Морок

– А я вот и говорю, шо видАли мы в море самую настояшшую змеюку. Длиной – с дом, да еще толстенную, что три мои ноги.

Дядька Леонус Беспалый сдул с кружки пену и подмигнул Нежданке. Своим страшным покалеченным пальцем, раздавленным давным-давно снастью, сбесившейся во время шторма, он погрозил младшим ребятишкам, и те юркнули под стол.

Нежданка улыбнулась в ответ. Дядька Леонус был добрым человеком, шутил и балагурил со всеми без разбору, с девушками – особенно. Даже с такой тощей, которую, корми-не корми, толку никакого, глазюки одни на лице только зыркают... Так тетка Марка всегда говорила… Нежданка постаралась сделаться за столом еще более незаметной, чем обычно.

– Подумаешь, змеюка! Не сожрала ж она вас, как я погляжу, – буркнула тетка, убирая со стола пустые горшки.

– А то, что было это в аккурат, когда мы мимо старой гавани проходили. Ветер тогда переменился, мы и пошли не как обычно, а вдоль берега. Ну, и забросили там сети, раз уж пришли. Напротив пещеры, то есть. А тут – откуда ни возьмись – она. Чудища. И глазами так – зырк, и все.

Нежданка ахнула и поймала неприязненный теткин взгляд, – мол, не мычи мне тут.

– Чего же все-то? – переспросил молчаливый муж тетки Марки.

– Все – эт значит пропала змеюка, будто ее и не было. Однако и рыбы там больше не попалось. Совсем. Словно разогнали…

Терпение тетки кончилось, и она, как всегда в таких случаях, вспомнила про Нежданку:

– Куда ж ты ложкой своей все лезешь и лезешь в горшок, ненасытная твоя утроба! Хошь меня в могилу свесть, чтоб я в сыру землю глубоко легла и больше не поднималася? Поди там спокойнЕе чем здесь, тама не надо горбатиться день деньской, чтобы тока кормить лишний рот. Да благо рот был бы разговорчивым, так нет. Мык да мык. Уж не молчала бы, коли говорить по-человечьи не умеешь.

Нежданка послушно отложила ложку и поднялась из-за стола.

– Да корову иди подои, не ленися! Поди измаялась скотина, а тебе хоть бы хны.

Тот, кто умел говорить, был бы вынужден придумывать красивые гладкие ответы. Нежданка, свободная от слов, не трудилась разговаривать ни с теткой, ни с другими людьми. Она пошла к корове и погладила ее по крутой рогатой голове. Та ласково замычала в ответ. Тепло коровника и белые, дзынькающие по жести струйки были сейчас гораздо лучше полутемного дома, где глаза саднило от гари очага и пахло рыбой.

– Да иди, по берегу топляка набери! Чай, не переломишься!..

Нежданка занесла в дом крынку с теплым молоком и вышла улицу. Ледяной соленый ветер тут же схватил ее и чуть не закружил. Она пошла в сторону песчаной косы, куда холодные зелено-серые волны выносили обломки деревьев, доски и другие морские подарки, однако на середине дороги вдруг решилась и побежала по другой тропинке, все круче уходящей вверх и петлявшей среди скал. Очень скоро дорожка привела Нежданку на маленькое кладбище. Тут было тихо, спокойно, и можно было немного отдохнуть. Мертвые гораздо лучшие собеседники, если подумать – они никуда не торопятся и не могут тебя обидеть или упрекнуть хоть в чем-то.

Быть сиротой – это значит не иметь родителей вовсе, совершенно, даже в памяти. Как будто ты просто однажды появилась на свет, замотанная в серые пеленки, окруженная прутьями корзинки, и первый твой взгляд упал на хмурое лицо тетки Марки, которая утром обнаружила тебя на собственном крыльце.

Тут, конечно, было отчего хмуриться. Корзинка мешала пройти, поэтому тетке пришлось взять ее в руки и заглянуть внутрь. А там – ребенок, и куда ж его денешь? А лишний рот кормить – не шутка. Поэтому тетка имела все основания быть очень недовольной целые пятнадцать лет.

Но ты ведь не знаешь, почему появилась на свет вот здесь, на этом крыльце! А не на другом, соседнем. Или не в грязи, посередине главного деревенского тракта, где тебя могли бы задавить проезжавшие телеги. Тебе повезло появиться у дома тетки Марки, которая тебя вырастила, выкормила и одевала-обувала все эти годы, пока ты, неблагодарная, только спала да ела в три горла.

Именно это и значит быть сиротой.

Тот, кто имел когда-то маму и папу, но плохо вел себя, и оттого его родители померли и легли глубоко в сырую землю, чтобы только не видеть такого непутевого ребенка, – так вот, такой ребенок вовсе не сирота. Потому что он знает: люди, любившие его, раньше ходили по этим дорожкам и прикасались к этим самым предметам. Он может помнить их имена и гладить надписи на камнях, которые другие люди поставили над ними.

Нежданка не умела понимать каменные буквы, да и незачем было – она знала, что не найдет на тихом кладбище никого родного. Однако она все равно приходила сюда и приносила цветочки, которые находила вдоль тропинки.

Небольшие букетики она раскладывала поровну на все могилки, насколько подарков хватало. А в следующий раз – на другие, чтобы случайно не обидеть, не обделить тех, кто лежит тут. Ведь это очень грустно – томиться в вечной темноте, зажатым камнями, и не видеть великой красоты огромного мира.

Но сегодня она пришла с пустыми руками. Цветочки появлялись на скалах ранней весной и теплым летом, а сейчас, когда близились ледяные зимние ветры, Нежданке нечего было подарить мертвым. Поэтому, чтобы порадовать их хоть немного, она запела о голубых нежных первоцветах, что раскроются, когда солнышко опять станет теплым. Мертвым не нужны были правильные слова, поэтому они понимали ее.

Отсюда, с кладбища, хорошо было наблюдать за деревней – маленькие домики, зажатые между песчаным берегом и крутыми отвесными скалами, казались крохотными и смешными. Между ними бегали такие же крохотные человечки. Они разевали невидимые рты, но их слова не долетали до забытого места. Поэтому Нежданка могла тут петь в свое удовольствие, ведь раз она не слышала человечков, значит, и они не могли услыхать ее песни и наругать, как обычно. Почему-то никому в этой деревне не нравились ее песни, которые рождались где-то внутри и выливались на свет без слов.

Мертвые были хорошими слушателями, они не гнали ее и не кричали «кончай выть», поэтому тонкий Нежданкин голос вился среди могильных плит, иногда сливаясь с посвистами ветра, и ей казалось, что поет она очень красиво.

А еще отсюда было видно море с бело-пенными гребешками на каждой волне. Издали оно казалось просто красивым, зелено-серым, и не было холодным и опасным, как вблизи.

***

Когда Нежданка под вечер вернулась в дом, сгибаясь под тяжестью просоленных выбеленных солнцем деревяшек, разговор за столом все еще крутился вокруг таинственной пещеры.

– Еще слыхала, у Старой Пристани две козы пропали на прошлой седьмице, – рассказывала тетка Марка.

– Вот то-то и оно! – охотно поддакнул дядька Леонус. – Народ говорит, поселился там, в старой пещере кто-то. То ли змей, а то ли морок какой. Поселился и всю нашу рыбу прогнал. А еще, значится, и коз съел.

– Ну что ты, косорукая, сидишь да глазищами лупаешь? Или тебе не нать горшки идти мыть?

Нежданка поднялась и вышла из комнаты в пристроенную к дому продымленную клеть, налила в таз ледяной воды.

– Народ говорит, надо ентого, из пещеры, чем-нить задобрить, – услышала она голос дядьки, который пробивался через дощатую перегородку. – В старину вот к таким местам, где нечисто, корову приводили али быка, да там и оставляли. Нечисть, она, знамо дело, живой кровью-то натешится, да и уходит подобру-поздорову, назад в свои горы.

– Корову не дам! – отозвалась тетка Марка, громыхая у печки чугунками.

– Ну, корова – это крайний случай. А еще раньше, говорят, могли и человека к богам отправить. Такой жертвой, говорят, можно было снискать себе уловы богатые, да урожаи, да надои на много лет вперед. Только отдавали всегда самого что ни на есть достойного. Того, кого более всех в селении уважали. И кто был нужнее всех других. Чтобы было кому об нем поплакать, значит. Наряжали его во все самое красивое, да на особое место и уводили…

– Корову все равно не отдам, – громыхания у печи становились все более резкими, и Нежданка понимала – зря дядька Леонус разговор свой ведет. Ему-то что? Он сейчас погостит да уйдет, а ей тут оставаться.

Пока не слышит никто, она начала тихонько петь. И спелась ей песня новая и красивая про коровушку, которая идет по улице нарядного селения, и солнышко светит прямо на нее, и уходит она по дороге в горы и дальше – туда, где за облаками, на вершинах, живут Боги. И где не надо будет той корове никогда голодать и холодать, зимой сухую солому подъедать, а будет всегда ей сочная зеленая трава, прозрачная вода и добрая хозяйка – Мать всех матерей.

Эту хозяйку Нежданка, конечно, выдумала, ну да и что же. Ведь должна быть среди всех злых, ревнивых и склочных духов, о которых рассказывали в их деревне, хоть одна добрая богиня, которая будто бы всем мать. Особенно – тем, у кого настоящей матери никогда и не было.

***

– Нежданочка, доченька, подь сюды!

Не сразу стало понятно, что тетка Марка к ней обращается.

– Смотри вот, доченька, какой я тебе платочек приготовила. Надень его, да иди, сходи в одно место. Надобно очень. Да покушай наперед.

Неожиданно мягко тетка все это сказала, а еще поставила перед Нежданкой на стол целый горшок рыбы, пареной с кореньями. Такого никогда не бывало! Однако копаться в таких мелочах, когда перед тобой целый горшок еды – глупо. Теткино настроение – что солнце в ветреный облачный день. То светит, а через минуту – глядь, и темно уж вокруг. Надо успеть съесть побольше, когда еще так свезет?

Пока Нежданка ела, тетка села, подперла рукой голову и смотрела на нее.

– Пойдешь, дитятко, в горы. Да ты тропинку-то знаешь, вечно ведь на кладбище толчешься. А тут заберешь правее, да по старой дороге к морю иди. Тама вчера, сказывали, еще три козы заплутали да овца одна. Вот и поищи их. Особенно в пещере. Ага. Там, у моря, где старая пристань, пещера есть. Так ты иди туда, все посмотри хорошенько да покличь их. Поняла, что ли?

Нежданка кивнула.

– Ну все, беги, дитятко. Да не торопися. Коли посидишь там, у пещеры, отдохнешь, я тебя ругать не буду.

Нежданка повязала на шею новый платок – красивый, в ярко-красных цветочках – и вышла на улицу. Путь ей предстоял сначала по всей деревне, а потом – по дорожке между скал, не близкий. Тропинку до пещеры она, конечно, знала, да только не ходил туда никто уж давно. Только глупые козы могли ненароком забрести. Надо будет их получше поискать, раз уж поручили, жалко ведь бедняжек.

Обычно пустая центральная улица их деревни сегодня была полна. Рыбаки, их жены и дети – почему-то все вышли из домов и стояли, смотрели на Нежданку. Она смутилась. Даже сам староста встретил ее и кивнул, будто узнал. Она пошла быстрее, чтобы не привлекать внимания. Никогда не знаешь, зачем люди смотрят на тебя – чтобы поручить новую работу или поругать за старую? Тут уж, как повезет.

Когда последние дома остались позади и впереди открылись обрывистые скалы, Нежданка вздохнула с облегчением. Она быстро и ловко скакала по камням, следуя за дорожкой, которая уводила ее все дальше в горы. Пару раз тропа щемилась по узким уступам, которые круто обрывались в море, тяжко громыхавшее внизу, но Нежданка бегала по таким с детства, поэтому шла, не сильно задумываясь. Ноги сами находили дорогу.

Вот и Старая Пристань – заброшенно место, которые люди покинули много лет назад. От нее остались лишь несколько свай, вкопанных в песчаный берег, да название. А еще тут недалеко была та самая пещера, о которой рассказывали много чуднОго. Нежданке стало вдруг холодно, и она покричала, чтобы позвать глупых коз. Те не отзывались.

Неужто придется искать и в самой пещере?

Она подошла поближе к темному провалу в скале. Ветер свистел меж камней, трепал стебли сухих трав и кустов, которые смогли вырасти на просоленном песке, но уже умерли, не дожидаясь близких зимних холодов. Слепящее красное солнце клонилось к морю, чтобы лечь спать где-то там, в неведомых зеленоватых глубинах.

Вспомнился вдруг рассказ дядьки Леонуса о морском змее. А ну, как и правда змеюка не померещилась мужикам? Усталые ноги увязали в песке, Нежданка кричала и кричала, чтобы потерявшиеся козочки могли ее услышать и прибежать к человеку, однако отвечал ей один холодный ветер. Не было тут никого живого!

Лучи низкого солнца почему-то не проникали в темный провал между серыми скалами. Они красили камни вокруг яркой охрой, но терялись между ними, в огромной темной дыре. И тянуло из пещеры незнакомой холодной сыростью. Не смотреть в эту черноту было невозможно – она притягивала глаза, потому что отличалась от яро освещенного берега и тяжко вздыхающего светлого моря. И тут Нежданке почудилось, что из черной непроницаемой пещерной пустоты как будто пришел вздох в ответ морю – такой же нечеловеческий и печальный.

Пора было уходить, солнце скатывалось к краю мира все быстрее, но казалось невозможным повернуться к этому черному провалу спиной. Кто посмотрит вслед оттуда? Кто дышит там так глухо?

Ноги подкосились, и Нежданка почти свалилась на гладкий плоский камень, который, будто скамейка у входа, лежал у пещеры. Тот оказался неожиданно теплым и гладким, а из черной глубины пришел еще один темный вздох, похожий на стон.

Чтобы не закричать от страха, Нежданка тихонечко запела свою песню. Петь – это лучше, чем вопить и бежать. Скалы не прощают страха – она это знала. Скалы и море вообще ничего не прощают. Они позволяют тебе жить, только пока ты ведешь себя правильно.

И она пела, выводя голосом по-своему, без слов, о том, что было прекраснее всего в этом скалистом и холодном мире – о тонких нежных бутонах цвета неба, которые рождаются среди камней, когда становится чуть теплее. Им не надо много света, достаточно лишь капельки, чтобы показать такую красоту, которой больше и нет нигде.

Звуки, понятные лишь ей одной, улетали в темноту пещеры и вздохи как будто притихли, прислушались к тонкому голосу. А когда глаза, ослепленные заходящим солнцем, на секунду моргнули, Нежданке вдруг показалось, будто вокруг что-то синее пролилось. Она вскочила с теплого камня и, не веря себе, уставилась на сотни цветочков, что в один миг распустились вокруг пещеры. Они росли везде – на песке, на камнях и даже на той самой каменной скамейке, где она только что сидела.

Нежданка поморгала, прикоснулась к одному из первоцветов, ощутила бархатистую нежность его и хрупкость. Пещера снова вздохнула, будто просила чего-то еще.

Тоненько, срываясь иногда, пропела она куплет, в котором обычно рассказывала мертвым людям на кладбище, как нежно и сладко пахнут эти цветы. И в холодном воздухе осени вдруг приплыл к ней тот самый аромат. И цветочки колыхались на ветру, будто были настоящими.

Не поворачиваясь спиной к пещере, Нежданка начала пятиться, и лишь когда темного пятна на скале, пылающей в закатных лучах, не стало видно, она повернулась и быстро-быстро побежала по дорожке к людям. Потому что люди всегда спасут тебя от того, что ты не в силах понять.

***

– Вернулась?..

Нежданка еще не видела Марку удивленной. Раздраженной, разьяренной, злой и обиженной – много раз. Однажды даже довелось видеть ее подвыпившей, в тот вечер тетка все время плакала. А вот удивленной – никогда.

Когда Нежданка прибежала в темноте домой, тяжелая дверь почему-то оказалась закрытой, будто сегодня и не ждали больше никого. На стук ей отворили, однако от каждого взгляда, изо всех щелей и даже от маленьких детей плыли в ее сторону новые чувства: удивление и как будто даже страх.

– Платок-то верни, – буркнула тетка. – Хоть не испачкала?..

Нежданка попыталась объяснить, что козочек и овцу она у пещеры не нашла, но никто ее не слушал, будто и не за тем посылали. Не ругали хотя бы, и то ладно!

– Ну, и что теперь с ней делать? – услышала она, засыпая в своем углу, теткин шепот.

Ее муж мало разговаривал, не ответил и теперь. Наверное отвернулся просто и заснул.

А к Нежданке сон не шел! Как только закрывала она глаза, тут же трепетная синь разливалась по холодному песку и камням. Нежные цветочки тянули к ней свои лепестки и пахли так, как даже в самую раннюю весеннюю пору не пахнут. И такими огромными они не бывают! Получается, что цветочки у пещеры выросли гораздо более прекрасными чем в жизни – точно такими, как о них спелось. Ну да ведь, на то и песня, чтобы быть получше жизни. Иначе зачем ее петь вообще?

После этого дня жизнь у Нежданки пошла не то, чтобы другая, но и не прежняя, уж точно. Началось все с детей. Как только выходила она теперь на улицу, привязывались к ней стайками большие да малые, и все какие-то стишки орали вслед: «Чешуя из теста – ненужная невеста» или «Змеиный хвост вбок, вернулся оброк» и другие такие же непонятные. Раньше ее по-другому дразнили – мычали просто да песком кидались. Ну да, что уж с них взять, дети ведь! Это ей раньше обидно было, а как выросла, да стала ее тетка Марка работой нагружать – так и некогда стало обижаться.

Некогда было и теперь – работы будто в два раза прибавилось. И ворчать тетка еще грознее стала. Нежданка решила, что все из-за козочек – не нашла ведь их, растяпа, хоть и полдня проболталась.

И все остальные жители их деревни при встрече смотрели на нее косо и бурчали, что теперь уж точно добра не жди, быть беде. Как будто, вернувшись из пещеры, Нежданка нарушила какой-то общий план и всех сильно подвела, вот только почему – она так и не поняла.

Однако было и еще кое-что. Сны! Раньше, умаявшись, она их и не видела вовсе, а теперь же, что ни ночь – новая напасть. Виделось ей ясно-ясно, будто стоит она все там же, у входа в пещеру, а цветов вокруг еще больше стало, причем растут вперемешку первоцветы с ромашками и фиалками, чего на свете и не бывает вовсе, потому что разных времен эти растения. И чудилось еще, будто выходит из пещеры кто-то неизвестный, кого не разглядишь никак. Будто сидел он там все время, пока она по берегу бегала, из темноты на свет глядел и песню ее неказистую слушал. И тоска такая одолевала потом, что за день не удавалось ее избыть, изработать всю.

Осень в этот год как будто заленилась куда-то дальше уходить. Стояла на месте, застрявшая между морем и скалами, и не пускала к их деревне зимние ветра с морозами и снегом.

И вот однажды, под вечер, выкроила Нежданка оказию, чтобы на кладбище сходить. Хотелось просто посидеть на камнях, о своем подумать да новую песню спеть. Сложилась та случайно в голове, а о чем – не известно. Ведь пока песню не споешь, она как будто и не существует вовсе. Только как вылетит наружу, можно ее услышать да понять – хороша или нет.

А скоро, как зима придет, дорожки снегом заметет, тут уж не до песен будет – знай только дома сиди да нос грей, чтобы не отмерз.

Нежданка шустро скакала по камням, пыталась успеть за солнышком. Пока оно моря не коснулось, не будет ее тетка искать. А уж если, раззява, время проморгает, дотемна задержится – беды не миновать. Да только она успеет, кладбище – оно ведь близко…

Однако на развилке она вдруг задержалась и вспомнила, как по этой самой дорожке к старой гавани ходила. И ведь недалеко тут! Сама не зная, как так получилось, поняла Нежданка вдруг, что несут ее ноги совсем в другую сторону – туда, где теплая каменная скамейка поджидала все эти дни, и где в прошлый раз ее песня расцвела синими цветочками, будто наяву.

Сидел ли там в пещере кто, иль не было его вовсе, но больше ни единый человек на свете ее песен слышать не хотел. А тут – как будто и по нраву ее пение пришлась этому кому-то. А может просто померещилось ей все от усталости и ветра – в глаза холодом надуло, вот и засинело все!

Прибежав к темному провалу, Нежданка упала на теплый камень и отдышалась. Пещера смотрела на нее настороженно, немного удивленно.

Было бы неплохо объяснить сначала, что она лишь на минутку забежала, только песню новую показать, но правильно сказать у Нежданки все равно бы не получилось, поэтому она просто запела.

Оказалось, что новая песня, теплым комочком зревшая все эти дни на сердце, была о цыплятах. И еще о щенятах, которые нарождались каждую весну у их дворовой старой собаки. И о теленочке, которого она однажды выкармливала теплым молоком. И о светловолосых детках тетки Марки, которых ей приходилось качать ночи напролет. Нежданка очень любила тех, кто только недавно родился и не успел стать твердым, зубатым, рогатым и злым на язык.

Пела она, закрыв глаза, потому что очень боялась и пещеры, и того, что в ней скрывалось. И посмотрела вокруг, только когда руки коснулся шершавый теплый язычок. Все они были уже здесь – желтенькие пуховые комочки копошились у ног, щенок прыгал и ластился, теленок пытался встать на нетвердых ножках, и казалось, что мир состоит только из теплого и пушистого. Пещера не вздыхала больше голосом ветра, а отражала от каменных стен писк и тявканье. Казалось, ее неведомый обитатель немного удивленно изучает то, что было в мире Нежданки самым радостным.

В этот раз пела она долго, до самого темна, и поэтому, вернувшись домой, не решилась стучаться в дверь, всех беспокоить, а улеглась спать в сарае. Но засыпала она на жесткой холодной соломе счастливой и спокойной, как никогда еще, наверное, в жизни.

Так с тех пор и повелось. Приходила Нежданка к пещере под вечер и пела до самого темна. И чего только чУдного ей не виделось там! Она и песни стала придумывать позатейливее – чуяла, что радуют они того, из пещеры.

Пока пела, вокруг нее и птицы летали невиданные, и звезды в море падали огромные разноцветные, а однажды вдруг спокойная песня вышла – будто матушка добрая напевает что-то и колыбель качает.

В тот раз Нежданке огонь возле пещеры привиделся, и она долго возле него просидела, пока луна не взошла на черно-синем небе. И знала ведь, что не настоящий тот пламень, однако и тепло ей рядом было и уютно, так какая разница!

И в темноте ей почудилось, словно тот, неведомый, из каменной темницы своей вышел и сзади стоял, близко-близко. Оттого спокойно ей стало и радостно на сердце. Почуяла она и руку теплую, ласковую. Будто погладил ее кто-то по голове и на секунду к плечу прижался. Недолго, она даже испугаться не успела, как исчезло все, но сладко стало в животе и страшно – нестерпимо. Однако оборачиваться и смотреть она не решилась.

Коли захотел бы – и днем показался, так она рассудила. А раз уж не выходит он к ней на глаза, значит, на то причины имеются. Может, ему Нежданка не нравится и он ее видеть не хочет? Понятно же, что она не красотка вовсе, не то, что другие девушки из деревни. Да и одета просто, все теткины вещи перешитые. На такую и глядеть-то не интересно. Песни ее он слушал, не гнал от себя, и на том спасибо!

***

– Морок это! Самый настояшшый. Я говорю!

Бабка Станислава забежала к ним мимоходом, «тока муки занять», но успела сесть на лавку и рассказать все новости. Эта сухая и пронырливая старушка все и всегда знала точно, поэтому ее обычно слушали с большим вниманием.

– Морок и есть! Поселился, грят, де-то неподалеку, в скалах, и теперь житья нам всем не будет точно. Мой Карик недавно ездил до города, рыбу возил соленую, три бочки, и как назад-то ехал, завечеряло уже, тут-то и начало ему блазнится все чой-то. Мужик, грит, какой-то на дороге встретился на самом перевале, сам-то – кум-королем. Камзол у няво бархатный, серебром вышит, кружува отовсюду так и торчать. Приличный господин, значить, да только откуда бы ему тута взяться? Ну, Карик у меня, дурак-дураком, взял его, да в телегу-то и посадил. Да только едут они-едут, а дорога будто и незнакомая вовсе. Глядит Карик, а оне уже возле Старой Пристани. А туда не то что дороги, нормальной тропы уже лет десять как не бывало. А тот мужик с телеги-то спрыгнет, попрощался, пальцами щелк, да и пропал вовсе. И глядит Карик – дорога назад, вроде как широкая-преширокая. Ну, поехал он дальше. Думает, не стоять же здесь. Тока отъехал немного, оглянулся, а за ним – тропа едва видна, нехожена, неезжана. И звери воют. А впереди – как прежде тракт среди скал, будто кто построил недавно. Так-то он до самой развилки и доехал, а там уже – все как раньше стало. И дороги той, будто и не было вовсе. Вот так-то, и означает енто, что Морока он видал. Теперь в горах никому верить нельзя. Думаешь – знакомец, а он заведет тебя незнамо куда, и пиши пропало. И прижился он, значится, в старой пещере.

– Нету никого в той пещере, проверяли уже, – рассердилась тетка Марка и зыркнула на Нежданку, которая тихо вязала в углу, стараясь быть незаметной, шерстяная кофточка для младшего дитенка уже почти была готова.

В доме пахло пирогами и кислой бражкой – готовились к празднику, и Нежданка надеялась, что скоро все сядут за стол, да и не вспомнят про нее.

– То-то и оно, что проверяли, да подарок ваш негоден оказался. И несчастья на нас теперь свалятся, вот помяните мое слово… – продолжала бабка Станислава свои разговоры.

Только бы про меня не начала! – молилась в душе Нежданка, однако в таких вещах ей никогда не везло.

– А что это, девка приемная у вас вся с лица сошла, кожа да кости одне? – поинтересовалась гостья, с укором глядя в темный нежданкин угол.

Тетка Марка буркнула что-то о девицах, которые шлындрают по ночам где ни попадя, ну да это их дело, а она не нанималась ни за кем следить. Нежданка зарделась, сообразив, что люди, похоже, думают о ней дурное, но особо рассуждать было некогда. За окном валил первый настоящий снег, тропинку к пещере могло совсем завалить, поэтому надо было торопиться.

Теплой одежды у нее почти не было, ну да это ничего, не страшно. Главное – не сидеть на месте, а двигаться, и тогда не замерзнешь.

Закончив вязание, она еще помогла тетке Марке собрать на стол, быстро загнала скотину в сараи, потом завязала покрепче платок и пошагала в быстро надвигающихся сумерках по тропинке в горы.

Деревня была необычайно тихой, но каждый домик светился яркими окнами. Праздник ведь сегодня, Духова Ночь. Не стоило выходить из дома в такую пору, но Нежданка не могла оставить того, в пещере, без песни. Каково там ему, одному, в холодном каменном логове томиться?..

Шла она, а в голове стучали слова всеведущей бабки: «Морок, Морок» – будто ритм отбивался. Вот, значит, кто ее песни слушает! Опасный горный дух, который может погубить человека, запутать в скалах и наслать любой страх. Сколько таких рассказов она наслушалась долгими зимними вечерами, а теперь бредет сама, в начинающихся сумерках, неведомо куда и зачем!

Когда она подошла к пещере, снег вокруг был нетронут. Любой сказал бы, что в ней не живет никто. Однако прямо перед входом пылал огромный костер. Замерзшая Нежданка села рядом и протянула вперед, к огню, руки. Тот подался к ней и почти лизнул пальцы, но не обжег, а только согрел. Нежданка пела, как обычно, и когда не смотрела прямо, то казалось, будто за огнем сидит кто-то. Вроде бы мужская фигура в темной одежде, но так просто и не скажешь.

«Придешь завтра?» – почудились ей в темноте слова, словно ветром нашептанные.

Она быстро кивнула и засобиралась домой, поздно уже было. Огонь еще раз подобрался к ней почти вплотную и согрел как будто про запас. Даже пробираясь через снег, нападавший на тропинку, чувствовала она внутри частицу этого огонька и казалось, что обдувает ее теплом.

Однако когда до деревни оставалось совсем немного, летний ветер вдруг обернулся трескучим морозом, и поняла Нежданка, что руки и ноги у нее закоченели совсем, пальцы не разогнуть. Не замечала она этого, сидя у колдовского огня, а получается, что огня-то никакого и не было, как не было и тепла…

С трудом ковыляла она по дороге, полузасыпанной снегом. От моря веяло таким холодом, который мог, наверное, птицу на лету заморозить. Тело тряслось, и слабая одежда не могла спасти от пронизывающей изморози.

Спускаясь с последней невысокой скалы, заметила Нежданка, что у пристани, где обычно толклись только несколько рыбачьих лодок, стоит настоящее большое судно, и второе невдалеке, готовится причалить. От первого корабля к деревне быстро бежали темные фигуры, бряцало оружие.

Этих гостей по прибрежным селениям боялись больше, чем горных духов или водных змеев. О них не рассказывали сказок, однако все знали: если показались на горизонте большие корабли, хватай все что можешь и уноси ноги подальше, пощады не будет. От морских разбойников нельзя было откупиться, они сами забирали все и уносились так же внезапно, как и появлялись.

Нежданка оглянулась на россыпь близких огней – свою деревню. В каждом доме празднуют, едят вдосталь, веселятся и пьют. Духова Ночь принадлежит мертвым и всем тем, неведомым, кто среди скал таится и в море плещется. Поэтому живые стараются есть, пить да кричать погромче, чтобы отогнать от человечьего жилья нежитей.

Первые дома недалеко совсем, до них рукой подать. Надо срочно бежать, предупредить, чтобы женщины хватали детей и прятались, а мужчины снимали со стен старые ружья и заряжали, если успеют...

Она понеслась к ярко горящим окнам, из которых доносились радостные крики и стук горшков по столам, пьяные крики и звуки губной гармошки. Вне себя от страха, Нежданка начала стучать замороженными, ничего не чувствующими руками в закрытые на засовы двери и окна, пыталась рассказать о страшной беде, из дома донеслись хохот и крики: «Видно, тать в ночи пришла и в окно стучится! Слышь, воет!». Никто не вышел на крыльцо, да и вышел бы – что она могла бы сказать?

– Тише-тише, а ну-ка, не ори! Девка, что ли?

Она не кричала, когда сильные руки схватили ее и сжали так, что стало невозможно дышать. Затоптанный снег вдруг оказался рядом, и был он вовсе не холодным, а теплым и мягким. Перед глазами промелькнули грязные сапоги… много… и все шли в сторону первого дома…

***

Утро этого дня выдалось таким морозным, что даже ветер, вечно кружащий между гор, остановился и уполз куда-то погреться. Солнце выскочило на замороженное небо как обычно, и Морок уполз от его лучей подальше, в свою прохладную каменную тишину.

Он ждал.

Она сказала, что придет.

Она никогда его не обманывала.

Потому что она была другой, не такой, как он.

И она умела рассказывать.

Никто из шумных и трусливых смертных не умел разговаривать. Они только все время кричали и бегали. Когда-то давно ему казалось занятным морочить человечков, забредавших в горы. Покажешь такому крикуну его страх – сломя голову бежит прочь. Явишь, чего жаждет, – сразу несется к своему сокровищу, не замечая на пути ни пропасти, ни острых камней – кто ж в том виноват? Внутри у них скрывались только ужас и вожделение! Людские души, от рождения распятые между этими двумя осями, всегда оказывались плоскими и бесцветными. Абсолютно одинаковые, сколько ни проверяй. Поэтому теперь Морок все реже выползал на свет солнца и почти не трогал людей. Те в ответ тоже редко беспокоили его.

Он полагал, что когда ему совершенно наскучит играться с людьми, в мире вообще ничего не останется. Только невыразимая тоска, которая привела его в эту пещеру. Тут, в темноте, окруженный камнем, он надеялся когда-нибудь уснуть, чтобы не видеть и не слышать больше ничего.

Однако потом вдруг явилась она, его нежданный подарок, и Морок впервые увидел другую душу – яркую, цветную и глубокую. Он узнал, что бывает любовь без жажды обладания и страх без ненависти. Девушка с тоненьким голосом пела про чистые, невиданные раньше образы, которые так приятно было повторять за ней…

Солнце уже скатывалось с неба, значит скоро он услышит хруст снега и поймет – она тут, рядом. Он мог бы оставить ее у себя, но ему нравилось, что она каждый раз уходит – он впервые узнал, что значит ждать. Занятное щекочущее чувство.

Однако в этот день ожидание почему-то затянулось, и скрип башмачков по морозному снегу все не раздавался. Сумрак в пещере сгустился вокруг Морока и стал почти осязаемым. Она была его подарком. И почему-то не пришла. Хотя обещала!

Ощущение, похожее на голод, сосало изнутри и не давало покоя.

Без новых песен холодная зимняя ночь должна была стать бесконечной…

***

Когда солнце перестало освещать замерзшую землю, возле пещеры у старой пристани вдруг сам собой загорелся костер. Пламя гудело все сильнее, будто поджидая гостью… однако в эту ночь к заброшенной пещере так никто и не пришел.

Ярко-белая луна в полной красе выползала на небо, когда Морок вышел из густой темноты между скал и немного постоял у костра. Хотя зачем таким как он огонь? Он ведь давно уже не чуял ни жара, ни холода.

На сутулых плечах болтался и свистел прорехами протертый бархат с обрывками кружев, черных от времени. Космы давно нечесаных волос свисали до плеч. Лица его не было видно даже в свете костра, да и было ли там какое-то лицо?

Со стороны деревни, откуда приходила она, потянуло вдруг гарью. Колдовской костер никакого запаха не имел, хотя дым роскошным столбом уходил в небо.

Морок неодобрительно глянул на свой огонь, после чего тот зашипел и погас, а потом он зашагал по дорожке в деревню, не оставляя на девственном снегу следов, и вскоре вышел на уступ, с которого селение было видно как на ладони.

Над бывшим человеческим мирком стелился дым. Черные остовы домов показывали, где еще недавно жили люди. Заледенелые тела валялись прямо на улицах, между ними бегали собаки. Возможно, кто-то из мужчин успел вытащить оружие, но оно им не помогло.

Морок остановился на уступе, глядя на мертвую деревню и на два корабля, все еще стоящих у причала. Оттуда доносились крики и звуки пирушки. Не так много припасов было у рыбаков, однако для того, чтобы морским гостям погулять ровно один день, их хватило.

Над снегом и морем зашипели, полились слова. Казалось, само море рождает их своим неумолчным гулом, и чайки кричат их над волнами:

– В забвенье канете вы вовек… И никто из вас не вернется домой… И дома ваши рухнут на головы тем, кто еще помнит вас…

Горькие слова летели над морем, свистели в обледенелых снастях кораблей и забирались в уши тем, кто не хотел их слышать.

– Эй, это мой плащ! У своих крысишь? – раздался от корабля дикий рев.

– Глаза разуй, где ты плащ-то увидал? Мое! Ах, ты так!..

– Эй, а кто это стоит у мачты и на меня смотрит?

– Да я тебя…

– Отправляйся к морскому дьяволу в пасть!

Шум пирушки быстро превратился в звуки драки.

Темная сутулая фигура начала скользить к деревне прямо с кручи, Морок перестал беспокоиться о том, чтобы походить на человека.

Подойдя к первым полупотухшим пожарищам, которые еще вчера были домами, он долго ходил между ними и смотрел в лица тех, кто лежал на снегу. Он увидел тетку Марку, но не узнал, конечно, потому что Нежданка никогда о ней не пела. Поэтому Морок переступил через останки, похожие на обширную кучу тряпья, и направился к небольшой пристани. Тут тоже лежали люди. У одного маленького скрюченного тела он наклонился и протянул руку, провел холодными пальцами по глубокой ножевой ране.

Нежданка открыла глаза и увидела над собой лицо, освещенное светом луны. Белые длинные волосы обрамляли его, а светлые глаза отражали свет далеких звезд. Она сразу же узнала того, к кому так спешила – он был похож на всех хороших и добрых людей, которых она видела в своей жизни, будто собрал от каждого по крупице.

– Ой, ты пришел? А чего это я тут лежу?

Она поднялась из замерзшей лужи крови и оглянулась на собственные неподвижные глаза, застывшие в вечном вопросе. Морок укутал ее в свой мягкий бархатный плащ, расшитый серебром, и Нежданке стало так тепло, как никогда еще не было раньше.

– Пошли? – спросил он тихонько.

– Пойдем! – обрадовалась она и удивилась одновременно: – Я теперь говорить могу?

– Ты всегда разговаривала лучше их! – Морок смотрел на нее, не отрываясь.

Она глянула еще раз на свое неподвижное тело, на мертвую деревню, но не испугалась.

– Как же тебе удалось разбудить меня? – спросила она и услышала, как, усиленный лунным светом, ее голос льется звонко и чисто.

– Я разбудил тебя, потому что ты – мой подарок, – прошептал он, прикасаясь к ее волосам. – Люди подарили мне тебя, и я принял этот дар.

Нежданка увидела перед собой ровную дорогу, которая вела куда-то, прямо над скалами. Там, на горных вершинах, разгорался теплый мягкий свет.

На одном из кораблей как раз начался пожар, и маленькие черные люди с криком стали прыгать за борт в ледяные волны.

– А ты придумала новую песню? – поинтересовался Морок. – О чем она?

– Придумала, – радостно ответила Нежданка. – А о чем, еще не знаю. С песнями ведь всегда так, пока не споешь, она как будто и не родилась.

– Ну, тогда спой! – улыбаясь, проговорил Морок и прижал ее к себе покрепче, уводя все выше по дороге, блестящей в лунном свете.

--- Конец ---

Дорогие друзья, а вот и >> РОК-БАЛЛАДА "МОРОК" , послужившая основой для рассказа.

>> АУДИОВЕРСИЯ РАССКАЗА , начитанная лидером группы "Ведьма и Осел"

Серия "Ведьмины рассказы" продолжается, мы уже готовим следующую историю по песне, поэтому не теряйтесь!

Кроме АвторТудей буду рада видеть вас в своих авторских блогах (Вконтакте, Одноклассники и Телеграм)

\\ >> Анна Константинова