Морово дерево

Солнышко белое траурным платом голову покрыло да залилось слезами горькими. То не ветер с моря тучи принес, то не грудень права свои на небесный престол заявил, то природа-мать плакала по князю Предславу Грозному да воинам его, что в сражении с северянами пали. Рыдали родственники их да друзья, прибывшие на погребение, а стенания люда простого приносили со всех краев Ярского княжества крикливые чайки.

Жители Ладоги – приграничной заставы, где произошла битва кровавая, – целую неделю трудились над похоронами этими. Сначала расчистили поле да берег от тел. Затем отделили чужих от своих: первых обобрали, сложили вместе да предали огню, вторых омыли, обрядили для последнего пути в мир загробный да спрятали в ледяных погребах – одной мертвецкой было для того недостаточно. Тем временем дружинники сооружали курган. Место было выбрано красивое – холм у изгиба Великой реки со множеством валунов, какие можно было использовать в строительстве. А то с камнями-то и деревьями туго приходилось в округе: ее нарочно расчистили для заставы, чтобы враг нигде укрытия не нашел себе. Только холм этот не тронули. Старожилы шептались боязливо, что прежде находилось там капище племени, жившего в округе ладожской задолго до людей. И хотя давно утрачены были имена богов древних, злить их никто не хотел. Нынче же выбора не было: жены князя настаивали на достойном погребении и, несмотря на увещевания бояр, отказывались забирать тело почившего супруга в Новгород.

«Не раз говорил нам Предслав, что ежели доведется ему в бою пасть, то и захоронить его надобно на поле битвы последней, чтобы не потеряли его проводники в мир посмертный, но возвели со всеми почестями воинскими в чертоги Прана», – упрямо повторяла любимая жена княжеская Хельга, и остальные шесть вдов его согласно кивали.

Повинуясь последней воле князя, прежде чем копать под холмом заповедным, попросили Братство Дара провести там очищающий обряд. Жрецы, облаченные в черные одежды с вышитым на рубахах белым солнцем, вознесли молитвы защитнику рода человеческого да трижды обнесли светоч с намоленным огнем вокруг холма. И с благословения их дело споро пошло. Пока одни раскапывали холм да дробили камни для насыпи, другие разбирали брошенные неприятелем драккары, чтобы пустить их на обустройство погребальных ям. А потому как мертвых было слишком много, решено было гроб изготовить только для князя, остальных же сложить рядами на многоярусных полатях, уходящих под землю.

И вот, спустя несколько дней, подготовка была закончена, и можно было приступать к погребению. Вместе с телами воинов снесли в курган и дорогие им вещи, и скромные богатства заставы, и брагу с яствами – все, что может потребоваться им в пути в божественные чертоги. Хоронили защитников земли ярской головой на заход, в кольчугах да шлемах, с щитами у ног да мечами и копьями по правую сторону. Последним снесли в могилу князя. Выглядел он столь безмятежно, словно спал сном глубоким. Каждая из семи жен его отрезала косу свою да бросила в гроб, как того требовал обычай. Любимая супруга Предслава Хельга, горевавшая больше всех, вдобавок к тому сняла с себя все украшения и положила их на грудь почившему возлюбленному. Долго прощание с князем длилось. Не только приехавшие из Новгорода близкие и подданные его слезы проливали, но и жители заставы, которые видели в нем величайшего защитника земли их и никак не могли поверить в столь неожиданную кончину его.

Когда курган наконец запечатали, а скорбящие поворотили к заставе для поминального застолья, сказал соратникам своим молодой ладожский воевода:

– Добрая работа, братцы. Идите-ка омойтесь да отогрейтесь. Бани уж затоплены, ужин в печах поспевает…

– А ты как же, Микула? – окликнул его светловолосый карьял. Его длинная черная свитка с вышитым на спине солнцем промокла насквозь под ледяной изморосью, и он дрожал от холода.

– Иди, Вайн, – отмахнулся тот, – я сразу за тобой.

Товарищ его кивнул да потрусил вместе с остальными к заставе. А Микула все стоял и стоял над курганом, кручинясь. Ветер, пропитанный запахами соли да железа, пронизывал до костей. Борода русая, волосы густые, серая свита, штаны и сапоги – все было в грязи да воде, а только будто бы не замечал он того. Грудь могучая втянула воздух влажный, и горестный стон вырвался наружу:

– О-хо-хо… тяжко-то как…

Слезы, мешаясь с каплями дождя осеннего, потекли из глаз темно-зеленых. До слуха доносился плеск речных волн, и казалось, что ничего, кроме воды, в мире нет, и тонет в ней Микула, и затягивает его тоска, точно омут.

– На кого же ты нас, княже, покинул? – сокрушался он. – Зачем в бой бросился вперед меня? Что я теперь брату скажу твоему, верховному князю Светозару Яриславовичу? Спустит он с меня три шкуры за то, что недоглядел за тобой, и прав будет – так мне и надо!

Микула закрыл большой ладонью лицо, и широкие плечи его затряслись в рыдании беззвучном. Тошно ему было на земле стоять – на той земле, что напиталась кровью и соратников его, и господина его.

Сам себя не узнавал воевода. Сильнее его никого на заставе не было: не боялся он ни с воинами вражескими в бою сойтись, ни с нелюдьми сразиться. Но нынче чувствовал он себя слабее ребенка и не мог понять почему. Ведь совсем недавно еще для него не существовало ничего, кроме славы воинской, к которой всем сердцем стремился он. Ни гибель товарищей, ни тяготы службы непростой не омрачали беззаботной мечты его о том, как будут сказители слагать песни о силе его. Вечерами, когда тело изнывало от тяжелой работы да ратной подготовки, представлял Микула славное будущее свое и засыпал крепким здоровым сном. Когда незадолго до вторжения северян оставил его за старшего воевода ладожский Давен, вынужденный в Новгород по делам отбыть, был он тому рад несказанно. Впервые верховодить целой заставой поставили юношу безродного, который заслужил место это одной лишь силой своей – это ли не знак богов, что ждет его судьба великая?

Однако теперь, стоя у могильника, сколько бы ни пытался воззвать Микула к образу будущего, виделась ему только тьма. Смерть князя Предслава Яриславовича, владыки земель североярских, разбила, как глиняную чашу, мечту его о славе. Теперь будут помнить Микулу как того, кому сил не хватило, чтобы уберечь в битве господина своего. Но плакал он не только по будущему своему, но и по будущему родины своей. Несмотря на семерых жен, не оставил князь наследников. Не было беды такой у его соправителя южного, да только что южане смыслят в жизни суровой, северной. Ясно было, как день, что, кого бы Светозар Яриславович на смену брату своему ни нашел для правления в Новгороде, не сможет преемник этот быть таким же мудрым да храбрым защитником княжества их, ибо если бы такой был, то давно назвал бы его сам Предслав. Знали это и люди его, знали это и враги его.

«И все это из-за меня… Ох и подвел я всех, ох и подвел», – сокрушался Микула и вновь, как и всю неделю до того, стал в голове своей прокручивать события, которые привели к такому исходу.

Началось все с назначения его на новую должность. Долго он в помощниках у Давена ходил, и тот уверен был в способностях юноши: небось, удержит порядок в Ладоге, покуда я, мол, месяц отсутствовать буду. Обоим казалось, что ничего за время то не случится. Варвары из северных Атанских королевств обыкновенно весной да летом буйствовали, а после листопада затихали, готовясь к суровому зимовью. Однако стоило воеводе уехать, из осеннего тумана появился коварный конунг Данланда Балдур Длиннорукий со своей ратью, словно только и ждал, когда отлучится Давен. С обеих сторон подступили драккары его: по морю, простиравшемуся к западу от заставы, и по Великой реке, которая с северо-востока отграничивала Ярское княжество от королевств Атанских.

Микула, хоть и растерялся поначалу, впервые так много кораблей увидав, взял себя в руки да приготовился к обороне. Но друг его Вайнамейнен не желал за стенами отсиживаться.

«Дай мне скакуна самого быстрого, поспешу я в Новгород за подмогой. Авось, успею проскочить воинов вражеских, покуда на берег они не высадились», – сказал он отважно. Товарищ его упрямился: зачем, мол, опасности жизнь свою подвергать, ежели заставу до сих пор никому взять не удавалось? И прежде отражали набеги ладожане, нынче тоже справятся. А известить об опасности можно и другим способом – на то бедственный огонь на веже и зажигается.

«Огонь не расскажет, насколько велика угроза в этот раз, а посыльных, как назло, нынче на заставе нет, – помотал головой жрец. – Так что лучше я попробую, чем потом буду жалеть, глядя на то, как друзья мои погибают понапрасну».

Сказав так, взял он коня да поскакал в сторону Новгорода. Пытались его стрелами враги достать, но Дар уберег верного слугу своего. А Микула тем временем велел ладожанам боевой строй принять.

Тяжело шла оборона. Хорошо подготовился враг, ничего не скажешь: дважды перебирались атаны через стену каменную, и дважды их оттуда выбивали воины ярские. Наваливался неприятель на ворота и чуть их не выбил – пришлось целый овин разобрать, чтобы бреши заделать. Так бы и взял противник заставу, ежели бы на третий день не показалось войско новгородское во главе с князем Предславом, которое Вайнамейнен привел. Да не по реке пришла подмога, как ожидали на заставе, а на конях. Сработала хитрость княжеская: конница легко отогнала пеших атанов обратно на драккары.

Позже, когда враг изгнан был и вошла дружина княжеская в Ладогу, оказалось, что один Предслав вел ее, без воеводы своего верного Давена. Оставил он того Новгород защищать на случай, если враг пробьется вниз по Великой реке, а сам властитель в Ладогу прибыл, чтобы лично сразиться с Балдуром, с которым давно у него личные счеты имелись. Злился князь, что не удалось ему в бою с заклятым врагом сойтись – ушел тот обратно в море. Но конунг данский тоже на хитрости горазд был: лишь притворился он, будто отступили корабли его, а как Предслав в Ладоге закрепился, вернулся с удвоенной силой и в окружение крепость взял.

Держал тогда князь совет. Микула все еще считал, что отсидеться надобно. Крепость отлично оснащена была и находилась в добром месте: с одной стороны Великая река, чьи воды подземные питали колодцы внутри поселения, с другой – море-океан, в округе леса все почти повырублены, так что окрестность на версты просматривалась да на подступах простреливалась со стен высоких. Голод тоже нескоро должен был начаться: готовые ко всему жители заставы в любое время года большие запасы имели в погребах. Убеждал Микула Предслава, мол, с подкреплением таким да с самим князем во главе не сдадут они город и выдержат любую осаду.

Однако Предслав сказал на это, что не будет ждать и выйдет за ворота в лобовое столкновение. Уверен он был в преимуществе неоспоримом, ведь конница его прежде легко подавила пеших атанов. Возразил на то Микула, что противник, возможно, не показал всю свою мощь, но собрание благородных мужей на смех его подняло: «Что, сынок, испугался? Можешь за стенами отсидеться, покуда мы славу себе добывать будем, только смотри, тебе куска от нее не отрежем!»

Разъярился Микула и воскликнул горячо: «Думаете, меня воевода Давен за себя просто так оставил? Да чтоб вы знали, я единственный на всей заставе, а то и на земле ярской, кто обучался у Братства Дара, но кто не состоит в рядах их, а потому волен и нелюдям головы рубить, и людям. Ни от кого оскорблений не снесу я. Хотите проверить силу мою да смелость на собственной шкуре – пожалуйста! Хотите с врагом лоб в лоб сойтись? Да я хоть сейчас в первом ряду против них выйду!»

«Ладно, прости нас, воевода, – отступили те. – Видим, что ты человек надежный да удалой. Будешь нашего князя на поле ратном защищать».

Так и решили. На рассвете открыл князь ворота и бросился с дружиной своей да ладожскими воинами на супостата. Микула рядом с ним был, отбивая тех, кто осмеливался на господина его оружие направить. Но в пылу битвы вырвался вперед Предслав и схлестнулся с самим Балдуром. Тут сцепившиеся друг с другом воины отделили стеной плотной Микулу от владыки его. Заметался богатырь, растерялся, да пока пытался пробиться вперед, князь пересилил конунга и пронзил его мечом своим.

А потом произошло нечто невообразимое. Конунг взвыл и начал расти в размерах, из-под кожи его густая серая шерсть пробилась. Лицо вытянулось и превратилось в волчью морду, на руках и ногах выросли острые, как клинки, когти. Рана, нанесенная Предславом, затянулась, оставив на шкуре лишь рваный кровавый след. Миг – и набросился на противника Балдур, и сбил его с лошади, и пронзил когтями кольчугу его. Князь даже вскрикнуть не успел: как на острогу, поднял его на когтях своих оборотень, и тот обмяк, не в силах сделать вдох.

Опешивший Микула не мог оторвать взгляда от волколака и убитого им владыки. Но не ужас сковал его. Совсем наоборот: почувствовал он, как вскипает кровь в жилах и пробуждается в теле его сила богатырская – дар, которым гордился он и за который уважали его товарищи боевые. Отдавшись ей полностью, принялся Микула расчищать дорогу себе к конунгу. А как настиг врага, с грозным ревом снес его волчью голову. Увидев это, бросились на него люди Балдура, но всех богатырь разбросал, точно были они не закаленными в боях воителями, а куклами тряпичными. Отбившись, кинулся он к господину своему, но тот уже едва цеплялся за жизнь. Лишь схватил он за шею Микулу рукой окровавленной да прохрипел последние слова свои: «Передай Светозару, что Давен…» – и умер. Что надо было передать верховному князю о воеводе ладожском, молодой воин так и не узнал.

Утерев слезы, направился Микула наконец к заставе. Он весь дрожал, как лист осенний на ветру порывистом, – не то от холода, не то от терзаний душевных. После омовения в бане жаркой пришел он в Общий дом, где пили и ели участники похорон. Не было слышно ни криков победных, ни песен радостных. Все скорбели по товарищам, а больше всего – по Предславу Грозному. Микула чувствовал скорбь их и готовился к тому, что, завидев его, поднимут крик они: «Вот он! Это он виноват в том, что князь наш погиб! На кол его, на дыбу!» Но никто не обращал на вошедшего никакого внимания – все погружены были в молчание мрачное да разговоры печальные.

Микула тихо занял место за столом высоким с важными новгородскими гостями. Помимо семерых вдов Предслава, были там трое ближайших советников его: мудрый старик Гостомысл, немногословный здоровяк Велимир да расторопный северянин Олавир Варингский. По левую руку от последнего сидел его брат, грузный муж с большим кривым носом да волосами седыми. Это был Давен. Спешно вернулся он на заставу со знатными новгородцами, когда получил вести недобрые о кончине владыки своего, но до сих пор не удавалось Микуле с ним потолковать. Сев рядом, завели они беседу, и бывалый вояка успокоил помощника своего: ежели с кого-то за смерть князя и будут спрашивать, то с него, а не с Микулы. Молодой богатырь, тем не менее, продолжал посыпать голову пеплом, мол, это ведь ему сказали защищать князя, а он не справился.

– Разве же вы вдвоем на ратном поле были против целой рати Балдура? Все должны были князя нашего защищать, но видишь, как сложилось… – покачал головой Давен. – Перестань пеплом голову посыпать. Люди умирают в битвах – с этим ничего не поделаешь. И Предслав Яриславович знал, на что шел. А ты, виня себя за случившееся, умаляешь подвиг его, ведь он пожертвовал собой, чтобы защитить землю нашу от войска вражеского да раз и навсегда разделаться с конунгом треклятым, какой годами нам покоя не давал.

Микула пристыженно уставился в стол, а затем произнес:

– Князь просил брату своему передать что-то о тебе…

Тут же встрепенулся Давен, глаза его загорелись, точно звезды на небе ночном.

– Что именно?

– Он толком не успел сказать. Только передай, мол, Светозару, что Давен… а вот что Давен – поди теперь у рожаниц черносветных узнай, – еще больше смутился Микула. – Как думаешь, поймет верховный князь, что он имел в виду?

Тот усмехнулся, положил тяжелую руку на плечо богатыря и ответил:

– Кажется, я понимаю. И брат его уж тем более поймет.

Микула выдохнул. Разговор с Давеном всегда успокаивал его. Был он человеком великой мудрости и опыта, а еще невероятной верности, несмотря на то что родом семья его из Варингии, одного из трех Атанских королевств наряду с Нордлией и Данландом. Высоко ценил его и брата его Олавира князь Предслав, и даже сосватал сестру их Рагнеду за Светозара, когда первая жена того умерла. Так что был Давен не просто воеводой и вельможей заморским, а приходился родней самому роду княжескому. Но, несмотря на это, всегда говорил он с воинами своими на равныхи за то любили его на заставе и в Новгороде.

Помимо него с братом да вдов, никто из семьи Предслава на похороны не приехал. Из подслушанного разговора новгородцев понял Микула, что родственникам его еще даже не сообщили о гибели владыки североярского. Обсуждая содержание будущих посланий, никто из них тоже не бил кулаком по столу да не требовал донести до верховного князя, что сгубил его неопытный молодой воевода из Ладоги. Но что-то все равно тяготило Микулу, не отпускал стыд сердце его, да не покидало ощущение, что лишний он тут – не просто на поминках, а на заставе этой и даже в коже собственной. Взгляд его начал задумчиво блуждать по гриднице.

Места многих товарищей пустовали, а те, кто к знахарям не попал али в могилу не лег, сидели, понурившись. В углу за отдельным столом сгрудились братья Дара во главе со своим волхвом, суровым да заросшим бородой, как леший – листвой, дядькой Черноусом. Рядом с ним Вайнамейнен держал в обеих руках наполненную чарку и смотрел в нее, точно пытаясь увидеть знаки ныне туманного и мрачного будущего.

Кто-то налил Микуле, и Давен толкнул его в бок, чтобы он сказал несколько слов. Чувствуя, как кровь ударяет в голову, богатырь поднялся, и полнившийся тихими скорбными разговорами Общий Дом погрузился в молчание. Две сотни пар глаз уставились на него, и только теперь Микула понял, как же немного выжило в этом жестоком сражении.

– Сегодня мы очень много хороших людей потеряли, – сказал он, и его голос предательски дрогнул. – А самое ужасное то, что мы потеряли нашего защитника и кормильца князя Предслава Яриславовича, заслуженно прозванного Грозным. Он правил нами не менее мудро и справедливо, чем брат его Светозар Мирный югом правит. А нынче двуглавый орел потерял одну из своих голов…

Микула ощутил, что в душной гриднице стало совершенно нечем дышать. Двуглавый орел был знаком княжеского рода, который чеканился на монетах и на юге, и на севере: он означал, что, хоть правителей в Ярском княжестве двое, принадлежат они к одной ветви и все делают в согласии друг с другом. А теперь что же будет с землями северными?

– Князь наш, – совладав с собой, продолжил Микула, – принес безопасность и процветание карьялам да ильменам, что встали на службу его. И мы должны оберегать его наследие как самое дорогое, что было нам дано в этой жизни. Пускай Дар введет Предслава Грозного в чертоги Прана, и будет пировать он там, покуда на небе сияют звезды, а Белым Светом правит род людской!

Воины подняли свои чарки и молча выпили в честь павшего владыки. Микула осушил чарку до дна и обессиленно плюхнулся на лавку. Давен одобрительно похлопал его по плечу, молвив дрогнувшим голосом:

– Про орла ты хорошо сказал…

Богатырь кивнул. Хмель быстро ударил в голову, но даже кусок поминального пирога не лез в горло. И он продолжал пить, покуда едва не свалился с лавки. Тогда Вайнамейнен вновь пришел к нему на выручку и предложил отвести спать.

– Как думаешь, Вайн, – опираясь на друга, что сгибался под его немалым весом, пробормотал Микула, – чем я прогневал богов?

– С чего ты взял, что они гневаются на тебя? – спросил карьял, вводя его в служебный двухъярусный дом, на первом ярусе которого располагалась приемная, а на втором – скромная опочивальня для воевод заставы. Уезжая, Давен позволил Микуле перебраться сюда, и молодой воин охотно воспользовался его предложением. И хотя к постройке примыкала конюшня, откуда внутрь проникали запахи навоза, сена да животного пота, он впервые узнал, каково это – спать на мягкой постели в одиночестве, и чувствовал себя, как настоящий княжич. Нынче он вдвойне был благодарен Давену за то, что тот не выгнал его из опочивальни этой, а расположился сам с братом и другими благородными гостями в тереме, построенном на случай, ежели князь со свитой в Ладоге останавливаться будут.

Богатырь тяжело плюхнулся на постель и принялся с трудом стягивать с себя сапоги.

– Одни несчастья преследуют меня с тех пор, как я от жрецов ушел, – принялся жаловаться он. – Помнишь, уходя, хвалился, что при дворе княжеском славу заработаю себе да богатства? Да вот за годы службы у Давена ни того, ни другого не добыл, а как стал наконец-то преемником его, так опростоволосился… Надо было брать более быстрого коня… Нет, еще до этого надо было на совете перед боем настаивать на обороне… Нет, еще раньше, надо было оставаться в Братстве Дара. Хотя бы закончить обучение свое, тогда бы я знал, как силу свою призывать вовремя, и не дал бы разлучить себя с князем…

– Ты всегда можешь вернуться в ряды наши, – усмехнулся Вайнамейнен, но Микула покачал головой:

– Не могу. И ты прекрасно знаешь почему.

Карьял на это лишь вздохнул и скрестил руки на груди:

– Жаль. Я по-прежнему считаю, что те, кого Дар наделил силой, должны сохранять ее в Братстве и не пускать в ход ради собственного возвышения.

– Думаешь, я прогневал Дара этим? – наконец справившись с сапогами, Микула завалился на соломенник и уставился в качавшийся потолок.

Вайнамейнен оперся плечом о дверной косяк и, помолчав, откликнулся:

– Я не толмач воли божьей, друг мой. Но давно знаю тебя и скажу, в чем беда твоя. Мечты у тебя большие и способности есть на дела великие. Однако ты никогда ничем не желаешь жертвовать ради того, чтобы добиться своего. Хотел ты получить знания Братства, да не готов был вести жизнь суровую. Хотел славы в битвах снискать, да не желал со всеми строем ходить, а вместо того в воеводы торопился пробиться поскорее. Много в облаках витаешь ты да сомневаешься часто, а боги любят тех, кто делает то, что должно, не ища легких путей. Оттого не готов был ты к такому удару судьбы, оттого слабину ты дал. Но от сетований на жизнь проку мало. Когда мы делаем выбор, не дано нам знать, чем он обернется. Мы, люди, колдовством не владеем и будущего не видим. Потому остается нам только на богов уповать да быть готовыми к любым поворотам, даже если придется самым дорогим пожертвовать.

– Жестокие слова говоришь ты, – подавленно проговорил Микула, – но справедливые.

– Продолжай верить и трудиться, – посоветовал Вайнамейнен. – Коли всю душу свою службе человечеству отдашь, то рано или поздно встанут боги на сторону твою.

– Да… всю душу… – устало пробормотал богатырь. – Одна душа-то у меня и осталась. За силу ее меня-то, небось, воеводой и назначили, а то, кроме нее, чем бы еще Давену я приглянулся? Ты прав, Вайн, уж четверть века прожил я, а так ничего и не добился. Ни славы, ни богатства, ни жены, ни детей – что останется после меня, ежели душа моя вернется к богам?.. Впрочем, прости. Я пьян и не понимаю, что несу.

– Ну так отсыпайся. Завтра поговорим.

Микула повернулся набок и услышал, как закрылась дверь. Голова кружилась, и он смежил веки, но лучше не стало. Чернота покачивалась и двигалась, будя смутные мысли да воспоминания. Вот он, еще совсем мальчишка, учится у жреца Дара бою на мечах. Его легко сбивают с ног и журят: «Если бы я был оборотнем али чертом, ты бы уже был мертв». Затем мелькают перед глазами тени рогатые, и из них на ходу вываливаются, образовывая след кровавый, человеческие руки, ноги, головы, внутренности… Это он не углядел, не уберег, ведь ему велено было следить за лесом и сказать, с какой стороны заходить остальным: с правой али с левой.

«Направо!» – велел он тогда, а нечисть возьми да ломанись навстречу, и вот… Все из-за него…

После видит он, как к жрецам приезжает сам князь, и отроки с любопытством смотрят на латы да кольчугу княжеских воителей. Тут бросается к князю юный Микула, падает ему в ноги да говорит: «Не вели казнить, княже, вели слово молвить! Возьми меня в войско свое, я сильный, очень сильный! Я обязательно сгожусь тебе в походе ратном!»

Рассмеялся тогда Предслав и спросил у сурового волхва, который вид имел такой, будто раздавит сей же час Микулу, как жука: «Экий шустрый парнишка. Может, мне и правда сгодится такой. Что думаешь, Кузнец? Отдашь мне его?»

Вопрос, на который невозможно ответить отказом.

Слышит Микула, как Давен, верный воевода и товарищ Предслава, говорит ему: «Прежде чем в дружину княжескую попасть, выслужиться тебе надобно. Определили тебя под начальство мое, будешь работать хорошо да силу свою покажешь – определю тебя к князю на теплое местечко в Новгороде. А пока со мной поедешь в Ладогу – соседушки из Чаркрая распоясались, так что меня назначают воеводой туда. А ты, стало быть, будешь у меня в дружине».

И тут из земли начинают вырастать стены каменные. Окружают они Микулу, все ближе и ближе подбираются, грозясь раздавить. Бросается он с криком вперед, на одну из кладок, но та мигом пропадает, обнажая поле ратное. За спинами, щитами, мечами да топорами мелькают сцепившиеся в поединке яростном князь Предслав и конунг Балдур. Микула пытается вперед пробиться, да тщетно. Вновь принимает свой истинный пугающий облик коварный волк и вновь пронзает острыми, как клинки, когтями хозяина севроярских земель. Тьма сгущается вокруг них, никого больше не остается, кроме Микулы и оборотня, скалящего острые желтые клыки. Его хищные глаза светятся, как две красные поминальные свечи, слюна капает на землю, мешаясь с кровью, израненное, но мощное тело напрягается, готовясь к прыжку. Богатырь встает в оборонительную стойку, молясь Дару, но сила не разливается по телу его. Теряется он, пугается – как же так? Что же теперь будет? И ответ ему – летящая навстречу розовая пасть волколака…