Моретта

Была ли она виновата в произошедшем? Возможно. Виновато ли её молчание, сравнимое не со слабостью, а с настоящей стеной, которую она возвела между ним и собой, чтобы защититься? Может быть. Лежала ли вина на сердце, которое так и не смогло полюбить человека, купившего её? Нет. Она всецело ложилась на отца, что решил пустить по ветру их род – род, что его деды поднимали с колен. Род, коему предки за столетия заслужили, практически выстрадали, почёт. Он распродал всё. Он продал её – не за золото, которого у него имелось в избытке, а за место в Совете, за призрачный титул, возвышавшийся над счастьем дочери. Отдал едва ли не даром, будто девушка чистейших кровей не стоила ничего.

Изабелла, графиня ди Монтебелло, смотрела на свое отражение. Точёные черты лица, острые углы которых привлекали всеобщее внимание. Бледная, практически фарфоровая кожа, считавшаяся в обществе достоинством любой женщины. У неё не было пышных форм, но фигура, едва напоминающая своими изгибами песочные часы, ценилась другими дамами, не скупившимися одарить её порцией комплиментов на светских вечерах. Изабелла смотрела на себя и не могла понять, почему её жизнь обернулась крахом. Она, словно песок, медленно утекала сквозь пальцы. Последняя крупица упала сегодня, когда мальчик-слуга в ливрее с гербом Монтебелло протянул ей большой конверт с золочёной печатью, пробормотав: «Вам, ваша милость…». Буквы перед глазами плыли, а уши будто заложило: кругом стояла такая оглушительная тишина, что она на мгновение перестала слышать шум города за окном. Её муж, статный мужчина сорока восьми лет, отрёкся от неё перед обществом. Не спросив её. Как и всегда, впрочем. Она понимала, что впереди их ожидала долгая работа, чтобы заполучить бумаги об официальном разводе, но вся знать в городе уже могла воспринимать Изабеллу как изгоя.

Они познакомились через отца. Он намеренно привёл её к ди Монтебелло, расхваливая на протяжении всего вечера, как настоящий товар. Таковой она и была в глазах присутствующих. Ей было восемнадцать, когда вся её жизнь оказалась в руках мужчины, который был на двадцать лет старше. Она не любила его, никогда даже не задумывалась об этом, так как не могло родиться любви в сердце, которое сжималось в страхе каждый раз, стоило пронзительному взгляду тёмных глаз графа опуститься на неё. Изабелла боялась мужа больше, чем любого грешника. Потому что его ничего не заботило, кроме чувства единоличного владения, которому порой не было пределов.

Причина расторжения контракта, которую он поведал каждому мужчине своего общества, сопровождая реплику зубастой ухмылкой, — бездетность, однако она была лишь условной. Изабелла не верила в неё точно так же, как и каждый человек в городе. Граф Алессандро ди Монтебелло, как говорил любой прохожий, заинтересовался юной флорентийкой с большим приданым и хорошими связями, отхватить которые хотелось любому уважающему себя и деньги человеку. На протяжении последних месяцев он то и дело ухаживал за ней, всеми возможными способами одаривая девушку подарками. Граф не скрывался, не видя в каждом своём поступке ничего плохого.

Изабелла оказалась отброшена как использованная вещь. Её репутация — безвозвратно испорчена, а будущее — туманно. В очередной раз. Изабелла знала, что точно так же её собственный отец растоптал гордость матери, смешав её с грязью и сровняв с землёй. Может быть, на её роду лежало проклятие, касающееся непременно только женщин. Иначе она не могла понять, почему же они оказались настолько несчастными.

Изабелла стояла у окна своей спальни и с лёгким трепетом в груди наблюдала за безумием, творящимся на улицах. Её сердце, полное отчаяния и тоски, рвалось туда, где с соседней улочки доносились громкий смех и звон разбитого стекла, за которым, непременно, следовала череда грубых слов хозяек местных магазинчиков. Она желала почувствовать густые запахи жжёного сахара и вина, окутавшего всю округу и смешавшегося с отвратительным смрадом канализаций, от чего голова бы, возможно, пошла кругом. Но этого ей и хотелось. Оказаться там, чтобы наконец забыться.

Где-то на площади Сан-Марко уже давно гремели фанфары. Карнавал – carne vale, «прощай, плоть» – пожирал город. Он, будто воронка, стягивал людей разных сословий в одну яму, где положение в обществе становилось безразличным. Оно оказывалось надёжно скрыто за маской, так праведно обещающей сохранить каждую тайну, которую владелец доверил ей этой ночью. Она грезила о том, чтобы наконец потеряться среди толпы незнакомцев, где духи знатных дам спорили с пряным ароматом глинтвейна и жареных каштанов.

Горький привкус разочарования ощущался на языке. Она поспешила отвернуться от окна и осмотрела комнату. Слишком роскошная и слишком безликая для того, чтобы действительно считаться её собственной. Ни один предмет мебели не стоял так, как ей того хотелось, а о перестановке не могло быть и речи: Алессандро был категорически против. Только потускневшее серебряное зеркало на туалетном столике — давний подарок матери — безоговорочно принадлежало Изабелле, вместе с распятием, висящим на стене напротив кровати.

На резном комоде, рядом с двумя масками, стоял хрустальный кувшин, в котором хранилось напоминание: одна белая лилия. Граф прислал их охапку ещё утром сразу же после того, как мальчик принёс письмо. Жест, как она знала, полный лицемерной печали. Все цветы, кроме этого, она приказала выбросить. Этот же оставила, желая сделать его надгробием своему замужеству.

Алессандро никогда не относился к ней серьёзно. Её мнение было для него пустым звуком, лепетом задушенной птицы. Он дарил те подарки, которые сам желал. Заставлял надевать то, что выделяло бы её на фоне других и открывало то, чего Изабелла изображать никак не хотела. Иногда она чувствовала себя марионеткой в его руках. Птицей, заточенной в золотой клетке, ключ от двери которой был в единственном экземпляре в его руках. Изабелла задыхалась рядом с этим омерзительным человеком. Она хотела содрать с себя кожу после каждого, даже мимолётного прикосновения. Её тело, измученное постоянным страхом и отвращением, словно замкнулось в себе, отказавшись выполнять самую естественную для замужней женщины функцию. Изабелла не могла дать графу наследника — не по злому умыслу, а потому, что вся её натура, каждая клеточка восставала против самого акта, который должен был к этому привести. Её молчаливое, холодное бесплодие стало последней, отчаянной формой сопротивления, которое её измученная душа могла противопоставить ему. Поэтому, засыпая в своей комнате, обязательно закрытой на множество замков, Изабелла осыпала проклятиями отца, который так и не удосужился стать честным.

Она тяжело вздохнула и покачала головой. Ей следовало двигаться, чтобы выбраться из удушливого палаццо как можно скорее. Карнавал предполагал важной своей традицией ношение масок. Именно этим он и нравился Изабелле. Анонимностью. В такой день любой человек мог примерить на себя роль, о которой мечтал долгое время. И она знала, какую займет сама. Маски было две. Одна — изящная, покрытая позолотой полумаска. Вторая — моретта. Глухая, бархатная и безмолвная. Французские женщины считали её идеалом, подчёркивающим их красоту. Но для Изабеллы она значила немного иное. Она нежно взяла маску в руки и прикусила губу, размышляя. Моретта была идеальным символом: её брак был немым, её мнение никого не интересовало. За все долгие годы брака у неё так и не получилось стать любимой и полюбить в ответ. Поэтому Изабелла решила, что проведёт свою прощальную ночь в совершенном безмолвии. Как и множество ночей до этого.

Она зажала зубами маленькую пуговицу-держатель, которая должна была позволить ей держать маску, и бархат плотно прижался к её вспотевшему лицу. Мир моментально сузился до двух несчастных глазниц, будто бы отделяя всё существо Изабеллы от остального мира. Теперь она стала лишь одной из сотен масок, за которыми сегодня были скрыты лица практически каждого человека. Она чувствовала, как сердце трепетало от возможности наконец дать волю всему тому, чего ей до безумия хотелось. Изабелла прошла к шкафу, где её ждало багровое платье, совсем не придав значения мелькнувшей в дверном проёме тени.

***

Улица встретила её задорными песнями, громкими криками и всеобщим беспорядком. Она моментально была подхвачена атмосферой карнавала. Зубы крепко сжимали маску, пока она шагала по узким улочкам, пробираясь к площади. Её толкали арлекины, обнимали пьяные сатиры, а вслед свистели торговцы. Она была призраком в самом сердце буйства. Неизвестная ни для кого. Безликая под плотным бархатом, который, казалось, мог скрыть абсолютно любой её секрет, она несла своё молчание как самое настоящее клеймо.

Подол её платья волочился по выделанной камнем мостовой. Оно было алым — цвет, который никогда ей не подходил. Слишком яркий, дерзкий и кричащий. Тяжёлый венецианский бархат и глубокое декольте напоминали ей о тех вечерах, которые она посещала под руку с Алессандро, являясь будто бы его трофеем. Красивым дополнением к высокому статусу. Тем не менее Изабелла выбрала его сама, бросив вызов и миру, и самой себе, в попытке замаскировать отчаяние, пропитывающее её душу.

Мимо проплывали гондолы, заполненные шумными компаниями, становящимися ещё громче по мере опьянения. Они были свободными, способными смеяться, любить и быть любимыми. Изабелла хотела быть точно такой же. Птицей свободного полёта, для которой этот мир — лишь условность, а его принципы — ненужная вещь.

Каблуки глухо стучали по булыжнику. Она петляла среди лабиринта мощеных улиц, пока, наконец, не добралась до Сан-Марко. На площади было шумно. Тут и там сновали люди в ярких нарядах и масках. Изабелла улыбнулась, пусть этого и не было видно. Её душа пела в такт каждой песне, звучащей из уст проходящих. Девушки в пышных платьях звонко смеялись, увлекали Изабеллу в танцы, заставляя сердце в груди заходиться в быстром темпе, подобно тому, которым пропитан карнавал.

Она чувствовала себя свободной. Впервые за долгое время ей не приходилось думать о мнении других людей. Выходя на улицу, Изабелла боялась осуждения. Она больше не была графиней ди Монтебелло. Больше ничего не связывало её с этой мерзкой фамилией, кроме бывшей истории, вспоминать о которой ей не хотелось и вовсе. Подхваченная всеобщим азартом Изабелла ощущала лишь умиротворение и спокойствие.

В какой-то момент её вынесло из круга молодых дам и понесло дальше по площади. Арлекин, уютно устроившись у фонтана, давал представление. Он дёргал за ниточки Пьеро, разыгрывая сцену и заставляя людей смеяться. Она вздрогнула. Воспоминания вдруг снова догнали её, заставив упасть лицом в грязь. Изабелла сжала платок от досады. Она понимала эту куклу слишком хорошо. Каждый день в палаццо ди Монтебелло напоминал ей кукольный спектакль, где ей отводилась роль марионетки, а Алессандро не прекращал дёргать за ниточки так, как ему того захочется.

Ступив за порог дома, Изабелла не могла отделаться от цепкого взгляда, прикованного к её спине, подобно настоящей мишени. Она узнала бы его из тысячи похожих. Никогда в своей жизни ей не доводилось чувствовать столько холода, сколько его таилось во взгляде графа. Её мужа, который уже давно не принадлежал ей. Как и она сама. Изабелла остановилась в потоке бегущих людей и обернулась. Мост раскинулся перед ней, а на самой середине стоял он. Алессандро ди Монтебелло. Его поза была расслабленной. Одна рука в перчатке лежала на резной рукояти трости. Маска не скрывала его взгляд – не гневный, а оценивающий, холодный, как взгляд бухгалтера, сверяющего счеты. В нём не было ни капли суеты преследования. Он не искал её. Наоборот, граф ждал, когда добыча сама поймет тщетность бегства. Он наблюдал, и в этом взгляде было столько уверенности в своем праве владеть. Пусть ди Монтебелло и заявил об их разрушившейся семье всему обществу, Изабелла всё ещё находилась в его руках, привязанная на короткий поводок. Будто ручная зверушка, боявшаяся укусить.

Она смотрела не на него, а на его отражение в черное воде канала – длинное, разломанное, нереальное. Ей стало душно. Каким он был на самом деле, Изабелла не знала. Она знала лишь это искажённое подобие, пляшущее на воде. Где-то на кампаниле пробило полночь. Грохот колоколов разносился по всему городу, напоминая людям о том, что каждая сказка имеет свойство заканчиваться. Совсем скоро им нужно было снять маски и начать платить по счетам.

Она чувствовала, как вновь начала задыхаться. Захотелось сбежать как можно дальше от этих пленительных глаз, лишь бы никогда больше не быть под их чутким надзором. Изабелла отступила в сторону, а затем нырнула в первую открывшуюся дверь. Она оказалась в пустом, прохладном фойе палаццо, где царил полумрак и тишина. Не в силах стоять на ногах, Изабелла прильнула к арочному окну, надеясь перевести дух. Её глаза безошибочно нашли графа, рядом с которым уже стоял высокий мужчина в маске Чумного Доктора. Он жестом указал прямо на дверь, за которой она скрылась.

Изабелла понимала: охота началась. Когда её найдут — лишь вопрос времени.

***

Но она не хотела бежать. Изабелла осталась на месте, возле окна, отделённая от бушующего на улице праздника толщами стены и тяжёлой портьеры. В ушах стоял приглушённый гул. Визг скрипок, топот ног, сдавленный смех — всё это тонуло в тишине комнаты и заглушалось её маской.

Моретта. Глухая, гладкая, идеально овальная маска из чёрного бархата. Маска-затворник. Идеальная для неё. Она держала её во рту, прикусив крошечную кнопку-держатель, и это молчание было единственной защитой и главной мукой. Говорить она не могла. Только видеть и дышать, что с каждой минутой ожидания становилось всё труднее.

Изабелла не вздрогнула, когда услышала хруст штукатурки под чужими ногами. Бежать было поздно и глупо. Если её мужу нужно было нанимать кого-либо для слежки, то так тому и быть. Она не станет показывать слабость. С неё достаточно.

— Вы пачкаетесь пылью, синьорина, — мужской голос был низким и спокойным, будто божественным заверением, — чтобы написать чьё-то имя?

Она обернулась. Перед ней стоял Чумной Доктор. Высокий рост, широкий размах плеч и тёмная одежда представляли собой таинственную фигуру. Длинный клюв маски сделал его человеком из, казалось, другого времени. Глаза скрывались за двумя стёклышками, поэтому она не хотела доверять незнакомцу. Но он смотрел прямо на неё. На неё, а не на её дорогое платье или жемчуг в ушах, как сделали бы другие на его месте.

Изабелла отрицательно качнула головой. Пальцы в перчатке с нервной нежностью провели по запылённому подоконнику, оставляя чистую полоску. Не имя. Она нарисовала простой крест. Единственное, что спасало её в мрачные дни. То, за что она цеплялась из раза в раз, не позволяя себе утопать в грязных мыслях, которые рождались в голове под влиянием главного отравителя жизни Изабеллы.

Он, будто видя её насквозь, тихо рассмеялся.

— Ищете спасения? Немного поздно для молитв и рано для месс.

Изабелла пожала плечами. Её молчание было стеной, которую он, казалось, с интересом изучал. Прощупывал каждый кирпичик, надеясь найти тот, что с лёгкостью можно было бы вытащить, не обрушив всё. За ним бы непременно последовал следующий. В конечном итоге, возможно, ему бы удалось разобрать её окончательно и бесповоротно.

Он сделал шаг вперёд, но не ворвался в её пространство. От его чёрного плаща пахло холодным ночным воздухом, дымом и чем-то горьким — может, полынью.

— Меня прислали найти вас, — сказал он. Его голос был лишён любой эмоции, словно они здесь оказались чужими. Может быть, этот человек не очень-то жаловал её мужа. — Ваш супруг беспокоится.

«Бывший супруг», — яростно поправила она мысленно. Бывший с сегодняшнего утра, когда он высмеял Изабеллу перед обществом. Карнавал стал её праздником свободы. Или её тюрьмой. Она уже не была уверена.

Изабелла снова повернулась к окну. Где-то внизу, в канале, плеснулась вода, и чей-то счастливый, пьяный возглас растаял в тумане. А здесь, в этой нише, было тихо. Как в гробу.

Он не уходил. Она чувствовала его присутствие за спиной как физическую тяжесть. Как мишень, в которую вот-вот должны были ударить.

— Он сказал, вы не отвечали на его вопросы. Что вы просто… смотрели на него. И ушли.

Изабелла кивнула, не оборачиваясь. Да. Она смотрела на человека, который десять лет распоряжался её жизнью, и внезапно не нашла ни единого слова. Ни крика, ни упрёка, ни слез. Только пустоту, которую идеально заполнила бархатная моретта. Её идеальный щит.

Он, Чумной Доктор, вдруг шагнул вплотную. Она вздрогнула, но не отпрянула. Он поднял руку в чёрной перчатке и медленно, давая ей время на то, чтобы отстраниться, прикоснулся к её маске. Холодная кожа перчатки скользнула по тёплому бархату.

— Невыносимая тяжесть молчания, не правда ли? — прошептал он так тихо, что это было похоже на шелест страниц старого тома её Библии, к которой она обращалась изо дня в день в поисках утешения. — Знаете, почему эти маски вышли из моды? Женщины сходили с ума от невозможности закричать.

Его пальцы скользнули ниже, к её подбородку, едва касаясь кожи у края маски. Движение едва ли можно было счесть приличным. Он находился на тонкой грани. На грани преступления. Сердце её забилось чаще. Изабелла должна была оттолкнуть его, как сделала бы любая другая уважающая себя женщина на этом белом свете. Она должна была сбежать отсюда, но не сделала этого. Изабелла замерла, пойманная в ловушку собственного выбора.

Он наклонил свой птичий клюв так, что стёклышки оказались в сантиметре от её глаз.

— Давайте сыграем в игру, синьорина. — Его шёпот был теперь единственным звуком в её вселенной. Вся она в единый миг сосредоточилась лишь на нём, будто он — спаситель её пленённой души. — Я уйду. И ничего не скажу ему. Ни о том, где вы. Ни о том, что вы молчите. Но за это… Вы позволите мне увидеть. Хотя бы на мгновение. Позволите мне увидеть того, кто скрывается там, внутри этой прекрасной, безмолвной крепости.

Он не требовал, как сделал бы граф. Он предлагал. Так откровенно и легко, будто это не звучало как сделка на грани греха. Одна тайна могла бы быть прямо сейчас обменена на другую. И об этом никому бы не стало известно через каких-то пару часов.

Изабелла закрыла глаза под маской. Из-за окна донёсся очередной взрыв смеха. Где-то в городе пробил колокол — первый утренний колокол, призывающий на молитву. Ave Maria. Время карнавала истекло. И она, к собственному позору, не смогла уследить за временем.

Изабелла кивнула. Даже не думая и не сомневаясь. Она осознала — пришло время распрощаться с прошлым.

Медленно, словно боясь спугнуть дикую птицу, его пальцы нашли завязки и кнопку на её маске. Бархат с лёгким шелестом отступил от лица. Влажный ночной воздух ворвался в её лёгкие первым за десять лет свободным вздохом, и в этом Изабелла почувствовала первое прикосновение жизни. То, которого она жаждала так долго. Вдох дался ей так легко, словно всё это время до их встречи она и не дышала вовсе, а просто затаивала дыхание.

Изабелла готовилась издать звук, прервав наконец своё молчание. Но он опередил её. Увидев лицо Изабеллы, незнакомец замер на мгновение, а затем медленно, почтительно склонил голову со своим жутким клювом.

— Благодарю вас, синьора, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, почтительная нежность. — Этого мне достаточно.

И, не дав ей вымолвить и слова, он развернулся, и полы его чёрного плаща взметнулись ввысь как крылья ворона. Он растворился за дверью так же быстро, как и появился.

Изабелла осталась стоять у окна с маской в дрожащих руках, с лицом, открытым прохладному утру, с невысказанными словами на губах. Внизу, на площади, появились первые слуги, гасившие факелы. Карнавал закончился. Начинался новый день. А она впервые за долгие годы была просто собой. Безмолвной. Но уже по собственной воле.

***

Она едва вернулась в свой будуар и приготовилась ко сну, слишком хорошо осознав усталость, отпечатком оставшуюся на ней после бессонной ночи. Изабелла не успела лечь в кровать, как в комнату ворвался граф. Его лицо было искажено от ярости, что случалось с ним множество раз в прошлом. Ноздри широко раздувались от быстрого дыхания, делая вид ди Монтебелло ещё более устрашающим.

— Ну? Где ты была? С кем? Что он сказал?

Поток вопросов, обрушившийся на неё, заставил застенчивую улыбку появиться на губах. Незнакомец сдержал своё обещание. Мужчина, тайный и загадочный, был первым, кто когда-либо делал то, о чём говорил. Осознание это придало ей уверенности. Изабелла, впервые за годы, посмотрела на него без страха.

— Он ничего не сказал, — ответила она спокойно, покрепче перевязав пояс своего халата. — А я… я ему ничего не сказала.

Её первый сознательный выбор молчания оказался страшнее любой исповеди. Она видела, как Алессандро сделал шаг в её сторону. Видела то, как он заставил себя остановиться. Она больше не была его графиней, поэтому не ему было разрешено читать Изабелле проповеди о правилах приличия. Алессандро вылетел из её комнаты, захлопнув дверь.

Чувства овладели ей. Она бросилась на кровать, желая закричать, как глупая девица, которой, возможно Изабелла и была. Осознание снизошло до неё лишь тогда, когда она успокоилась. Встреча с незнакомцем дала ей крючок, за который можно было зацепиться, чтобы вытащить себя из трясины, в которой она оказалась по вине бывшего супруга. Поэтому теперь ей хотелось узнать его.

Город, еще вчера буйный и яркий, был тих и пуст. Мостовые, усыпанные конфетти и осколками стекла, напоминали настоящее поле битвы. Изабелла искала его. Спрашивала у усталых торговцев, сворачивавших палатки: «Вы не видели человека в костюме Чумного Доктора?». Ответы были туманны. «Таких много, синьора. Это же карнавал». Она уже начала думать, что произошедшее в заброшенном палаццо ей привиделось.

Отчаявшись, Изабелла направилась в церковь Сан-Джакомо-ди-Риальто на одноимённом рынке. Внутри пахло воском, ладаном и остывшим пеплом. Всё было тихо. Она встала на колени в исповедальне. Но не покаяние было её целью. Сердце, бившееся в груди, искало наконец покоя.

— Отец, я ищу человека, которого никогда не видела, — прошептала она в решётку.

— А что он сделал, дитя моё? — раздался из-за решётки усталый, но знакомый низкий голос.

Она замерла. Это был его голос.

— Он вернул мне себя, — призналась Изабелла, несмотря на дрожащий голос.

Из-за решётки ответа не последовало. Будто то, что она произнесла, было худшим из возможного. Испытывая стыд, Изабелла прошептала извинения и наскоро поднялась, выходя прочь из исповедальни. Слова застряли комом в горле, а сердце, вопреки ожиданиям, продолжало отчаянно сжиматься в тоске. Ей нужен был ответ. Она желала найти его, но никак не могла отыскать правильную дорогу.

Прикрыв лицо платком, Изабелла замерла в полумраке у бокового придела. Где-то в глубине храма слышался тихий шёпот: другая исповедь, другие тайны. Были ли они лучше, чем её? Может быть. А были ли хуже? Возможно. Люди приходили в церковь для того, чтобы найти облегчение душевным терзаниям, которые в темноте будуаров или коридоров палаццо заставляли душу завывать от тяжести бремени. Они искали утешения в словах священников, столь правильных и нужных в определённый момент. Она и сама искала этого. Покоя. Умиротворения. И полного отпущения прошлого, что тянулось за ней, оставляя на земле отвратительный след.

Из-за резной двери ризницы вышел священник. Молодой, с усталыми глазами. Он не смотрел на неё, поправляя складки простой, явно поношенной сутаны. Его движения были ленивыми. Всё в нём кричало о желании отдыха.

Изабелла замерла. Она прищурилась, стараясь внимательнее рассмотреть мужчину. Походка казалась знакомой, как и широкий раскат плеч, который под мешковатой одеждой казался не таким могущественным, каким казался прежде. Осознание подкралось неожиданно, окатив её будто ледяной водой. Изабелла, не думая, не боясь, сделала шаг вперёд.

— Отец, — слабо прошептала она.

Он обернулся. И в мгновение ока его глаза, встретившись с её, выразили всё: испуг, признание и стыд. Он непременно узнал её. Не по платью, облегающему каждую частичку красивого тела. Не по жемчугу, слабо сверкающему при свете факелов. Он узнал душу, которую видел буквально несколько часов назад. Вывернутую и доверчиво обнажённую перед ним.

Поклонившись он всё ещё смотрел на неё. Изабелла понимала: священник был готов выслушать её. Не как исповедник, а как простой смертный.

— Я ищу человека, которого никогда не видела, — повторила она те же слова, что и там, в исповедальне. Её голос был тихим и едва подрагивал, но бояться ей было нечего. — В маске.

Священник опустил взгляд и сжал в руках требник.

— А что он сделал, синьора? — спросил он уже своим низким голосом, лишенным теперь церковной отрешённости.

— Он вернул мне себя.

— Синьора. — Его голос звучал тихо и стыдливо. — Граф нанял меня. Он хотел доказательств Вашей греховности. Но то, что я увидел… Вы далеко не легкомысленная женщина. Я увидел в вас лишь пленённую душу. Я не мог оклеветать вас.

Изабелла, ещё до того, как он произнёс это, понимала: она была готова принять любой его ответ. В её глазах не было гнева, лишь изумление. Этот человек, служитель Бога, солгал для неё. Собственноручно подтолкнул себя к тому деянию, к которому ни один священник не прикоснулся бы, чтобы руки не марать.

— Почему вы не сказали мне тогда?

— Потому что под маской я был таким же грешным актёром, как и все люди в эти безумные дни. А здесь… — Он обвёл маленький коридор рукой, но на самом деле имел всю церковь. — Я должен быть честен.

Пост начался. Он не предложил ей любви. Он предложил ей то, что было ценнее: безопасность. Он знал тайны графа и мог защитить её.

Изабелла вышла из церкви. Улицы были пустынны и чисты, какими и следовало им быть в это утро. Она сняла платок, чувствуя, как первый луч солнца касается её лица. Карнавал с его ложью и личинами закончился. Наступало время тишины и ясности. Она была свободна. Не потому, что нашла нового мужчину, а потому, что нашла себя.

Carne vale. Прощай, плоть. Здравствуй, новая жизнь.