Море Стекла

Над пустыней ещё не было стекла.
Был только свет.

Орбитальная платформа «Гелиос‑9» шла по дневной стороне планеты, прорезая тонкий слой верхних облаков. В широкие иллюминаторы технического отсека смотрели редкие дежурные: темнота космоса за стеклом казалась плотной, почти осязаемой, а внизу медленно вращалось Осколье — материки в выцветшей дымке, цепочки городов вдоль рек, стянутые серебристыми нитями магистралей.

Инженер смены Арсен Левицкий привык к этому виду. За два года на станции картинка стала фоном, таким же привычным, как гул вентиляторов или тихий щелчок реле в соседнем отсеке. Сегодня картинка всё равно притягивала взгляд: внизу, ровно по центру терминала наблюдения, светились тридцать две активные зоны — старые пустынные пояса и заболоченные провинции, на которые собирались направить скорректированный поток солнечной энергии.

Проект «Гелиос» обещал человечеству мягкую перестройку климата. Чуть меньше льда на полюсах, чуть меньше постоянных штормов над океанами, чуть больше тепла там, где веками были холодные степи. Чуть‑чуть — слово, которым успокаивали и себя, и тех, кто ещё сомневался.

Арсен не сомневался. Он был техником, а не политиком.

Он пробежал глазами по списку параметров: орбиты платформ, мощность предстоящего фокусирования, синхронизация. Цифры укладывались в допуски.

– Девятый, подтверждаете готовность? – спросил голос из центра связи.

– «Гелиос‑девять» к синхронизации готов, – ответил Арсен. – Лучевые кластеры в стандарте, дрейф в пределах нормы.

– Принято. Переход в фазу наведения через шестьдесят секунд.

Станция чуть заметно дрогнула, когда корректирующие двигатели выдали короткий импульс. Где‑то в глубине корпуса загудели гиростабилизаторы. Арсен отметил по приборам: лёгкий сдвиг, всё в пределах, но… странно. Обычно коррекция была плавнее.

– Маневровый, что у нас по топливу? – крикнул он через открытую переборку.

– Всё как вчера, – отозвался маневровый пилот, рыжий парень по имени Набиль. – Немного перерасхода по прошлой неделе, но это до конца цикла не критично.

Арсен кивнул, хотя Набиль этого не видел. На душе оставался небольшой занозистый комок. Параметры были нормальными, но ощущение – нет. Станция словно нервничала.

Он подумал, не списать ли это на бессонницу. Последние трое суток смены сдвигали графики, подгоняя платформы под единый цикл.

– Сорок секунд до наведения, – сообщил центр.

Арсен застегнул ремни кресла. За иллюминатором небо оставалось чернильно‑чёрным, но нижний край «окна» постепенно наполнялся белёсым сиянием – начинал включаться пояс соседних станций.

– Тридцать… двадцать… десять… Платформы один–три, вход в фазу наведения, – отчеканил координатор.

На голографическом проекторе вспыхнула сеть траекторий: тонкие дуги, связывающие десятки точек по орбите в одну гигантскую линзу. По расчётам, они должны были мягко размыть свет, распределив его по намеченным зонам. Чуть‑чуть суше здесь, чуть теплее там.

Свет собрался.

Сначала это было просто увеличение яркости – как если бы кто‑то подкрутил солнце. Материки внизу стали контрастнее, моря – темнее. Арсен отметил рост мощности: на пару процентов выше плана, но допустимо.

Потом лучи начали съезжаться.

– Девятый, у вас начинается дрейф, – голос координатора впервые сбился. – Проверьте блок наведения.

Арсен повёл пальцем по панели, вводя команду диагностики. Индикаторы загорелись зелёным: датчики положения, гироскопы, приводные кольца – всё работало.

Но на голографической схеме орбиты белые дуги сместились. И не только у них.

– Центр, это не локальный сбой, – сказал он. – Я вижу смещение всех платформ по сетке. Проверьте эталон…

Ответа он не услышал.

Связь захрипела, превратилась в кашу из помех и обломков слов.

За иллюминатором свет стал невозможным. Не солнечным – белым, как перегоревшая лампа. Глаза обожгло даже сквозь затемнение. Автоматические шторки не успели закрыться, фильтры запищали перегрузку.

– Набиль! – крикнул Арсен. – Ручное отключение фокусного блока, код два!

Маневровый уже что‑то лупил по своей панели, ругался. Корпус станции повело, пол давил в спину, хотя гравитации здесь быть не должно. Где‑то справа, на другом конце кольца, с треском отправился в небытие один из радиаторов – обломки метнулись по спирали, как срывшиеся с цепи бритвы.

– Маневровые не слушаются! – заорал Набиль. – Управление отобрано, команда идёт снаружи!

«Снаружи» значило – из центра управления всей сетью. Из тех модулей, которые должны были гарантированно не ломаться.

Арсен ткнул команду аварийного разъединения: если их отрежет от общего контура, фокусирование хотя бы частично ослабнет. Панель моргнула жёлтым – запрос принят – и тут же погасла. Станция содрогнулась от удара, которого он не почувствовал ни кожей, ни ушами, только позвоночником.

Где‑то в глубине металла затянулся долгий, низкий стон.

Его услышала даже планета.

Город, который позже назовут Первым Утонувшим, жил обычным жарким днём.

На базаре торговцы ругались из‑за цен на зерно и воду. На набережной дети кидали камни в реку, споря, чей долетит дальше. Вдалеке над горизонтом висела едва заметная искра – одна из платформ «Гелиоса». Люди привыкли к этим крошечным звёздам в небе и уже не поднимали головы.

Когда по улицам протянулся первый воющий звук, никто не понял, откуда он. Сирены молчали: раннее оповещение ещё не успели включить. Вой был странным – не городским, не заводским. Словно где‑то очень далеко в небе кто‑то медленно рвал металл.

Потом стало жарко.

Солнце как будто шагнуло ближе, крики на рынке оборвались, люди прикрыли лица руками. Некоторым показалось, что это просто внезапный знойный порыв ветра. Кто‑то пошутил про «подарок от метеорологов».

Шутка повисла в воздухе и рассыпалась.

Свет сжался в точку.

Никакого вспышечного взрыва не было. Сначала просто потемнели тени, стали резче. Потом их не стало – всё залило насмерть ровным, белым, как перегретый металл сиянием. Воздух превратился в нож.

Асфальт на площади вздулся пузырями. Люди, стоявшие ближе к центру, даже не успели закричать – одежда вспыхнула сразу, кожа закипела. Вода в водопроводных трубах сорвалась в пар, рвущимися взрывами ломая бетон. Через несколько секунд центр города был не узнаваем: дома превратились в мягкие, плывущие очертания, улицы поползли вниз, как воск по стенке свечи.

На набережной река вспучилась, словно под ней подули гигантские кузнечные меха. Берег треснул; линия воды отступила на мгновение, обнажив мокрый песок, а потом на него хлынул поток раскалённой породы – прямо с улиц, прямо из дворов.

Кто‑то успел побежать. Люди метались вдоль набегающей лавовой волны, ища спасения на холмах, на крышах, в подземных переходах. Но тепло опережало их ноги. Воздух впереди волны уже был невыносим – лёгкие обжигало каждым вдохом.

Через минуту, может быть через две от города остался только тёмный, дымящийся провал, по краям которого стекало вниз новорождённое стекло.

С орбиты это смотрелось иначе.

Арсен, зажавшись в кресле и щурясь сквозь авариные фильтры, видел не город – лишь широкую белую вспышку, расползающуюся по поверхности, как разлившаяся ртуть. Ещё одну. И ещё.

Первые несколько ударов попали по безлюдным местам: восточные степи, регион старых соляных озёр, пустыни. Там свет просто горел, плавя землю в ровные чаши. Потом система, потерявши корректный сигнал, начала стрелять везде.

– Центр, вы нас слышите? – в который раз проревел в микрофон Набиль.

Ответа не было.

Станция вращалась не так, как должна. Это чувствовалось даже телом – лёгкое, едва заметное подрагивание, как у пострадавшего от высокой температуры человека. По данным инерциальных датчиков «Гелиос‑9» смещался с исходной орбиты, таща за собой груду обломков.

– Мы падаем? – спросила третья выжившая, биолог Рада, до этого сидевшая тихо у аварийного блока.

– Пока нет, – выдавил Арсен. – Но если не отрежем фокусный блок, нас или разорвет, или мы сойдём в атмосферу в активной фазе.

– В активной – это как над теми городами?

– Хуже.

Он уже понял, что общего управляющего контура не осталось. Кто‑то или что‑то на центральных узлах выдало некорректный пакет команд, а потом сеть распалась. Часть платформ, потеряв стабилизацию, начала медленно падать. Часть всё ещё держала фокус, не различая целей.

«Гелиос‑9» был где‑то посередине между живым и мёртвым.

– У нас ещё есть аварийный челнок, – напомнила Рада. – Если мы успеем уйти…

– Уйти куда? – Набиль махнул рукой в сторону планеты. – Туда?

На голографическом глобусе медленно вращалась искалеченная карта. Слишком много ярких точек. Слишком много белых пятен, где ещё утром были города.

Арсен молчал. Вариант «остаться» был не лучше: станция вырабатывала энергоресурсы, но продовольствия хватало на недели, максимум месяцы. Связь отсутствовала. Сеть «Гелиоса» умирала, и с её смертью терялось всё, что удерживало вокруг станции хоть какое‑то внимание.

– Мы не знаем, что там, – сказал он наконец. – Но знаем, что здесь — пустота.

И стал вводить команды к отделению аварийного модуля.

Они спускались долго. Челноку пришлось пробиваться через слои мусора: обломки платформ, искорёженные спутники, куски теплоэкранов и зеркальных панелей. Несколько раз им казалось, что удар неизбежен, но инерция и работающие ещё маневровые двигатели уводили аппарат в сторону.

– Атмосферный вход через… – Набиль прикусил губу, глядя на приборы. – Через двадцать секунд. Плотность мусора… Господи.

За иллюминатором не было видно ни звёзд, ни планеты – только глухой серый мрак, изредка прорезаемый вспышками, когда где‑то вдали что‑то входило в атмосферу и сгорало.

Первый жар обшивка встретила терпимо. Челнок был рассчитан на посадку с орбиты, но сейчас он влетал в воздух среди пылающих обломков. Иногда мимо пролетали чёрные силуэты, вспыхивающие оранжевым. Несколько раз по корпусу прошёл глухой удар – мелочь, которая не пробила защиту, но заставила Набиля судорожно стискивать штурвал.

– Держим курс на сектор семь‑B, – прокричал Арсен, перекрикивая вой. – Там раньше были внутренние материки, далеко от океана. Если там всё выгорело, у нас хотя бы будут плотные стеклянные поля, а не кипящее море.

Они не знали, что на этих полях когда‑то стояли города.

Когда наконец облачный слой разорвался, под ними развернулась другая планета.

Старые карты, закреплённые в памяти Арсена, показывали здесь полосу холмов, степь, несколько крупных рек и два города‑узла. Сейчас внизу была ровная, слабо поблёскивающая чаша цвета молочного стекла. Местами поверхность была ровной, словно отполированной, местами – покрытой замершими волнами, трещинами, вздувшимися гребнями.

– Это… океан? – шёпотом спросила Рада.

– Нет, – ответил Арсен. – Это то, что от него осталось.

На горизонте темнело что‑то похожее на горы. Между ними и стеклянной чашей тянулась полоса перекрученной, ещё не успевшей остыть земли: обгорелые деревья, чёрные остовы зданий, ленты перевёрнутых дорог.

– Садиться будем там, – сказал Арсен. – На границе.

Челнок пошёл ниже.

Посадка оказалась грубее любой учебной. Шасси провалилось в рыхлую породу, корпус повело, всех троих кинула вперёд. Несколько секунд в ушах звенело, перед глазами плясали чёрные точки. Но приборы показывали одно: живы.

– Добро пожаловать домой, – выдохнул Набиль, отстёгивая ремни.

За створками шлюза стояла тишина. Не космическая – земная, наполненная запахами: гарью, расплавленным стеклом, влажной пылью. Воздух был тяжёлым и горячим, но дышать можно.

Арсен ступил наружу первым. Под ботинками хрустнула тонкая плёнка оплавленного песка. В нескольких шагах начинался край Стеклянного плато – тогда они ещё не называли его так, это было просто что‑то чужое, не до конца остывшее.

Он подошёл ближе, медленно.

Поверхность уходила вниз ступенями. Верхний слой стекла был неровным, исчерченным паутиной трещин, местами цветным, как масло на воде. Внизу, там, где отражался ещё дымный закат, виднелись застывшие волны, словно по molten океану прошла последняя буря и умерла в одном движении.

Арсен присел на корточки, коснулся краёв корки. Жар ещё держался, но не обжигал.

– Смотри, – Набиль остановился рядом и ткнул пальцем в дальний край чаши.

Там, где стекло соприкасалось с остатками твёрдой земли, торчали неровные тёмные бугры. Приглядевшись, Арсен понял: это не скалы. Это фундаменты домов, наполовину утонувшие в расплавленной массе. В одном месте из стекла торчал, застыв в момент падения, фрагмент башни – искажённый, расплывшийся, как тень на воде.

Город, подумал он. Чей‑то город.

Он не знал, что это был именно Первый Утонувший. В отчётах они появятся позже, когда люди научатся снова вести отчёты.

Сейчас перед ним просто лежал новый материк из стекла.

– Здесь нельзя жить, – тихо сказала Рада. – Здесь… слишком мёртво.

Арсен оглянулся. Позади, на обугленной земле, ещё виднелись редкие полосы зелени. Небольшие холмы, несколько уцелевших деревьев, в лощине блеснула полоска воды – то ли пруд, то ли часть старой реки, не успевшая выкипеть. Там можно было поставить временный лагерь.

– Там – можно, – сказал он, кивая на лощину. – А здесь… Здесь мы научимся ходить. Иначе мы не узнаем, сколько осталось мира.

Он уже тогда понимал: стекло не граница, а дорога. Очень плохая, очень опасная, но дорога.

Позже по этой дороге пойдут караваны. Позже на кромках вырастут купола. Позже под стеклом зажгутся первые лампы Сводов Нокса.

Но в тот день всё только начиналось.

Арсен поднял голову к небу, где ещё догорали следы Обстрела. Там, среди редеющих облаков, мелькнул знакомый огонёк – последние обломки «Гелиоса».

– Прости, – сказал он тихо, сам не зная, к кому обращается: к планете, к погибшим, к собственному упрямству. – Мы хотели сделать лучше.

Ответом ему был лишь треск остывающего стекла.