глаза, чтобы разглядеть в проёме покосившейся двери хотя бы тени говоривших. Но ничего не увидели. А голоса, между тем, явно приближались к сторожке. И вот Генке показалось, что полоса дрожащего воздуха, словно жидкий ветерок, пересекла прямоугольник лунного света на полу. Мишка тоже заметил что-то, и мальчишки вцепились друг в друга, с трудом сдерживая прерывистое дыхание.

В темноте раздался тяжёлый скрип колченогого табурета, стук невидимых стаканов по деревянному столу, бульканье, шорох бумаги...

Молодой голос сказал, что дрянную газетёнку надо пустить на растопку и на самокрутки. Хриплый голос ответил, что это всегда успеется, надо приберечь бумаженцию, мало ли на что понадобится. Затем раздалось короткое бряканье стаканов, смачные выдохи, и до мальчишек донёсся тошнотворный запах перегара, сивушная вонь плохо очищенного самогона и застарелого мужского пота. Генка зажал руками рот и нос, корень языка у него одеревенел от рвотного спазма, ещё мгновение и Генка блеванёт...

Мишка застыл, уставившись в темноту огромными от ужаса, немигающими глазами. Он увидел, как из тьмы постепенно проступают очертания двоих мужчин. Один, тот, что имел молодой нахальный голос, сидел на краю топчана. Второй, который имел хриплый голос, оказался старше и сидел за столом. Силуэты постепенно наполнялись серо-сизым светом, в котором начинали проступать лица и детали одежды.

Призраки были одеты в вылинявшие галифе и гимнастёрки, заношенные и грубо залатанные во многих местах. Лица стражей полигона были жёлто-серыми, с чёрными впадинами глаз, провалившихся вглубь черепа. Их ноги исчезали во тьме, не доходя до щиколоток. У молодого на голове торчали отросшие пегие вихры, у старшего призрака половину черепа покрывал остаток когда-то чёрного короткого "ёжика". Когда призраки говорили, их рты чернели беззубой пустотой.

— Я их вижу, — прошелестел Мишка высохшим языком прямо в ухо Генке.

— Я тоже, — еле слышно отозвался тот.

В это мгновение старший призрак повернул свою страшную голову и уставился прямо на мальчиков.

—Э, Калач, глянь-ка туда... Ты это видишь? — прохрипел он.

Молодой призрак повернул голову в сторону буржуйки.

— Еть... тицкая сила... Я их вижу, Хриплый, вижу, как тебя сейчас! — воскликнул он. — Дождались-таки, Хриплый! Забодай тебя Ерёма, дождались!

— Дождались, — повторил Хриплый.

Призраки медленно приблизились к оцепеневшим от ужаса мальчишкам и стали разглядывать их.

— Чур, мой вот этот, чернявый, — сказал наконец Калач, глядя в упор на Мишку.

— Ишь ты! Чой-то? Бери белобрысого, — возразил Хриплый, ткнув пальцем в сторону Генкиной головы. — У него и волосы такие же, и росту он твоего будет, когда заматереет. А чернявый — мой! Я цыганятину за версту чую...

— Дак ты ж сам говорил, что ненавидишь этих нехристей-конокрадов. А щас-то чо, враз залюбил, чо ли?

— Много ты понимаешь, — огрызнулся Хриплый. — Чернявых да цыганистых девки любят. А я в той жизни своё не догулял! Вот и наверстаю, как стану опять молодой да резвый. А у тебя и так девок было, хоть лопатой отгребай, и опять так же будет, как воплотишься. Опять будешь высокий да нахальный, и глаза у этого, как у тебя живого были, глянь...

И призраки заспорили, зло, настырно.

Мальчишки, казалось, вросли друг в друга. С каждой минутой цепкий холод всё глубже проникал в их тела, усиливая ужас происходящего. С трудом, но всё же друзья начали понимать, что призраки собираются занять их тела, чтобы прожить снова человеческую жизнь со всеми её радостями и удовольствиями.

В голове у Мишки пронеслись обрывки каких-то невнятных воспоминаний про цыганские сказки, страшилки про ведьм и призраков, замелькали лица родных — мамы, брата, бабушки. У Генки в мозгу творилось такое же безумие — мешанина воспоминаний и родных образов, обрывки каких-то молитв... И всё это бледнело и медленно погружалось в холод предсмертного оцепенения.

Зрачки Генкиных глаз закатились куда-то под лоб, он обмяк и начал сползать на пол. Мишка, не в силах пошевелиться, скованный ледяной судорогой, стал медленно заваливаться на тело друга. Не выдержав напряжения, мальчики потеряли сознание.

Призраки продолжали отчаянно спорить и браниться. Пока Калач вдруг не заметил, что тела подростков уже лежат на трухлявом полу.

— Хорош орать, Хриплый, — осадил подельника Калач. — Кажись, наши красавцы дуба дали...

— Живы они, голубчики, живы... — прохрипел второй призрак, поводя над телами мальчишек страшной головой, словно змей. — Я слышу их сердца...

— Ну и будет собачиться, — сказал Калач, — только время упустим. Так и быть, бери чернявого.

— Пора, — согласился Хриплый. — Скоро светать начнёт.

Призраки приблизились к лежавшим без чувств подросткам и стали медленно погружать в их тела крючья костлявых жёлтых пальцев…

Резкая судорога крупной рябью расчеркала силуэт старшего призрака. Хриплый распахнул чёрный провал беззубого рта и застонал, стон перешёл в вой, а затем в свистящий хрип.

— Бесово отродье... — просипел призрак, — не-на-ви-жу-у-у...

И старший призрак, тускло вспыхнув, осыпался мелким грязным песком на трухлявые доски пола. Нагрудный карман Мишкиной ветровки потемнел и обуглился. Крошечный прозрачно-красный лепесток огня растворил ткань и погас, пыхнув тонкой струйкой белого дыма. В прогоревшем оконце кармана ветровки сверкнуло серебром старинное монисто…

Тем временем второй призрак медленно погружался в Генкино тело. Его лицо постепенно расправлялось, наполняясь изнутри бледно-розовым светом. Чёрные провалы глаз сужались, светлели, обретая прозрачный контур глазного яблока, бледно-голубая радужка проступала сквозь начавшие проявляться, ещё прозрачные веки. А Генкино сердце стучало всё реже и тише, тише, тише...

И тут вдруг заорал петух. Один раз, через секунду второй и третий... Прямо в подбрюшье Калача кукарекал-надрывался невидимый рассветный страж. Лицо полупризрака исказила болезненная гримаса, он начал бледнеть, сереть и, наконец, совсем растворился в воздухе, оставив шлейф тошнотворного запаха давно немытого мужицкого тела. А виртуальный петух в Генкином мобильнике всё кукарекал и кукарекал, разрывая в клочья ужас этой невероятной ночи.

Мишка пришёл в себя первым. Вопли мобильного, который продолжал кукарекать в кармане Генкиных джинсов, подняли Мишку из небытия, словно подлодку с глубины. Он потёр лицо руками, огляделся.

В сторожке было тихо, сквозь маленькое окошко сочился рассвет. Мишка отряхнул с одежды невесть откуда взявшийся мелкий грязный песок. Из обугленной дырки нагрудного кармана ветровки выпало монисто. Мишка подобрал его и удивился тому, какими чистыми и блестящими стали монеты на тонком кожаном шнурке.

Генка зашевелился рядом, повернулся на спину, потянулся. Потом медленно сел и потёр глаза кулаками. Нашарил в кармане кукарекавший мобильник и выключил его.

Мальчики молча выбрались из сторожки. Первые утренние птахи уже негромко чирикали, приветствуя новый день. Ребята смотрели, как солнечный свет заполняет поляну. Позади что-то громко зашуршало, они оглянулись. Это сторожка рассыпалась, подняв облачко мелкой трухи, и обратилась в большой муравейник под молодыми соснами.

Мальчишки молча потопали домой. И вдруг из чащи навстречу им вышла, невесть откуда, старая цыганка в пёстрых юбках.

— Постой, молодой ром! — обратилась старуха к Мишке. — Отдай бабушке Шалоро её монисто, — сказала цыганка и протянула к нему коричневую руку с узловатыми пальцами.

Мишка, не говоря ни слова, положил старухе на ладонь свой ночной трофей. Цыганка сунула монисто за пазуху и сказала ласково:

— То была самая большая твоя беда, молодой ром. Других у тебя не будет.

Мишка открыл было рот, но не успел ничего сказать, цыганка растаяла в воздухе.

Мальчики переглянулись и, не говоря ни слова, решительно направились к дому. Генка, повзрослевший и сосредоточенный, шагал первым, широко и уверенно. Мишка шёл вслед за другом легко, словно скользил над землёй.

Дома их ждали близкие, которым предстояло теперь как-то объяснить, почему у Генки глаза стали тёмно-серыми вместо серо-голубых, и откуда у Мишки взялась седая прядь над левым ухом.