Морозная жатва

Морозная жатва.

Глава 1

Чертов снег. Всю ночь валил — снова откапывай вход в избушку. Хотя, может, и растает: осень только началась. Но ждать некогда, да и не спится на пустой желудок.

Встаю с лежанки. Изба моя — не дом, закуток. Клеть небольшая, брёвна почернели от времени, в щели кое-где вылез мох, зато крыша, хоть и драная, держится. В углу лавка, на ней рухлядь разная, посередине печь-каменка, что всё тепло держит. Больше ничего: ни стола, ни лишних лавок. Только я, холодный сруб да сундук отцовский, деревянный, с железной обивкой, крепкий — замка только нет. Холод собачий.

Быстро накидываю куртку. Тонкая, шерстяная, вся в дырах и заплатах, зато подклад меховой. Долго я её шил, почти всё лето: зайцев тогда наловил — не счесть, выменял ткань, нитки, а главное — иглу, большую, железную. До сих пор храню как зеницу ока. И вот шестая зима, а она как новая, только дырявая.

Скидываю одеяло — тяжёлое, тёплое, — и сразу пробирает дрожь. Со вчера заготовил дров, если так можно назвать связку веток, зато сухие; иногда и этого нет. Разжигаю печь: солома, кремень, всё как обычно. Тепло. Открываю дверь, зачерпываю в котелок снега, ставлю на огонь. Спасибо отцу за царское наследство: железный котелок, хоть и маленький. Во всей деревне железные только у старосты да у меня. Вода закипает. Горсть пшена — и завтрак, а заодно и обед готов. Ужин ни к чему: спать надо, а не желудок забивать, хотя он вечно пуст.

Рассвело. Выхожу на улицу. Осень — ранняя, злая. Снег мокрый, тяжёлый, серый, перемешанный с прелой листвой и грязью. Редкий лес от моей избушки к болоту стоит голый, чёрный. Ветви тянутся к небу, как обгорелые пальцы. Хлопья падают с низкого, набрякшего неба и тут же тают, превращая всё в жидкое месиво. Надо набрать веток — и побольше, — проверить силки, найти корешков или лечебных трав.

Иду, прихрамывая. Метров триста до рощицы. Без пальца на правой ноге бегать неудобно, но привык. А вот трёхпалая левая рука иногда подводит: мизинец с безымянным — вроде не самые нужные для выживания, а всё же. Хорошо, что, когда обморозил конечности, знахарка Гюрза не оттяпала всю кисть, обошлось.

Веток набрал, силки проверил. Сегодня без мяса, как и вчера, как и всю неделю. Заяц ушёл из этих мест. Дальше искать опасно: чуть глубже в лес — и начнётся болото.

Оно дышит сыростью и гнилью ещё до того, как покажется на глаза. Сначала земля пружинит под ногой, будто ступаешь по спине огромного спящего зверя. А потом зверь просыпается: из-под кочек сочится ржавая жижа, деревья расступаются, превращаясь в мёртвые стволы — пальцы утопленников, тянущиеся к небу. Воздух там не движется, а висит липким, тяжёлым одеялом, пропахшим тиной и чем-то сладковато-тошнотворным. Тишина не лесная, полная шорохов, а гнетущая, ватная. Лишь изредка её разрывает чавкающий вздох трясины, переваривающей очередную ветку, кость или — мне когда-то показалось — чей-то крик.

Идти туда — значит снова слышать, как хлюпает под ногами, чувствовать, как уходит опора, видеть белесые пятна тумана, выползающие из низин, словно призраки прошлого. С болотом у меня связаны не лучшие воспоминания.

Много лет назад отец ушёл с отрядом искателей в карантин. Такие зоны появились по всему миру после глобальной войны — сто с лишним лет назад. Ушло пятеро, вернулось трое.

Мне тогда было десять. Помню только, как стоял на околице и смотрел им вслед, пока фигуры не растаяли в утреннем тумане. Отец обернулся раз, махнул рукой — и всё. В груди защемило, но я прогнал глупую дрожь. Он же лучший добытчик не только в деревне, а, может, и во всём баронстве. Такие всегда возвращаются. Я так думал.

Сначала не верил. Каждый вечер выходил за ворота, вглядывался в темнеющий лес, ждал знакомую походку, хрипловатый голос. Казалось, ещё немного — и он появится из-за сосен, отряхнёт сапоги, усмехнётся: «Что, заждался?» Но шли дни, недели. Зима становилась суровее. Ветер выл в трубе так, что сердце замирало. Я перестал спать — лежал, сжимая краешек одеяла, прислушивался к каждому скрипу. А потом мороз сковал даже болото, и внутри что-то оборвалось. Всем стало ясно: он не вернётся.

Всем, но не мне.

Я не мог, не хотел принимать это. В голове засел рой слепней — мысли жужжали, мешались, не давали покоя. Как он мог пропасть? Он знал эти места лучше, чем я свои пальцы. Значит, что-то случилось. Что-то, о чём молчат вернувшиеся. И с каждым днём неизвестность грызла изнутри сильнее любой тоски.

Через четыре года я напросился в отряд добытчиков. Тогда они ещё ходили в карантин каждую осень и весну, когда лёд на реках достаточно крепок, а температура не экстремально низка. Идти до зоны — дня три. Нужно обыскать всё, что удастся, снять провода, металл, пластик — что можно унести, — и быстро назад, пока зверьё не учуяло.

Я ждал этого мига четыре года. Молчал, копил злость и горечь, каждую свободную минуту упражнялся с отцовским арбалетом, изучал лес, чтобы никто не посмел сказать: «Мал ещё, обуза». Когда староста объявил, что отряд формируется, у меня внутри всё сжалось в холодный ком. Я сам нашёл главу поисковиков, подошёл, глядя прямо в глаза: «Я иду».

Меня взяли с условием: не путаться под ногами, не задерживать. Поисковики были от барона, нянчиться с чужим щенком не собирались. Я кивнул. Внутри кипела обида, но я понимал: они правы. Для них я — лишний груз. Если не докажу обратное, оставят в лесу, не оглянувшись.

Выбора не было. Желание найти отца — или хотя бы узнать, что случилось, — жгло изнутри, не давало спать, есть, смотреть на спокойные лица тех, кто смирился. Я собрался. Оделся потеплее — в отцовскую стёганку, которая висела мешком, но пахла ещё им, и от этого запаха к горлу подступал ком. Взял его арбалет — тяжёлый, с прикладом, подогнанным под его руку. Моя ладонь едва обхватывала рукоять. Мешок провианта на неделю: хлеб, вяленое мясо, горсть соли. Взвалил всё на плечи и, не оглядываясь, отправился в путь.

Сердце колотилось где-то в горле, но ноги шли твёрдо. Я не знал, найду ли след, вернусь ли сам. Но в тот миг это было неважно. Важно было одно: перестать быть мальчишкой, который ждёт у околицы.

Вышли на рассвете. Путь долгий — по подмёрзшему болоту тяжело. До сумерек надо пройти несколько километров, добраться до временной стоянки искателей. Как сказал Марк, старший группы — худой, высокий, крепкий, со шрамом от виска до подбородка, не скрытым даже густой бородой, — на краю болота, на островке твёрдой земли, выкопана яма, над ней надстройка из веток, засыпанная землёй и мхом. Помещение крохотное: спать на полу, на соломе. Но есть печь и крыша, чтобы провести ночь в безопасности. Главное — успеть до темноты. Ночью на болоте — верная погибель.

Ступаем осторожно, каждую пядь проверяем палкой. Под тонкой коркой льда — зыбкая трясина, готовая разверзнуться, выпустив холодное, липкое дыхание глубины. Кочки скользят, мох цепляется за обмотки. Меж корявых сосен тянутся длинные пальцы тумана — они обволакивают, глушат звуки, сжимают мир до нескольких шагов. Я стараюсь не отставать, но каждый раз, когда нога проваливается в жижу, сердце ухает вниз. Здесь любая ошибка стоит жизни. Один неверный шаг — и уйдёшь под воду, даже не позвав на помощь. А зверьё чует слабого, ждёт по краям, терпит, зная, что ночь сделает своё дело.

Марк идёт уверенно, почти беззвучно. Я завидую этой спокойной, хищной повадке. Он останавливается лишь изредка, поднимает руку, и мы замираем, вслушиваясь в чавкающую тишину. Я сжимаю отцовский арбалет так, что костяшки белеют, молюсь про себя, чтобы туман не скрыл спин идущих впереди. Мне кажется, болото помнит отца. Оно ждало меня все эти четыре года, чтобы забрать и меня, стоит лишь на миг расслабиться, ступить туда, где под ногами — бездонная холодная грязь. Идём молча. Только тяжёлое дыхание да редкий всплеск нарушают давящую тишину. Солнце, едва поднявшись, уже клонится к закату, отбрасывая длинные тени на рыжий, прелый ковёр. Знаю: если не успеем, ночь станет последней.

Я никогда не отличался здоровьем: худой, среднего роста, плечи узкие, ноги слабые. С тех пор как остался один, соседи помогали кто чем мог, но у каждого своих забот полно — кто станет заботиться о чужих горестях? Тем не менее я выжил, иногда даже был сыт: работал за еду да одежду, потихоньку выменивал отцовские вещи. Но силы и выносливости так и не набрал.

Это меня и подвело.

Пройдя чуть больше полпути — солнце уже клонилось к закату, — начал отставать. Ноги болели так, что каждый шаг давался с трудом. Парень, за которым я плёлся, дождался, подгонял, материл, угрожал — сил это не прибавило. Мышцы наливались свинцом, колени дрожали, стыд обжигал лицо вместе с холодным потом. Ведь сам напросился, хотел доказать, что чего-то стою, а теперь еле волокусь.

Спина попутчика мелькала всё реже, расстояние росло. Голоса стихли. Только чавканье под ногами да моё сиплое дыхание. Я попытался крикнуть — горло перехватило. Одиночество навалилось сразу — тяжёлое, липкое, как туман из низин. Утешало одно: направление я знал, а судя по солнцу, идти оставалось недалеко. Должен дотянуть.

Здесь, среди серых замшелых кочек, земля казалась зыбкой. Лёд на лужах хрустел, но не держал — проваливался, выпуская жирную, холодную воду. Воздух стал густым, промозглым, пропах гнилью прошлогодней травы и чем-то кислым, от чего кружилась голова. Старался ступать след в след, но ноги путались в корнях, скользили по мокрым кочкам. Я сбился с тропы.

И тут лёд треснул.

Земля ушла из-под ног, меня завалило на бок. Холодная вода обожгла, промочила до пояса за миг. Я упёрся руками в грязь — она была склизкая, предательская, не держала. Ноги, арбалет, припасы — всё тянуло вниз. Сердце колотилось, перед глазами поплыли чёрные круги. Я рванулся, ухватился за торчащий корень, чувствуя, как вода заливается в рукава, как ледяные пальцы смерти сжимают грудь. Из горла вырвался хриплый, полный ужаса звук, которого я сам не узнал. «Неужели так? Неужели здесь?»

Корень оказался крепким. Из последних сил вытянул себя на твёрдую землю — мокрый, грязный, руки трясутся. Лежу на животе, вжимаюсь лицом в холодный мох, пытаюсь отдышаться. Грудь раздирает кашель, зубы выбивают дробь.

Вода, промочившая до груди, стала ледяным панцирем. С каждой секундой она вытягивает из тела остатки тепла. Немеют пальцы, судорога сводит ноги. Солнце почти село, пока барахтался. Последний багровый отсвет угасал за чёрными зубцами сосен. На землю наползала темнота — не лесная, с живыми шорохами, а глухая, болотная, давящая со всех сторон, как могильная плита. Воздух стал плотным, холодным, в нём не чувствовалось ни запаха трав, ни дыхания ветра — только сырость и тишина, готовая поглотить любой звук.

Одежда, тяжёлая от грязи, облепила тело. Я понял: если не встану сейчас, если позволю себе ещё немного полежать, прикрыв глаза, то через час-другой меня найдут разве что по весне, когда болото оттает. А то и не найдут вовсе.

Переворачиваюсь на спину, гляжу в стремительно темнеющее небо, пытаюсь собрать мысли, разогнать липкую панику. Арбалет и припасы утонули — отцовское оружие навсегда ушло в жирную, ненасытную грязь. Желудок сжался пустотой. Страшно не только от холода, но и от того, что остался безоружным один посреди враждебного места.

Темнота сгущается. Поднимаюсь на дрожащих ногах, шатаюсь, едва не падаю. Оглядываюсь. Ни огней, ни голосов. Отряд давно скрылся за грядами кочек, направление потеряно. Туман съел ориентиры, даже собственная тропа позади кажется чужой.

Значит, надо возвращаться в деревню. Холод поднимается от ног всё выше. Мы шли сюда почти день, но обратно, если идти без остановки, можно сократить путь. Шанс есть, хоть и небольшой. «Не останавливаться, не садиться, идти», — повторяю как заклинание. В деревне ждут, там тепло, можно отогреться…

Я обрываю мысль. Это лучше, чем бродить во тьме, силясь отыскать отряд, который уже, наверное, добрался до стоянки и греется у печи, даже не вспоминая об отставшем щенке. Стискиваю зубы, чтобы не стучали, и, шатаясь, делаю первый шаг назад. Болото сзади чавкает, словно облизывается. Я ускоряюсь, стараясь не думать, что арбалет, мешок с припасами и часть меня самого остались в этой серой, предательской жиже навсегда.

С трудом нахожу тропу. Ориентиры помню хорошо — память редко подводит. Двигаюсь еле-еле, ноги будто чужие, налитые свинцом. Пар валит изо рта густыми клубами, оседает инеем на воротнике. Каждый выдох — с болью, холод обжигает горло. Мороз крепчает. Уже не чувствую ног, только слышу, как они шаркают по мёрзлой земле, и удивляюсь, что они ещё идут.

Луна поднялась, залила лес бледным, призрачным светом. Деревья стоят чёрными свечами, отбрасывают длинные косые тени на снежную наледь. Тишина такая, что звон в ушах кажется оглушительным — ни ветка не хрустнет, ни зверь не прошуршит. Только моё хриплое дыхание да глухой стук сердца в висках.

И вдруг — среди этой мёртвой тишины — вой.

Сначала далёкий, протяжный. Он нарастает, и чем громче, тем сильнее сжимается сердце. Страх пронзает стрелой, по спине бегут мурашки, затылок обдаёт ледяным потом. Я оглядываюсь — там только чернота, разрываемая лунными бликами. Но звук идёт оттуда, где я недавно барахтался в трясине. Неужели учуяли?

Волки? Или бродячие собаки? И те, и другие быстро сожрут одинокого безоружного путника. Если волки — здоровенные, мохнатые, хитрые и злые, — они нагонят быстрее, чем я успею перекреститься. Они уже знают, что я здесь, идут по следу, окружают. Слишком лакомая добыча — замёрзший, мокрый, безоружный, еле волочащий ноги.

Сердце ухает вниз. Паника поднимается из живота, сжимает горло, заставляет забыть об усталости. Надо бежать. Бежать изо всех сил, пока есть шанс.

Рву с места, не разбирая дороги. Лёд хрустит, дыхание рваными толчками вырывается из груди, а в ушах всё звучит вой — теперь уже ближе, злее, увереннее. Луна освещает путь серебристым мерцанием. Я молюсь, чтобы её света хватило до самого дома. До деревни недалеко, я знаю эту дорогу. Я должен успеть.

Бегу, проваливаясь в снег, сдирая руки о ветки, повторяю: «Только не останавливаться, только не упасть». За спиной тишина на миг сгущается, а потом её разрывает новый заливистый вопль — совсем близко. И я бегу быстрее, чем когда-либо в жизни.

Как добрался до деревни — помню урывками. Обрывками, будто кто-то выдирал из памяти целые куски, оставляя только самое жуткое. В голове всё звучал вой. Он не прекращался, даже когда я падал, задыхался, снова поднимался. Мне чудилось, что меня нагоняют чудовища с горящими красным огнём глазами, ощеренными пастями, длинными жёлтыми зубами, с которых капает тягучая слюна. Они дышат в спину, я слышу их тяжёлое хриплое дыхание, чувствую запах гнилого мяса и шерсти. Обернуться не смею — знаю, если увижу их вплотную, сердце просто остановится.

Я видел раньше волков. Огромных, мохнатых, с бугрящимися под шерстью мышцами. До войны, говорил отец, они были куда меньше. Эволюция сделала своё дело: животные изменились, приспособились к холоду, стали крупнее и злее. Их стаи нападали на одиноких путников, не боясь ни огня, ни железа. Моё воображение подстёгивало и гнало вперёд лучше любой плети.

Помню, добрался до первого дома — кузнеца Михея. Постучать уже не смог. Просто ударился всем телом о дверь, почувствовал, как тёплый воздух сквозь щели коснулся лица, и сознание погасло, словно кто-то задул свечу.

Потом — редкие всполохи света. Тусклые, маслянистые, словно сквозь мутную воду. Чей-то голос издалека, будто сквозь толщу земли. И боль. Страшная боль. Болело всё: каждая мышца, каждый сустав, даже волосы, казалось, горели огнём. Потом опять тьма — густая, вязкая, похожая на ту самую болотную жижу.

Очнувшись как-то раз, едва разлепив веки, почувствовал невыносимую жажду. В горле будто наждак, язык распух и не ворочался. Сквозь пелену увидел бабку Гульду — склонилась надо мной, морщинистая, с выцветшими глазами, но взгляд спокойный, без страха.

— Очухался, касатик? — Голос у неё ворчливый, но тёплый, с пришепётыванием. — Пей давай, не торопись.

Она поддержала голову сухой, твёрдой рукой, поднесла деревянную миску. Я выпил, расплескав половину, и провалился в сон без сновидений.

Когда очнулся окончательно, обнаружил, что на левой руке не хватает двух пальцев, а на правой ноге — одного. Культи перевязаны чистыми тряпками, пахнет травами и горькой мазью. Я долго смотрел на свою руку, шевелил обрубками, чувствуя, как внутри поднимается горькая пустота. «Что ж, легко отделался», — подумал, и тут же зашёлся кашлем — сухим, раздирающим грудь. Опять поднялась температура, мир снова поплыл.

Всю зиму провалялся у знахарки. Дом у неё маленький, прокопчённый, но тепло держит крепко. За окном выли метели, снег заносил стены почти до крыши. Я лежал на печи, слушал, как трещат дрова, смотрел, как пламя выхватывает из темноты морщинистое лицо Гульды. Она уже не надеялась, что я выживу — говорила потом, по ночам я подолгу не дышал, и она крестила меня, когда в избе никого не было.

— Уж думала, отходил ты, родимый, — вздыхала она, помешивая зелье. — Ан нет, видать, крепок орешек. Боги-то глупых любят.

К лету я вышел на улицу. Впервые за многие месяцы. Солнце слепило, в груди саднило, но воздух был чистый, тёплый, пахло оттаявшей землёй и берёзовыми почками. Я стоял, опираясь на костыль, смотрел на знакомые крыши, на людей, что выходили из домов и о чём-то говорили, не глядя в мою сторону. Я был жив. И это казалось почти чудом.

Правда, с тех пор каждую зиму мучает кашель — глухой, надрывный, от которого сводит рёбра. И здоровье уже не будет прежним. Но тогда, на пороге знахаркиной избы, чувствуя, как ветер шевелит волосы, я впервые за долгие месяцы улыбнулся. Потому что, если честно, я всё-таки думал, что останусь в том болоте. Но не остался.

Как не вовремя это воспоминание. Ещё куча дел, некогда ворошить прошлое.

Сегодня работаю в теплице. Надо убрать сорняки, обработать землю, согреть воды и полить овощи. Быстро забегаю в хатку — кладу дрова ближе к печи, пусть обсохнут, — и быстрым шагом направляюсь к теплице.

Утро уже вступило в свои права, но воздух ещё держит утреннюю прохладу, ту, что щиплет щёки и заставляет глубже натягивать шапку. Моя хатка на отшибе, дальше — только огороды да покосившиеся заборы, за ними поле. Тропинка узкая, по бокам — прошлогодняя трава, серая и жёсткая, под ногами хлюпает жидкая грязь с первым талым снегом. Вдох — и в груди привычно кольнуло. С тех пор как зима отхватила часть лёгких, я так и не научился дышать полной грудью.

Сегодня со мной должна работать соседская девчушка, Аннет. Ей двенадцать, хотя выглядит на восемь-девять: маленькая, худенькая, кареглазая, светлые короткие волосы собраны в хвостик. Когда подхожу к теплице, она уже там — сидит на корточках у входа, теребит край рукава.

— Здравствуйте, дядя Сэм, — говорит тихо, не поднимая головы.

— И тебе привет, Ан. Как ты? Давно пришла? Какая-то ты растрёпанная. Всё хорошо?

Она мнётся, отводит взгляд, и у меня внутри что-то сжимается.

— Я только пришла. Не выспалась. Сестрёнка заболела, всю ночь кашляла и плакала. Уснула только под утро.

— А Гульда что ж не дала трав?

— Бабуля передала мамке мешочек с травами. Сказала, это временно может облегчить боль, а дальше — как бог даст. — Аннет шмыгает носом, голос её чуть дрожит, но она держится.

Я смотрю на её руки — тонкие, с обкусанными ногтями, — и вспоминаю, как сам когда-то так же перебирал край рубахи, боясь произнести вслух то, что уже знал.

— Скверно это. Сколько ей? Совсем ведь малышка?

— Уже четыре. Брат в прошлую зиму был на год старше, когда зима забрала его себе.

Голос ровный, почти спокойный, но плечи вздрагивают. Я кладу руку ей на макушку, придерживаю на миг.

— Я после работы загляну к вам, проведать малышку.

Она кивает, шмыгает снова, и мы молча заходим в теплицу.

Теплица держится на честном слове да на старых рамах, сколоченных ещё до моего рождения. Стёкла мутные, в некоторых местах заклеены берестой, но внутри теплее, чем снаружи. Пахнет прелой землёй, перегноем и тем слабым, зелёным духом, что появляется, когда первые ростки пробиваются сквозь усталую почву. Работаем молча: я рыхлю грядки, она выдёргивает сорняки, складывая в старую корзину. Солнце поднимается, в теплице становится душно, пот заливает глаза, но останавливаться нельзя — световой день короток.

Через три часа прополки и полива мы выкопали куст картошки и сорвали репу. Так делать не стоит: каждый овощ на счету. Но нам ещё два дня тут работать, никто не заметит, а семье Ан сейчас нужно больше сил, а значит, больше пищи. Вдруг поможет.

По пути домой я проводил Ан до её дома. Крайний в деревне, покосившийся, крыша поросла мхом. Окна затянуты пузырём, труба дымит жидким, белесым дымом. На крыльце прибита подкова — на счастье. Переступаю порог, и меня накрывает запахом кислого молока, тёплой овчины и той особой, горьковатой прелью, что всегда стоит в доме, где болеют дети.

Девочка лежит в кроватке, накрытая овчинным тулупом. Маленькая, бледная, на лбу мокрая тряпочка — жар. Лицо восковое, губы сухие, дыхание частое и поверхностное. Мать, Ильда, сидит рядом на лавке, глядя в одну точку. Глаза у неё красные, осунувшееся лицо. Ан примостилась у печи, обхватив колени руками.

— Здравствуй, Сэмуэль, — говорит Ильда, не поворачивая головы. Голос глухой, безжизненный. — Спасибо, что зашёл. — Она замолкает, потом добавляет еле слышно: — Хоть бы пережила эту ночь.

Мне становится горько и жалко девочку, её сестру, мать, всех в этой деревеньке. Когда-то здесь было больше сотни человек, с десяток коров, стадо овец. А сейчас… Четверо мужиков от двадцати до сорока пяти, трое стариков, включая знахарку и старосту, девять женщин и шестеро ребятишек — вот и всё население. Кто смог, ушли в соседние деревни. Кому повезло — попали на службу к барону. Остальные сгинули, пытаясь добыть что-то в карантине, либо погибли от холода и голода. Остались те, кому некуда идти. Просто ждём медленной смерти.

Я постоял ещё, положил на край стола репу и картофелины, вышел на улицу. На крыльце меня догнал кашель — глухой, надрывный, до темноты в глазах. Прислонился к косяку, пережидая приступ, и посмотрел на деревню. Солнце клонилось к закату, длинные тени ложились на пустые улицы, заколоченные ставни смотрели слепыми глазницами. Где-то за околицей тоскливо скрипел колодезный журавль.

«Сколько нас останется к следующей зиме?» — подумал я и, пересиливая дрожь, зашагал к своей хатке. Завтра снова вставать затемно. Завтра снова работать. Если перестать — всё кончится быстрее. А так есть надежда, что весна всё-таки придёт.

Шёл и думал: сколько лет никто не решается соваться глубже в болота, пройти лес, не говоря уже о зоне карантина. Там до войны было крупное поселение. Люди таскали с окраин всё полезное, что могли унести, но никто не заходил дальше. А там, наверняка, горы сокровищ. Если бы кто-то решился… если бы я смог!

Взгляд упал на хижину знахарки. Ноги сами привели к её порогу. Постучать духу не хватало. Дверь отворилась сама.

— Заходи, внучек, чего у порога топтаться-то? — Гульда стояла на пороге, подбоченившись, в засаленном фартуке. — Чай, не съем.

— Здравствуй, бабуля. Как ты? Жива, здорова?

— Жива, как видишь, — усмехнулась она, пропуская меня внутрь. — Пока ноги носят, пока руки слухаются. А ты каков?

В избе вдоль стен и под потолком развешаны травы — пучки сухих стеблей, коренья, мохнатые шишки. По углам, возле печи, глиняные горшки с мазями. Пахнет мятой, сушёной малиной и чем-то горьким, лекарственным. Воздух плотный, тёплый, не похожий на колючий, что ждал за порогом.

— Садись, рассказывай. Кашель замучил?

— Со мной нормально, бабуль. Я о Шими. Переживёт ли зиму?

Гульда тяжело вздохнула, опустилась на лавку, поджала губы.

— Ох, касатик, всё в руках богов. Мои травы жар собьют, простуду уймут… но у неё воспаление лёгких. Тут я бессильна.

Я опустил голову, к горлу подкатил комок. В груди заныло, будто кто-то сжал лёгкие ледяной рукой.

— Значит, надежды нет.

— Такова наша жизнь, родимый. Те травы, что могли бы помочь, растут глубоко в болотах. А лекарств из зоны уже много лет не доставляли. — Она помолчала, потом добавила тише: — Зима заберёт ещё одну чистую душу.

— Постой… — я поднял голову. — Так всё же есть лекарство? Трава?

— Есть, Сэмуэль. Межевичка зовётся. Раньше поисковики всегда её приносили. Такая длинная, с коричневыми листьями. Любит гнилые места, а пользы от неё — и не сказать. Истолочь, с синим папоротником смешать, да залить водой горячей. — Она покачала головой. — Но в болота нынче никто не сунется. Тебе ли не знать.

Да, я хорошо знал, как там холодно и страшно. Болото ждало меня там же, где и в прошлый раз, — чёрное, зыбкое, помнящее запах моего страха. Я видел его во сне до сих пор: серую гладь, пузыри на жиже, холод, сжимающий грудь.

Поболтав ещё немного, я попрощался и пошёл домой.

Вернулся, когда смеркалось. Над деревней низкие тучи, луна прячется, только жёлтые квадраты окон кое-где прорезают сумерки. Хатка встретила холодом и сыростью. Растопил печь, скипятил воду, сварил картофель с горохом. Зажёг лучину — дрожащий свет выхватил из темноты брёвна стен, тёмный угол, где стоял сундук.

Ел медленно, почти не чувствуя вкуса. Спать не хотелось. Мысли кружились вокруг больной девочки, её брата, которого не смогли вылечить прошлой зимой, лекарства, что могло бы помочь, и страха, что ждёт в болотах.

«Такова наша жизнь», — сказала знахарка.

Жизнь? Разве это жизнь? Жалкое подобие. Мы как мыши забились в норки и ждём. Ждём, когда нас сожрёт зима, или твари, или болезни.

Я так больше не могу!

Встал. На ощупь нашёл лучину, зажёг от печи. Подошёл к сундуку, стряхнул ветхое тряпьё, откинул крышку. Там лежало всё моё богатство, то, что я даже в самые трудные времена не променял на еду.

Несколько книг. Отцовский дневник в самодельном переплёте — страницы пожелтели, чернила ещё держатся. Компас — стекло треснуло, стрелка всё ещё дрожит, ища север. Патрон. Старый, какого калибра — не знаю, увесистый, тускло поблёскивает медью.

И самое главное. Большой охотничий нож — почти кинжал. Ножны пластиковые, красивые, но сильно поцарапанные и потёртые, с тусклой пряжкой. Я вытащил клинок — лезвие блеснуло в свете лучины холодным, живым огнём. Я неплохо разбирался в старинном оружии. Отец научил меня читать и писать и как-то принёс книгу в плотном запаянном пластиковом пакете. Она отлично сохранилась. Из неё я узнал, что было огнестрельное оружие, патроны, механизмы, и совсем уж невероятное — лазерное. Всё это я считал наполовину мифом. Но среди прочего в книге описывалось и холодное оружие: клинки, мечи, шпаги, ножи. Достоверности добавляло то, что говорилось и об арбалетах, луках, пращах — о том, что я видел и трогал.

Проверил нож. О да. Одним махом разрезал тряпицу, оставив ровный, чистый разрез. Постоял, любуясь на лезвие, чувствуя его тяжесть, холод, правду. Потом вложил обратно.

Быстро собрал в котомку сушёное мясо — то, что оставлял на чёрный день. Когда каждый день чёрный, правильней называть это просто «на день, подобный завтрашнему».

Одно сокровище — отцовский арбалет — я уже потерял. С этим ножом расстанусь лишь в случае смерти. Как ни странно, эта мысль не испугала. Возможно, завтрашний день станет для меня последним. Ну и что? Всё равно скоро все тут загнёмся. А так… хоть не как трусливая мышь.

Закончив приготовления, улёгся спать. Встать надо до рассвета. Печь дышала жаром, за окном выл ветер, где-то на краю деревни скрипел колодец. Я лежал, глядя в потолок, слушая, как стучит сердце, и думал, что завтра, может быть, я наконец перестану быть тем мальчишкой, который ждёт у околицы. Или навсегда останусь в болоте, как отец.

Но я всё равно пойду.

С этими мыслими провалился в сон.

Глава 2

Спал мало, но проснулся бодрым — словно скинул с плеч мешок с камнями. Быстро встал, закинул в печь дров, сварил пшено. Остатки картофеля прихватил с собой. Поел, оделся. Ножны висели на верёвке — ремня не было, — примотал их слева, справа пристроил котомку с едой. Не много, чтобы не мешала, и не мало, чтобы хватило на пару дней. Дальше — как бог даст.

Вышел, плотно прикрыл дверь. Оглянулся на своё жилище — может, в последний раз. Перед глазами мелькнули детские картинки: отец, смеющийся у печи, мать, какой я её помню… Улыбнулся. Развернулся и зашагал к болоту, не оглядываясь.

До рассвета ещё пара часов. Морозец. Идти легко — ночью осадков не было. Здесь, у деревни, ещё поют птицы, растут деревья, трава, и даже в предрассветной темноте красиво. Я давно не замечал природы — всё было серым, каждый день как предыдущий. А сейчас будто пелена спала. Дышалось легко, кашель не мучил.

Прошёл по тропинке к силкам — пусто. Ну и ладно. Сегодня это мелочь. Миновал огороды, рощицу — и началась болотистая местность.

По пути вспомнил, как впервые вышел из избы Гульды после той долгой зимы. Была поздняя весна, почти лето. Опираясь на костыль, я глотнул свежего воздуха и заметил суету у дома Ильды. Люди громко переговаривались, во дворе ставили столы, лавки, накрывали конопляной тканью. Все тянулись поздравлять Матеуша — нашего охотника, рослого парня лет двадцати, широкоплечего, светло-русого, с небольшой бородкой и волосами, стянутыми в конский хвост. Он сиял так, что хмурое утро посветлело.

Я подошёл — медленно, хромая.

— Здравствуй, Матеуш. Что за праздник?

Он заметил меня, улыбнулся ещё шире.

— Сэм! Сегодня самый счастливый день! У меня дочка родилась! Заходи, глянь — вылитая я!

Голос его звенел, слова летели быстро, перебивая друг друга. Рождение ребёнка в деревне — праздник для всех. Дети стали редкостью, каждый был на вес пуда соли. Тогда ещё было чем кормить, во что одеть. Меня захватила общая радость. В доме я увидел уставшую, но счастливую мать, а рядом — маленький свёрток в льняной тряпице. Подошёл ближе. Кроха открыла глазки, вынула изо рта пальчик и звонко рассмеялась — так беззаботно, словно ничего тяжёлого в мире не существовало.

В душе проросло что-то тёплое, давно забытое. Надежда на светлое будущее. Та самая, которой мне так не хватало.

Её назвали Аннет — в честь ангела, говорила мать. Глядя на эту кроху, я был согласен.

А сейчас то чудесное существо превратилось в забитую мышку. Бедность, ежедневный труд до изнеможения, потери. Сначала, три года назад, погиб отец — не вернулся с охоты. Год назад — маленький братик Сатис. И вот теперь лежит в горячке Шими.

Разве дети должны так жить?

Я шёл и чувствовал, как внутри поднимается горькое, невыносимое. Сердце сжималось при мысли о той светлой, смешливой малышке. Теперь у неё потухший взгляд, привычка вздрагивать от резкого слова, и смерть близких — обычное дело. Я вспомнил её руки на прополке — тонкие, в цыпках, с обкусанными ногтями. И как она равнодушно сказала про брата: «Зима забрала его себе». Словно научилась не чувствовать, чтобы не сойти с ума.

Нет уж. Я постараюсь вернуть девочке тот огонёк в глазах, который она когда-то подарила мне.

Болото расстилалось серой, зыбкой гладью. Первые кочки, замшелые, скользкие, тянулись из промёрзшей жижи. Туман висел низко, цеплялся за кусты, дышал сыростью и гнилью. В детстве я боялся этого места, потом — ненавидел. А сейчас шёл сам. Без приказа, без отряда, без арбалета. С одним ножом, горстью пшена и мыслью о девочке.

Я шагнул на зыбкую землю — она качнулась, принимая меня обратно.

Путь стал труднее. Солнце встало, но холод не спал, поднялся ветер — сырой, липкий, пробирающий до костей. Он задувал из низин, обжигал щёки, норовил забраться под куртку. Шёл осторожно, высматривая траву поближе к дому. Заметил только пару толстых зайцев. Эх, сейчас бы арбалет…

К обеду вышел на опушку. Помню это место с детства, с того первого похода. Небольшой пятачок твёрдой земли, окружённый чахлыми берёзами и кустарником. Здесь можно перекусить. Сел на поваленное подгнившее дерево, достал картошку, вяленое мясо, чуть посолил. Деревья худо-бедно укрывали от ветра — можно было спокойно отдохнуть, не стуча зубами.

Осмотрелся. Места знакомые, но выглядят иначе. Болото отступило, но дышало близостью: из-под ног сочилась влага, мох нависал с ветвей косматыми прядями, воздух стоял тяжёлый, с кисловатым запахом прели. В кустах напротив заметил блеск. Сначала мелькнул, потом пропал, будто кто-то повернул стекло. Сердце ёкнуло.

Подхожу осторожно. Поисковики часто говорили: ничего просто так не поднимай. Мало ли — отравленное, заражённое или неразорвавшееся. Взял длинную палку, раздвинул кусты.

Хм. Странная штуковина. Круглая, блестящая, с кнопкой посередине, размером с ладонь. А рядом — грязно-жёлтые кости. Кисть! Человеческая!

От неожиданности я выронил палку, попытался отскочить, запутался в ногах и шлёпнулся на спину. Боль от копчика до поясницы, в глазах потемнело. Быстро отполз, лихорадочно соображая. Неужели кто-то из поисковиков? Но так близко к деревне… Дыхание перехватило, несколько мгновений я лежал, глядя в серое небо, пытаясь унять сердце.

Оправившись, подобрал палку, снова раздвинул куст. Кисть сжимала круглое нечто. На предмете — мелкие чёрные буквы и цифры. Вся картина целиком: когда-то это был человек, теперь полуразложившийся скелет. На поверхности только рука, остальное скрыто под слоем грязи. Одет человек неплохо: чёрная кожаная куртка на меху — мне бы такую.

Мысль дёрнулась вытащить тело — и я её сразу отбросил. Трясина держит крепко. Рискнуть самому? Нет уж. Сглотнул, чувствуя холодную испарину на спине.

Палкой подцепил предмет, подтянул к себе. Пальцы дрожали, когда взял его. Красивая вещь. Надпись: «РМ-27 Шокер». Название… Вспомнились описания оружия из книги отца, но такого там не было. Впрочем, я много чего не знаю.

Брать опасно. Но сегодня такой день — не угадать, где найдёшь погибель. Сунул находку в котомку, доел остатки обеда, поднялся и пошёл дальше.

Болото лежало серое, зыбкое, выдыхающее туман. Кусты ниже, деревья кривее, каждый шаг — хлюпанье. Ступал туда, где мох казался суше, но с каждым десятком шагов земля пружинила, вздыхала. Чудилось, она пробует меня на прочность, ждёт ошибки. В руке — палка, тычу перед собой. Где-то там, среди гнилых кочек и ледяной жижи, росла межевичка. Я должен её найти.

Время шло. Ноги стали ватными, а травы нигде не видно. Заглядывал под каждый куст, под каждую кочку. Болото становилось глуше: деревья редели, уступая место серой, зыбкой равнине с ржавым мхом и чахлым кустарником. Воздух стал густым, тяжёлым, пахло гнилью и сладковатой тошнотой. Ноги увязали, хватался за корни, чтобы не рухнуть лицом в грязь.

«Неужели ничего не найду?» — с отчаянием думал я. Солнце клонилось к закату. Надо возвращаться. Но без травы поход бессмыслен. Потому с холодной решимостью уходил всё дальше.

И вот, когда надежда почти угасла, увидел её среди гнилых листьев, грязи и мха. Межевичку. Длинные стебли с коричневатыми листьями тянулись из влажной земли, прячась под прелой листвой. Сердце заколотилось. Позабыв обо всём, подбежал, достал нож и, аккуратно, с корнем, начал выкапывать растение, торопливо запихивая в сумку.

Увлёкся так, что едва не пропустил шорох. Застыл. По спине — холодный пот, мышцы окаменели. В ушах зашумело, и я почувствовал: где-то за спиной, в сгущающихся сумерках, кто-то смотрит. «Ну нет, больше не напугаете», — стиснул нож, быстро повернулся.

Никого. Тишина.

И вдруг жуткий вой огласил округу. Казалось, он идёт со всех сторон — и спереди, и сзади, и из-под земли. Я бешено заозирался. Паника — липкая, животная, от которой пересыхает во рту. Сердце колотилось так, что слышал его сквозь гул.

Солнце садилось. В тенях низких деревьев, среди тумана, появился он. Зверь. Большой, но на волка не похож. Собака. Скалится. Шерсть красно-рыжая, клочьями выпавшая, обнажает грязную, струпьями покрытую кожу. Глаза горят красным — тусклым, звериным огнём. Вот ещё одна. И ещё. Стая.

Я понял: мне конец.

— А-а-а, твари! — заорал, не столько чтобы спугнуть, сколько чтобы загнать страх поглубже. Развернулся и побежал. Оглянулся — собаки не спеша двинулись следом, растянувшись полукругом. Загоняют. Умные, злобные твари. Ничего. На этот раз без боя не сдамся.

Надо добежать до деревьев повыше. Если успею забраться — надеюсь, лазать они не научились. А что потом? А до «потом» ещё дожить надо.

В этот момент самая быстрая нагнала меня. Зубы вцепились в лодыжку — не прокусили, толстые сапоги с портянками не по зубам. Но я потерял равновесие, упал, перекувыркнулся, ударился плечом о кочку. Не глядя, махнул ножом — лезвие вошло в плоть. Рванул. Противный визг. Тварь отпрыгнула, поджала огрызок хвоста и рванула в кусты.

Ко мне уже мчались остальные — покрупнее, тяжелее. Я подхватил упавший мешок с травами и побежал к роще. Быстрее. Ещё быстрее. В груди жгло, кашель рвал горло, но я бежал, не чувствуя ног.

Добежал до дерева, начал взбираться. Пальцы замёрзли, ноги одеревенели. Хватался за ветки, раздирая руки в кровь. Поднялся на пару метров — и вдруг резкая боль в правой ноге. Посмотрел вниз. Здоровенная собака вцепилась в сапог, челюсти сжались намертво. Зубы продавливали кожу, сдавливали кость. А рядом уже скалились остальные. Десяток. Может, больше.

Я понял: из этой ловушки не уйти живым.

Что ж. Прихвачу вас с собой.

Дотянулся до следующей ветки, подтянулся. Нож выпал, когда лез. Свободную руку сунул в карман — и нащупал круглую коробочку.

«Очень надеюсь, что ты всё же оружие», — подумал, нажимая кнопку. Лампочка заморгала — сначала медленно, потом быстрее. Каким-то звериным чутьём понял: надо бросить эту штуку прямо в свору.

Секунда. Другая. Третья.

Яркая вспышка, синие искры распространились кругом, поражая собак молниями. Я с опозданием закрыл глаза — свет всё равно пронзил веки, выжег всё перед глазами. Громкий треск разорвал тишину. Меня сильно тряхнуло — тысячи игл вонзились в каждую клетку. Руки разжались, полетел вниз, ударился о землю и потерял сознание.

Очнулся — с трудом поднял голову, приподнялся на локтях. Вроде цел. Видимо, вспышка прошла низко, меня едва зацепило — я был высоко на ветке. Руки-ноги шевелятся. Осмотрелся. Вся стая лежала, судорожно дёргая лапами. Та тварь, что вцепилась мне в ногу, пыталась подняться, мотая башкой. Шерсть обгорела, из пасти шла пена. Медлить нельзя.

Нашёл нож, встал, шатаясь, подобрал оружие и поплёлся к очухивающейся псине. Она почуяла смерть, повернула морду, вяло попыталась укусить — но получила нож в шею. Я навалился всем телом, чувствуя, как хрустят позвонки, пока тварь не обмякла.

Пришлось обойти всех. Раз за разом. Врага нельзя оставлять за спиной. Я подходил к каждому ещё дёргающемуся телу, искал сердце, шею — и вонзал нож снова и снова. Руки тряслись, ноги подкашивались, но я не мог остановиться, пока последняя не затихла.

От них разило гнилью, падалью, чем-то кислым и сладким одновременно. Меня вывернуло наизнанку прямо среди трупов. Стоял на коленях, вытирая рот, дрожа — то ли от холода, то ли от пережитого.

Закончив, тщательно протёр оружие о мох, засунул в ножны, забрал мешок с межевичкой и, хромая, с болью во всём теле, гудящей головой и пульсирующей раной на ноге, пошёл обратно.

Луна поднялась над болотом, залила трясину призрачным серебристым светом. Туман рассеялся, дорогу видно хорошо. Шёл, стараясь не наступать на правую ногу, и повторял: «Я сделал это».

Через несколько часов уже лежал у себя в постели. Стянул вонючую одежду, бросил в угол. Завтра постираю. Ногу перевязал тряпками — на сапоге глубокие вмятины от зубов, но кожа выдержала, только синяк будет огромный.

Укутался с головой и уснул. Последняя мысль: «Завтра отнесу траву Гульде».

Проспал долго. Проснулся от тихого, но настойчивого стука. Быстро натянул подштанники и рубаху — в доме холодно, дыхание паром. Обулся в лапти, сапоги чинить. Подошёл к двери, приоткрыл.

На пороге стояла Аннет.

— Дядя Сэм, у вас всё в порядке? — Голос у неё тонкий, встревоженный.

Открываю дверь шире — глаза девочки расширяются. Она прижимает руки к груди и лепечет что-то про то, как я ужасно выгляжу. И правда. Я осмотрел исцарапанные руки, потрогал опухшее лицо, вспомнил вчерашнее — и вдруг улыбнулся.

Я победил. Вышел из смертельной ловушки живым. Благодаря той странной штуковине с кнопкой. Её добыли в карантинной зоне. Вот значит, какие вещи можно там найти. С таким оружием никакие волки не страшны.

— Дядя Сэм, что с вами? — Аннет смотрит с ужасом и непониманием.

— Всё в порядке, Ан. Ты что здесь делаешь? Что-то случилось?

Я напрягся, сердце пропустило удар. Неужели опоздал?

— Вы вчера не пришли в теплицу. Я работала одна весь день, — с обидой произносит она, и в голосе слышатся слёзы.

— А как сестрёнка?

— Болеет. Стало хуже.

Она опускает глаза, подбородок дрожит. Вся — маленькая, худая, в поношенной одежде — такая беззащитная, что сердце сжимается.

Я глажу её по голове, сажусь на корточки.

— Зато у меня для вас кое-что есть. Сейчас.

Поднялся, доковылял до кучи грязной одежды, нашарил мешок. Грязный, в пятнах болотной жижи, но внутри — то, ради чего я едва не отдал жизнь.

— Возьми, передай бабуле Гульде. Это та трава, о которой она говорила. Передашь?

— Да.

— Умница. Беги к ней и скажи, что попозже загляну.

— Хорошо.

Она взяла мешок, поколебалась мгновение, глядя снизу вверх, потом развернулась и побежала. Похоже, решила, что свихнулся: опухший, в синяках и ссадинах — и улыбается. А я просто радовался, что успел.

Но этого мало. Надо оправиться и придумать, как попасть в карантин. Стаю собак уничтожил — та территория теперь безопасна. Надо подумать. А пока… собрать вещи и идти к реке — отстирывать вонь.

Когда закончил со стиркой и починкой сапога, настал вечер. Кое-как отмылся в холодной воде — руки и лицо саднило, ныли ушибы, но запах отошёл. Оделся не слишком тепло: куртка будет сохнуть ещё день. Опять пробрал кашель, и, похоже, поднялась температура — лишний повод наведаться к знахарке.

Дома разжёг печь. Дрова потрескивали, по стенам побежали оранжевые отсветы. Нужно быстро добежать до Гульды, хотя бежать не выйдет — нога болит. Тем не менее дошёл. Весь на нервах, с одной мыслью: получилось ли?

Стучу. Дверь отворяется, бабуля с порога хватает меня за рукав, затаскивает в избу.

— Ох, Сэмуэль, на кого ж ты похож! — Голос у неё ворчливый, встревоженный, пальцы шарят по моему лицу. — Проходи, проходи, садись.

Внутри пахнет травами, сушёными кореньями, печь гудит. Жарко, у меня кружится голова. Гульда суёт мне горячий отвар — горький, обжигающий рот, — трогает лоб, качает головой.

— Бабуля, — перебиваю я, — что с лекарством? Та ли трава? Вышло ли?

— Вышло, касатик, вышло, — голос усталый, но в глазах тепло. — Отдала я уже зелье Ильде. Всё с девочкой будет хорошо. Болезнь не успела распространиться. К концу зимы поправится.

— К концу зимы? — надежда сменяется тревогой. — Так долго?

— Да, мальчик мой. Это природные лекарства. С довоенными пилюлями не сравнить. В прошлом такие болезни за неделю лечили, да сейчас времена не те.

Она села напротив, сложив руки на коленях, уставилась на меня в упор.

— А теперь рассказывай. Откуда ты такой побитый и где траву взял?

Я рассказал. Про труп, про коробочку, про то, где нашёл межевичку, как натравила на меня свора и как я её уничтожил. Говорил и чувствовал, как язык тяжелеет, слова путаются, веки слипаются. От тепла печи, от отвара, от мягкого света свечи меня клонило в сон.

Гульда домой не отпустила. Накормила похлёбкой — простой, но вкусной, съел две миски, — уложила на лавку, подстелив тулуп, укрыла чем-то тёплым, пахнущим мятой и малиной.

— Спи, Сэмуэль, — сказала она, поправляя подушку. — Всё, что мог, ты сделал. Теперь твоя очередь лечиться.

Хотел возразить, что надо ещё много успеть, но слова застряли в горле. Глаза закрылись сами, и я провалился в глубокий, спокойный сон — впервые за много ночей чувствуя себя в безопасности.

Пробудился от сквозняка — скрипнула дверь. Открыл глаза, огляделся — никого. В щели сочился яркий дневной свет, лучи пыльными столбами падали на половицы, и в каждой соринке горело золото. Сколько ж я проспал? Встал, накинул куртку, сапоги, вышел.

Солнце — в зените. Уже день. Нехорошо так долго спать, когда столько дел. В желудке пусто — на днях опустошил почти все запасы, уходя в болото. Не верил в успех, на еде не экономил. Сейчас пожалел. Ничего, главное — жив, а чем набить брюхо, найду. Ещё не зима.

Пошёл проверять силки. И о чудо — в них два жирных кролика. Шерсть уже меняется с бурой на белую, короткие уши прижаты, красные глазки смотрят с испугом и ненавистью. Кролики не так уж безобидны: задними лапами и зубами могут дать отпор. Я взял палку, огрел по головам и свернул шеи. Руки дрожали — то ли от холода, то ли слабость после болезни, — но дело сделано.

Забрал добычу, поставил силки заново. Похоже, после исчезновения опасной стаи животные почуяли свободу и стали осваивать бывшие охотничьи угодья. Лес ожил: птицы пересвистывались, в чаще трещала сорока, воздух стал чище.

Одного кролика нужно отнести старосте. Так заведено: если добыл сверх нужды — отдай излишки. У него коптильня, ледник, многое для общего блага.

Идя домой, насобирал дров. Быстро закинул в хату и с тушкой кролика направился к Власу.

Дом старосты стоял на пригорке, окружённый кривыми берёзами. Некогда большой — на три комнаты, с пристройками, двором с курятником, сараем для овец, коз, коров. Ныне всё хозяйство: три курицы, пара овец да старая низкорослая лошадёнка, тоскливо жующая сено у покосившейся изгороди. Сам дом осел, стены почернели, крыша поросла мхом, только ставни свежевыкрашены — заслуга бабки Мары.

Влас чинил упавший забор из веток, прилаживал колья кое-как, но старательно. Увидел меня — улыбнулся беззубым ртом, замахал рукой.

— Сэм! Рад тебя видеть! Заходи! — Голос у него сипловатый, с одышкой, но бодрый.

— Добрый день, староста.

Выглядел он сегодня трезвым, и это делало его почти прежним — тем Власом, который когда-то водил мужиков на охоту и держал порядок твёрдой рукой.

— Напугал же ты нас, — заговорил он, когда мы зашли в дом. Внутри тепло, пахнет сушёными травами, кислой капустой и тем особым духом старых натопленных изб. — Ты же нам как родной. А тут пропал — уж не знали, что думать. То ли в болоте утоп, то ли зверь утащил. Всю округу обыскали, а ты, оказывается, за травой ходил. Так хоть сказал бы…

Он покачал головой, в глазах мелькнула отеческая обида.

— Натерпелся, поди. Садись, рассказывай. Что принёс?

Я передал добычу, сел на лавку за шаткий стол. Стол стар, ножки подвязаны верёвками, но выскоблен до бела, на домотканой скатерти краюха хлеба.

— Бабка! — крикнул Влас. — Сэм пришёл! Тащи кувшин да закусить. Я сегодня тетерева в силках поймал — здоровенного! Вечером всю деревню собираем. Давно праздника не было!

Из соседней комнаты вышла Мара — маленькая, щуплая, выглядит старше своих лет. Доброе морщинистое лицо, грустные глаза, из-под серого платка седая прядь. Она вытерла руки о фартук и, увидев меня, расплылась в тёплой, материнской улыбке.

— Здравствуй, Сэмуэль, голубчик, — голос тихий, жалостливый, с придыханием.

Она подошла и обняла меня — бережно, будто боялась сделать больно. Я почувствовал сухое старческое тепло.

— Я как раз ощипываю дичь, что дед притащил.

— Здравствуйте, бабушка Мара.

Я обнял её в ответ. От неё пахло дымом, луковой шелухой и чем-то родным.

— А это твоя добыча? — кивнула она на кролика.

— Да. Сегодня удачный день.

Улыбнувшись, Мара забрала тушку. Через пару минут на столе стояли кувшин с брагой, две деревянные кружки и тарелка с жареным кабачком — прошлогодним, но ещё крепким, с чесноком и укропом.

— Наливай, — сказал Влас, усаживаясь напротив. — И рассказывай. Всё хочу знать.

Я взял кружку, пригубил тёплую кисловатую брагу, и слова потекли сами — про межевичку, про тварей, про странную коробочку. За окном шумел ветер, скрипел колодец.

Когда я закончил, в голове шумело, на душе было легко. В избе тепло, я сыт, настроение приподнятое. Пил я редко, хватило кружки, чтобы немного опьянеть. Свет свечи мягко дрожал, отбрасывая причудливые тени, за окном гудел ветер, и старые брёвна, казалось, потрескивали уютно.

В процессе к нам присоединилась Мара. Села на лавку рядом, сложив руки на коленях, слушала, не перебивая, лишь изредка качала головой. Оба встревожились, а когда я вскользь упомянул, что хотелось бы сходить в карантин — хотя бы до окраин, — совсем помрачнели.

— Послушай, сынок, — сказала Мара тихо, но твёрдо. Голос у неё вязкий, как вечерний воздух перед грозой. — То, что ты расправился со стаей, — хорошо. Теперь жизнь будет попроще. Но идти в карантин… Мы с дедом потеряли там двоих сыновей. И при том они были хорошими охотниками, при оружии, с группами здоровых парней.

Она говорила правду. Моё здоровье всегда оставляло желать лучшего. И всё же слова задели — я же справился с целой стаей! Пальцы сжались в кулак под столом, к щекам прилила краска обидчивого упрямства.

Заметив это, бабка заговорила иначе — мягко, с материнской нежностью.

— Да ты не обижайся, касатик. Ну рассуди сам: время-то какое? Пропадёшь ты там. А тут жизнь наладится. На охоту сходим, может, оленя встретим. Овощи есть, мясо будет — заживём. А если пойдёшь… — она помолчала, подбирая слова. — Сколько людей уже сгинуло. А детишки как по тебе скучать будут? Ты им как старший брат. После твоих приключений они на тебя равняться станут.

Сидел, опустив глаза, упрямо сжав губы. В груди боролись два чувства: гордость, не дающая отступить, и горькое понимание правоты. Я и сам знал, что у меня нет шанса выжить в тех местах. Хорошо если вообще дойду. А в лесах водилась не только собачья свора — тварей пострашнее хватало.

К бабке присоединился и староста. Он навалился грудью на стол, мял в пальцах край скатерти, не глядя на меня.

— Да и с пустыми руками не пойдёшь. У тебя только нож. У меня лук от сына остался, да только он тебе ни к чему — слаб ты, тетивы не натянешь. А больше мы ничем не поможем. — Голос глухой, в нём усталость, от которой мне стало стыдно.

— Я всё понимаю, — сказал, и голос прозвучал глуше, чем хотелось. — Но и вы поймите: может, эту зиму переживём, и другую. Но найдётся другая стая, другие хищники. А у нас нет ничего, чтобы противостоять.

Поднял голову. Мара сидела, поджав губы, в глазах тоска. Влас опустил голову ещё ниже, и я вдруг увидел, какой он старый — осыпавшийся, будто осенний лист. В избе повисла тишина, тяжёлая, как болотная жижа. Только свеча потрескивала да под половицами возилась мышь.

Старики молчали. Я понял: они согласны, но страх сильнее правды. Или не страх, а долгие годы потерь, которые научили не надеяться на лучшее, а цепляться за то, что есть.

— Ладно, — сказал, поднимаясь. — Не будем сегодня об этом. Спасибо за угощение.

Мара хотела что-то добавить, но только вздохнула и мелко перекрестила меня. Влас не поднял головы, только рукой махнул — то ли прощаясь, то ли отмахиваясь.

Вышел на крыльцо. Вечер опускался на деревню — тихий, прозрачный, с первой звездой на западе. Пахло дымом и прелой листвой. Постоял, вдыхая этот мирный запах, и пошёл к себе.

В голове шумело, но мысли были чёткими. Они правы. У меня нет шанса. Но если я не пойду сейчас, когда в руках держал искру, что вырвала меня из челюстей смерти, — когда? Через год? Через десять? Когда от деревни останутся одни могилы?

Толкнул дверь своей хаты — темнота встретила привычным холодом. Но сегодня не стал зажигать лучину. Присел на лавку, положив руки на колени, и долго сидел, глядя, как за окном разгораются звёзды.

Через час пришла Ан, позвала на праздник к старосте. Там собралась почти вся деревня — кроме Гульды (она не любила многолюдья) и Ильды (не отходила от больной). Все спрашивали о моём приключении, я рассказывал с охотой. Гордость переполняла душу. Люди, обычно хмурые и усталые, в этот вечер светились улыбками. Даже старый Прокоп, вечно всем недовольный, хлопал меня по плечу и кивал. Аннет улыбалась, бегала из комнаты в комнату, играла с другими детьми, следила, чтобы младшие не безобразничали, — и наконец была просто ребёнком, с тем огоньком в глазах, что я помнил. Она рассказала мне, что после того, как знахарка сделала лекарство, сестра впервые проспала всю ночь, жар спал, и утром она очнулась и попросила воды. Рассказывала с таким счастливым лицом, уплетая кашу с мясом, что лучей благодарности мне и не нужно было.

На следующий день мы с Дамиром — невысоким, но крепким мужчиной, бывшим пастухом, а теперь присматривающим за всей живностью, — пошли на охоту и подстрелили оленя. Дамир неплохо обращался с луком, и хотя после болезни один глаз у него не видел, стрелял метко. Я шёл по его следу, слушал, как хрустит под ногами первый ледок, и чувствовал в груди спокойствие — редкое, почти забытое. Когда олень упал, мы долго стояли над ним молча. Дамир перекрестился, шепнул что-то благодарственное — то ли зверю, то ли богам. Обычно он был неразговорчив, но на обратном пути мы много говорили. Настроение было хорошее, никто из нас давно не бродил по лесу, и, вернувшись в деревню после целого дня, почти не чувствовал усталости.

Так в спокойствии, ежедневных делах и заботах прожили неделю. Я, несмотря на уговоры и причитания бабушки Мары, готовился к вылазке: чинил вещи, делал снегоступы. Начало подмораживать, снег уже не таял даже днём. Поля побелели, крыши покрылись пушистой шапкой, воздух стал прозрачным, звонким.

Спустя неделю зашёл староста. Я пригласил его в дом, он сел на лавку, поставил на сундук кувшинчик с самогоном, достал из-за пазухи две маленькие кружки и кусок жирного мяса.

— Давай-ка поговорим, — предложил старик. Голос сиплый, серьёзный.

Я молча присел рядом. Влас разлил, мы выпили, закусили. Самогон обжёг горло, разлился теплом, напряжение отпустило.

— Ты ведь всё равно собрался идти, — скорее сказал, чем спросил он.

Я кивнул.

— Тогда послушай старика. Не ходи сразу. Сначала проведай Михея-кузнеца. Он, когда уходил с семьёй из деревни, говорил, что обоснуется в Придорожной — деревне недалеко от баронской крепости. Пусть тебе поможет чем сможет, коли жив. Должен он был сыну моему, да так и не отдал — не успел, зима раньше Такира забрала.

Он замолчал, взгляд затуманился. Я видел, как задрожали его пальцы на кружке, как глубоко запали глаза — будто смотрел он сквозь меня, туда, где уже ничего не изменить. Потом резко тряхнул головой, разлил ещё. Мы снова выпили.

— Напомни ему об этом. А потом возвращайся. Я тебе покажу сыновьи карты: как ходили, куда. Устарело, конечно, но лучше хоть что-то, чем ничего.

— Спасибо, Влас. Я схожу.

— И держись от барона да его людей подальше. Я его давно не видел, но того раза хватило, чтобы желания встречаться больше не возникало.

Я прекрасно понимал старосту.

После войны, когда бомбы ударили по большим городам, вспыхнули пожары, горели заводы, электростанции, нефтехранилища. В атмосферу вырвалось столько дыма и пепла, что на долгие годы заволокло небо. Климат изменился, похолодало, наступила вечная зима. Не все люди погибли — удары были только по крупным городам, — но мир рухнул. Логистики не стало, топливо стало дефицитом.

Большинство погибло в последующие годы от болезней, бунтов, голода. Централизованной власти не осталось. Из непригодных для жизни мест люди переселялись туда, где был шанс выжить.

Через тридцать лет сюда приехали переселенцы. Радиации почти не было, недалеко находился большой город, который со временем станет безопасен, были леса, поля, чистая река. Образовалось пять деревень — с врачами, учителями, учёными, военными. Зажили потихоньку, строя общество со своими законами.

Так продолжалось лет двадцать.

А потом пришли банды. Вооружённые, беспощадные. Люди дали отпор, но многие погибли. Из пяти деревень осталось три. Вражда продолжалась бы, если бы не появилась третья сила. Оказалось, правительство частично уцелело, как и военные с оружием.

Приехали на бронированных машинах, с винтовками, объяснили местным, как теперь устроен мир. Взяли средневековую систему — император, графства, баронства. Назначали графов и лордов. Бароном стал главарь банд, нападавших на деревни — чтобы он не грабил, а защищал и собирал налоги. Люди были не против: какая-никакая власть, порядок.

Сейчас того барона нет, должность занял его сын. Некоторые бандитские повадки остались, и люди у него — далеко не благородные. Потому Влас и предостерегал меня.

Мы выпили ещё. Я смотрел на огонёк свечи и думал, сколько судеб перемолола эта земля. Влас сидел рядом, тяжело дышал, иногда покачивался. Мне казалось, что вся его жизнь, все потери и тяготы собрались в морщинах, в опущенных плечах, в дрожащих руках. Немного посидели, поговорили, и он ушёл.

Я вышел проводить. Ночь морозная, чистая, звёзды низко, почти касаются макушек деревьев. Снег искрится, тишина такая глубокая, что слышно, как скрипит колодезный журавль. Влас шёл не спеша, опираясь на палку. Я смотрел вслед, пока его тень не растворилась в белой пелене.

Потом вернулся, закрыл дверь на засов, лёг спать. Через пару дней двинулся в путь в соседнюю деревню. Рассчитывал вернуться до того, как зима наступит окончательно.

Глава 3

Собирали меня всей деревней — кто чем мог. Гульда дала мази от обморожения и от кашля. Староста отсыпал вяленого мяса. Дамир сходил на охоту, подстрелил зайцев — Ильда сшила из шкурок добрые варежки. А ещё, в благодарность за лекарство для дочери, смастерила ремень с небольшими подсумками, чтобы меньше тащить на спине. И так каждый.

Вечер перед уходом выдался тихим, морозным. Солнце село, по снегу разлился густой синий сумрак, из труб тянуло дымком — запах уюта, который я, возможно, не скоро почувствую. Я зашёл к Ильде проведать Шими. Девочка выглядела лучше, хотя почти всё время спала, просыпаясь только поесть. Лицо порозовело, дыхание стало ровным, и даже во сне она больше не металась.

Мать и дочь были рады визиту. Ильда накормила меня горячей похлёбкой, мы долго говорили о болезни, о том, как потихоньку налаживается жизнь в деревне. Ан сидела молча в углу, теребя край рубахи, изредка отвечала на вопросы. Я видел, что она переживает: то и дело вскидывала на меня глаза, но тут же отводила взгляд.

— Дядя Сэм, — наконец спросила она тихо, с трудом сдерживаясь, — а вам обязательно нужно уходить? Ведь скоро зима.

Я улыбнулся, постарался, чтобы улыбка вышла спокойной.

— К сожалению, Ан, это необходимо. Но не волнуйся. Ухожу в соседнюю деревню. Раньше мы часто ходили из деревни в деревню. Там много народу. Посмотреть, как живут другие, — интересно.

— А можно я с тобой? — оживилась она, и в глазах мелькнул тот самый огонёк. — Мне тоже хочется попутешествовать, как в сказках. Помнишь, мам?

Она обернулась к Ильде. Та грустно улыбнулась, обняла дочь, поцеловала в макушку.

— Конечно, помню, милая. Но то ведь сказки. Вот подрастёшь немного…

— Конечно, — подхватил я, чувствуя неловкость. — Вот я схожу на разведку, узнаю, как там. А если всё нормально, то и мы все поездим.

Сказав это, я поймал себя на мысли, что говорю как взрослый с маленькой — легко, обещая то, в чём сам не уверен. Ан, хоть и ребёнок, умом была старше лет. Она посмотрела на меня с недоверием — тем долгим, спокойным взглядом, который умеют только дети, слишком рано узнавшие потери. Но ничего не сказала, только скромно улыбнулась.

Перед уходом Ильда отдала мне сшитый ремень — добротный, с крепкой пряжкой и двумя удобными подсумками. Я поблагодарил, низко поклонился. Попрощался с Ан, погладил по голове и вышел.

Ночь уже опустилась. Снег скрипел под ногами, звёзды горели ярко, холодно, где-то на краю леса ухал филин. Шёл медленно, держа ремень в руках, и думал: вот так, всей деревней, меня собирали в дорогу — словно провожали не в соседнее село, а в дальний, полный опасностей путь. На душе было тепло и горько одновременно.

Дома собрал вещи, разложил по подсумкам и котомке, проверил, удобно ли сидит нож. Потом завалился спать, но долго ворочался, глядя в потолок, слушая, как потрескивает в печи догорающий огонь. Завтра — в путь.

До деревни Тёплые ключи — назвали её так из-за небольшого тёплого озерца, что не замерзало даже в лютые морозы, — было около трёх дней пешком. Рыба в том озере не водилась, растения по берегам стояли вялые, чахлые. Воду из него не брали — отдавала чем-то серным, неживым.

Когда-то торговцы и поисковики часто путешествовали между деревнями, и для ночлега были построены небольшие домики-стоянки. Крепкие срубы, врытые в землю, чтобы и ветер не продувал, и зверь не добрался. Ночью ведь можно сбиться с пути, повстречать хищников, замёрзнуть. Хотя к нам уже несколько лет никто не заходил, я не сомневался — места для ночёвки уцелели. Пожары здесь редкость из-за влажности и холода, а зверью не сломать крепкий сруб.

В детстве я ходил с отцом до крепостной деревни — с добычей из карантина. Тот поход запомнился навсегда. Тогда там жило много народу, дома жались друг к другу стена к стене, крыши лепились одна к другой. Посреди деревни — огромная площадь, по утрам торговые лотки: мясо копчёное, ткани, глиняная посуда, даже книги, пожелтевшие, потрёпанные. Люди шумели, торговались, смеялись, и мне, мальчишке, казалось, что это самый большой город на свете.

После продажи товара мы зашли в таверну. Низкая, с тёмными окнами, но внутри пахло так, что захватывало дух: жареное мясо, свежий хлеб, травы и ещё что-то сладкое, незнакомое. Нам принесли горячую похлёбку с мясом, лепёшки. Я ел так жадно, что отец усмехнулся и отдал половину своей порции. Так вкусно меня больше не кормили никогда. Тот день врезался в память — и свет, и шум, и улыбка отца, и моё бездумное счастье.

Путь лежал через Тёплые ключи. Тогда меня удивило озеро: среди промёрзшей земли, под серым небом — живая, парящая вода. Я долго стоял на берегу, глядя на туман, и чувствовал тревожное, щемящее чувство, будто само это место помнило что-то, чего не знали люди. Но взрослые не обратили внимания. В остальном деревня была ничем не примечательна — чуть больше нашей, с такими же покосившимися заборами, угрюмыми лицами и редким дымком. Переночевали в придорожном домике, на рассвете двинулись дальше.

Сейчас я шёл по тем же местам, и сердце сжималось. Или не изменилось ничего, а просто я стал другим — старше, тише, и радость моя осталась где-то там, в детстве, рядом с отцом.

К стоянке добрался задолго до заката. Дорога шла лесом — негустым, но местами глуховатым, с редкими соснами, чьи корявые ветви тянулись к небу, словно застыв в молитве. Осадков не было несколько дней, я топал по промёрзшей земле и неглубокому снегу, который похрустывал с приятной сытостью. За спиной — мешок и снегоступы, на поясе нож, верёвка, мелочь всякая. Солнце светило по-зимнему ярко, но без тепла, отбрасывая длинные синие тени. Идти было легко, и, предаваясь воспоминаниям, я не заметил, как дорога вывела к знакомому месту.

Домик, крытый когда-то дранкой, а теперь мхом и временем, покосился на один бок, словно уставший путник. Дверь висела нараспашку — видно, звери тоже прятались здесь от непогоды. Я достал нож, поставил мешок поодаль и осторожно направился ко входу.

Внутри полумрак, пахло сыростью, прелым деревом и чем-то звериным — то ли лисой, то ли куницей. Приоткрыл дверь шире, прислушался. Тишина, только ветер гуляет в щелях да в углу шуршит сухая трава. Я вошёл тихо, стараясь не скрипеть. Помещение небольшое: в углу печка из камня и глины, у стен грубо сколоченные лавки, посередине стол. Стол сломан, части валяются по углам, перемешанные с трухой и мхом.

«Что ж, будет чем растопить печь», — подумал я.

Занёс добро, насобирал хвороста, из веток соорудил веник и вымел грязь, паутину, плесень с лавок. Потом сложил остатки стола в печь — сухие доски занялись весело, быстро прогнав сырость. В избе стало светлее, уютнее, и старые брёвна, казалось, вздохнули с облегчением. Постелил на лавку тулуп, достал хлеб, вяленое мясо, поужинал в тишине, слушая, как потрескивают дрова, а за стеной перекликаются ночные птицы.

Теперь можно спать. С первыми лучами двинусь дальше. Закрыл глаза и провалился в крепкий сон без сновидений — как бывает только после долгого пути.

Среди ночи — шорох. Я сплю чутко, открыл глаза, прислушался. Крысы? Угли в печи ещё тлели, разбрасывая скупой красноватый свет. Огляделся — никого. Снова шорох, уже у дверцы. Будто дышит кто-то — тяжело, шумно.

Осторожно поднялся, стараясь не скрипнуть. Сердце колотилось. Тишина. И вдруг — что то тихо скребёт по дереву. Когти. Схватил палку, обмотал конец тряпкой, встал у печи, готовясь сунуть её в угли. Кто бы ни был за дверью — не человек и не крыса.

Глухой рык. И следом — тяжёлый удар, от которого дверь ходуном заходила. Ещё миг — и вылетит, ворвётся что-то огромное, страшное. Сунул палку в угли трясущимися руками. Сердце пыталось выпрыгнуть, в висках стучало так, что темнело в глазах. Я смотрел, как затлевает ткань, и молил: быстрее. Любой зверь боится огня. С факелом будет шанс выскочить. А проклятая ткань всё не разгоралась — тлела, дымила.

Наконец огонь лизнул промасленные нитки. Встал, готовясь ткнуть факелом в морду и бежать. Вокруг было тихо. Тягуче, опасно тихо. Время будто остановилось. В голове молотом стучало сердце. Факел ярко освещал комнату. Тишина.

Стоял, вцепившись в палку, и ждал. Минута. Другая. Ничего. Мышцы дрожали от напряжения, но я не мог опустить факел.

Постепенно страх начал отпускать. Подкинул в печь дров, закинул прогоревший факел, сделал новый — на всякий случай. Сел на лавку, положил нож на колени. Стал ждать.

Не знаю, сколько просидел так, вслушиваясь в ночь, прежде чем усталость взяла своё.

Резко открыл глаза. Сквозь щели в брёвнах сочился мутноватый утренний свет. Печь потухла. Уснул, даже не заметив. Тело затекло, пальцы онемели, но я был жив и цел.

Взял мешок, вынул нож, осторожно подошёл к двери. Прислушался: птицы поют, деревья шумят — и всё. Отодвинул засов, приоткрыл.

Никого.

На пороге, на присыпанном свежим снегом насте, виднелись следы. Крупные, тяжёлые, чуть занесённые — но чёткие. Перевёл взгляд на дверь. На досках — глубокие борозды от огромных когтей. Одна доска сломана, щепа торчит.

Что же это за зверь? Только бы не медведь.

Отошёл на шаг, чувствуя, как холодный пот снова выступает на спине. Следы вели в лес, постоял, вглядываясь в серые утренние тени. Лес молчал. И в этом молчании было что-то недоброе.

«Уходить надо, — подумал я. — И как можно скорее».

Взглянул на компас, определил направление и быстрым шагом двинулся на северо-восток, постоянно оглядываясь — всё ждал, что увижу зверя. Небо заволокло тучами, снег пошёл сильнее. Через несколько часов ноги устали, сумка натерла плечо, спина болела — надо передохнуть.

Сквозь снежную пелену трудно различить дорогу даже на десять шагов. Белые хлопья кружились, липли к лицу, забивались за воротник, мир сузился до маленького, зыбкого пространства. Когда почувствовал, что выбился из сил, выбрал сосну потолще, очистил снег, уселся у корней. С боков от ветра защищал чахлый обледенелый кустарник — хоть какая-то преграда.

Достал провиант. Хотелось пить. Зачерпнул снега в котелок, собрал веток, разжёг костерок с помощью промасленной тряпицы и огнива. Пламя забилось нервно, но быстро разгорелось. Ел постоянно оглядываясь: после ночного визита осталось липкое чувство — будто за мной наблюдают. Окликнул пару раз — ответом только вой ветра. Выпил тёплой воды, перекусил, отдохнул с час. Надо идти дальше.

До следующей стоянки должно быть недалеко. Спина зудела от нехорошего ощущения — а может, просто казалось? Перепугался ночью, вот и мерещится.

Поднялся ветер. Метель закружила, завыла, забила в лицо ледяной крошкой. Идти по снегу стало тяжело — надел снегоступы, шаг стал увереннее. Сверяясь с компасом, уже ожидал вот-вот увидеть дом для ночлега. Осмотрелся и вдруг заметил чёрные деревья — кривые, обгоревшие. В груди защемило. Плохое предчувствие охватило. Ускорил шаг.

Через час наткнулся на обгоревший сруб. Крыши нет, в сугробах торчат чёрные столбы и обвалившиеся брёвна. Пахло пеплом и горелым деревом — даже сквозь снег. Предчувствие не обмануло.

Что делать? До заката пара часов. Надо найти убежище, иначе не доберусь. Поправил лямку, сжал нож и зашагал дальше — в метель, в сумерки, в холод.

Солнце почти село, на небе проступили первые звёзды — холодные, колючие. Метель стихла, лишь изредка бросала в лицо горсти сухого снега. Я петлял между деревьями, обходя сугробы и буераки, чутко прислушиваясь.

Шорох сзади — будто снег скрежещет под тяжёлыми лапами. Ускорил шаг. Звук приближался. Обернулся — никого. Перешёл на бег. Скрип снега становился чётче, и теперь я явно слышал тяжёлую, грузную поступь чего-то большого.

Бросил взгляд через плечо — и чуть не споткнулся о корень. Между стволами, быстро перебирая лапами, двигалась громадная тень. Волосы на загривке встали дыбом. Я побежал быстрее, насколько хватало сил, начал задыхаться, но страх гнал вперёд, выжигал лёгкие. Сколько так продержусь?

За спиной послышалось рычание — негромкое, ворчливое пыхтение, а потом лес потряс басовитый рёв. Он раскатился, заставив замолчать даже ветер. Я упал в снег, прокатился на брюхе пару метров, вскочил и увидел впереди пригорок. На нём стояло широкое обгоревшее дерево — чёрный ствол, голые, но крепкие толстые ветви. Скинул снегоступы и, как мог быстро, в тяжёлой одежде, с мешком на плечах, вскарабкался наверх.

Замер, вглядываясь в темноту. Сердце стучало так громко, что, казалось, слышно за версту. Наконец увидел его.

Медведь выходил из-за сосен медленно, переваливаясь, но с пугающей уверенностью. Огромный, чёрный, но шерсть на боках и загривке уже начинала светлеть к зиме — кое-где белые и серые пряди. Длинная морда, короткие округлые уши, маленькие злые глаза, и пасть — когда он рыкнул, я разглядел клыки, похожие на кривые ножи. Медведи перед спячкой набирают вес, жрут всё подряд и могут преследовать жертву часами.

Он подошёл к дереву, гулко взрыкнул, обнюхал землю, снег. Сделал круг, второй. Затем поднял огромную башку и встретился со мной взглядом — равнодушным, голодным, не знающим пощады. Заревел и начал взбираться по стволу.

От отчаяния я скинул рюкзак и с размаху ударил им медведя. Раз, другой. Он махнул лапой — мешок порвался, содержимое посыпалось вниз: мясо, хлеб, сало. Медведь почуял запах еды, спустился — видимо, решил, что никуда не денусь. Он начал жадно жевать припасы, чавкая и урча.

Я не стал ждать. Прополз по крепкой длинной ветке дальше от зверя и спрыгнул в глубокий снег. Сугроб принял мягко, но холод сразу пронзил одежду. Выбрался, вскочил и побежал, на ходу сверяясь с компасом. Ноги тонули в снегу, я задыхался, молясь: «Только добежать, только не упасть».

Лёгкие разрывались от холода, начал мучить кашель — сухой, надрывный. Несколько раз падал, вставал, переходил на быстрый шаг. Небо на востоке начало светлеть, разгоняя ночь, когда за спиной вновь послышались тяжёлые шаги.

Бежать не было сил. Еле волочил ноги, усталость затопила всё тело, даже страх не мог её перекрыть. Снег под лапами скрипел всё ближе, громче. И вдруг — сильный удар в спину. Я полетел вперёд и вниз по пригорку, кувыркаясь, взметая снежную пыль, пропахал лицом сугроб. Шапка слетела, потерялась. Правый глаз начало заливать тёплой кровью с рассечённого лба.

Встать больше не мог. Пополз на четвереньках, цепляясь за снег онемевшими пальцами. Новый удар — сбоку. Я рухнул на спину, и огромная лапа опустилась на грудь. Что-то хрустнуло внутри. Когти вспороли куртку, добрались до тела, распороли кожу. Автоматически выбросил руку — и она оказалась в пасти. Челюсти сжались, пробивая рукав, впиваясь в мышцы.

Я закричал. Вложил в крик всю боль, весь страх, всё отчаяние. Зверь мотнул головой, пытаясь оторвать руку. Правой рукой нашарил нож и начал тыкать в медведя куда попало — в бок, в шею, в морду. Он отвлёкся, и я почувствовал мерзкий гнилостный запах из раскрытой пасти прямо напротив лица. «Мне конец», — промелькнуло в голове.

Бах! Оглушительный выстрел пронёсся по лесу, раскатился между стволов, заставив взметнуться стаю ворон. Медведь взревел, поднялся на задние лапы, заслоняя светлеющее небо. Тут же в шею вонзилась стрела — длинная, с чёрным оперением. Зверь качнулся, устоял. Под левую лопатку вонзилась ещё одна — тяжёлая, арбалетная. Медведь развернулся, припадая на раненую лапу, и пошёл навстречу обидчику, набирая скорость.

Я приподнялся на локте, сквозь кровавую пелену увидел человека. Он стоял в двадцати шагах, судорожно перезаряжая арбалет. Пальцы дрожали, но двигались быстро и умело. Зверь бежал, сокращая расстояние. Откуда-то прилетел ещё один болт — в голову, но отскочил от толстого черепа. «Не успеет», — подумал я.

Бах! — снова выстрел, на этот раз глуше, ближе. Огромная башка медведя дёрнулась, из шеи брызнула кровь. Зверь сделал несколько шагов, покачнулся и тяжело рухнул на снег, взметнув белую взвесь. Стрелок перезарядил, осторожно подошёл и пустил стрелу в упор в голову.

Силы оставили меня. Боль застлала глаза, мир поплыл. Надо мной возникла фигура, заслонив небо. Железная палка на плече — ствол? Я разглядел чёрный зев винтовки и услышал хриплый, незнакомый голос:

— А ты кто ещё такой?

Сознание покинуло меня. Я провалился в темноту, и последнее, что запомнил, — запах пороха и горячей крови, смешанный с морозной свежестью утра.

Глава 4

Пробуждение оказалось жестоким. Прежде чем открыть глаза, почувствовал боль — в руке, в груди. Всё тело ныло, но эти места болели особенно жутко, будто внутри ворочались раскалённые угли. Разлепил веки, огляделся. Где это я? Последние воспоминания заставили содрогнуться: жуткая пасть, когти, рвущие одежду, треск костей.

Сейчас лежал на деревянной кровати, укрытый тёплым, пахнущим травами одеялом. Рука… боялся взглянуть — вдруг медведь всё же оторвал? Превозмогая боль, вытянул из-под одеяла. Обмотана белыми тряпками, пальцы шевелятся, кисть на месте. Цела.

Рядом послышался смешок. Я повернул голову и увидел парня лет двадцати. Пухленький, с брюшком, копна чёрных взлохмаченных волос. Он скрестил руки на груди и улыбался. Одет в белый, чуть желтоватый халат с бурыми пятнами на рукавах — похоже, старыми, застиранными следами крови.

— Пить… — попытался сказать, но из горла вырвался лишь невнятный хрип.

Парень меня понял. Достал с полки глиняный кувшин, наполнил чашку, поднёс к губам.

— Пей осторожней. Это лекарство, приведёт в чувство. — Голос у него бойкий, с ленцой.

Вкус горьковатый, с травяным оттенком, но в остальном — обычная вода. Выпил, чувствуя, как прохлада скользит по обожжённому горлу, и благодарно кивнул.

— Спасибо. Где я?

— В лечебнице. Меня зовут Митош, я ученик лекаря Ирбея. В Тёплых ключах. А ты кто и как в лесу оказался?

— Сэмуэль из Граничной.

— Да ну? — Митош удивлённо приподнял брови. — Мы уж думали, сгинула ваша деревня. Говорили, волки всех погрызли. Врёшь, поди. Но это староста разбираться будет.

— Что со мной? — перебил я — боль снова напомнила о себе.

— Да ничего серьёзного, — махнул рукой Митош, но в голосе чувствовалась ложная бодрость. — Вывих — руку вправили. На голове дырка, череп цел — зашили. На груди повозиться пришлось: подрали тебя знатно, крови много потерял. Но зашили, мазями помазали — и вот, живой. Рёбра сломаны — заживут. В остальном — царапины да синяки.

Я откинулся на подушку, чувствуя, как по лицу расползается слабая улыбка. Рука цела. Без руки в наше время выжить почти невозможно.

— Ладно, отдыхай, — сказал Митош, поправляя одеяло. — Поесть принесу попозже. Туалет на улице, но если не дойдёшь — вон ведро. — Он кивнул в угол, где за ширмой угадывалось нечто неприглядное.

Глаза слипались, боль отпускала. «Живой», — пронеслось в голове, и я провалился в темноту, где больше не было ни медведя, ни снега, ни крови. Только тишина и тепло.

Через три дня ко мне зашёл высокий пожилой мужчина с тросточкой, в очках. Снял телогрейку, шапку, провёл ладонью по седой шевелюре.

— Как вы себя чувствуете, молодой человек? — Голос у него был усталый, с добродушной хрипотцой.

— Спасибо, лучше. Каждый день перевязки, лекарства, кормят хорошо — боль потихоньку отпускает.

— Меня зовут Ирбей, я здешний лекарь, — он криво улыбнулся. — Позволите осмотреть?

— Конечно.

Доктор поправил очки, взял инструменты: молоточек, зеркальце, ложечку, ещё что-то незнакомое. Методично, около получаса, проверял, всё ли движется, как заживают раны, записывая в толстый потрёпанный журнал. Я лежал тихо, чувствуя себя почти ребёнком — беспомощным, но защищённым.

— Что ж, — лекарь закрыл записи. — Организму нужно время, но результаты положительные. Сейчас схожу к старосте, передам, что вы в состоянии поговорить.

Он оделся и вышел. Через час в помещение зашло трое: сам врач, невысокий коренастый мужчина лет пятидесяти в хорошей овечьей шубе, и третий — высокий, хмурый, в кожаной куртке с нашитыми железными пластинками. В руках у него было ружьё — старое, с медленной перезарядкой, но убойное. Он показался мне смутно знакомым.

— Здравствуй, — сказал невысокий. Голос густой, привыкший к повиновению, но не грубый. — Меня зовут Финил, староста этой деревни. А это Каман, наш охотник. Это он с ребятами вытащили тебя из леса и спас от медведя.

— Спасибо, — выдохнул, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Думал, конец.

Каман коротко кивнул, скрестил руки, нахмурился и уставился на меня тяжёлым взглядом. Мне стало не по себе — будто раздели догола и выставили на мороз.

— Итак, — продолжил староста, садясь на табурет напротив койки. — Вопросы есть. Рассказывай: откуда, зачем, что делал в лесу?

Я задумался — с чего начать? Наконец вкратце объяснил, что удалось нейтрализовать стаю собак, угрожавшую нашей деревне, что решил сходить в карантин, но перед этим нужно подготовиться, возможно, набрать команду. Потому и направляюсь через их деревню в Придорожную — к знакомому кузнецу.

Мужчины переглянулись. Староста задал ещё несколько вопросов: о нашей деревне, о звере, о ноже и странной коробочке. Я отвечал честно. Наконец они попрощались и пожелали скорейшего выздоровления.

Через пару недель я уже ходил сам. Мне выдали тёплую одежду, вернули пояс. Когда спросил о ноже, ответили — пока без надобности, на хранении у старосты. Это успокоило: обидно было бы потерять ещё одну отцовскую вещь.

Заняться было нечем. Ел, пил, спал. Нашёл книгу по медицине, начал читать — понял мало, задал несколько вопросов Митошу. Тот сначала отвечал, но, видимо, моя въедливость надоела, и он махнул рукой. Я чувствовал себя всё лучше. Смущало одно: здесь за любую работу или услугу надо либо отрабатывать, либо платить. А я тут уже почти три недели: меня лечат, кормят, дали одежду… Смогу ли расплатиться?

Однажды за мной зашёл Каман, велел одеваться и идти за ним — в дом собраний, он же дом старосты. Не донимая хмурого вопросами, надел валенки, шапку, тёплый полушубок и ремень — подарок Ильды — пошёл за охотником.

За окнами мела позёмка, но на душе было странно спокойно. Что бы ни ждало — хуже медвежьих когтей уже не будет.

За всё время я так и не рассмотрел деревню. Мы вышли из лечебницы — хорошего, крепкого дома, за которым видно было, что следят: стены не покосились, крыша цела, ставни на месте. Он стоял почти в центре. Повернули направо, огибая тёплое озеро. Над водой висел густой туман, молочной пеленой заволокший берега. Влажный пар поднимался от чёрной глади, и на миг почудилось: озеро дышит — тяжело, сонно, как зверь в спячке.

Мы прошли несколько дворов с исправной изгородью. В некоторых лаяли собаки — зло, с хрипотцой, из сараев доносилось блеяние, мычание, хрюканье. «Хорошо живут», — подумал с завистью. Нам такое богатство не снилось много лет. Но когда был здесь в детстве, одного не было — частокола. Теперь он опоясывал всю деревню, высокий, с заострёнными брёвнами, а с двух сторон — большие, обитые железом ворота. Видимо, что-то произошло.

Подошли к большому дому. Во дворе снова залаяли собаки, громче, с натугой. Мимо прошли несколько человек, торопливо поклонились Каману и скрылись за углом. Охотник ступил на крыльцо, отряхнул ноги и, пригнувшись, зашёл в низкий проход — видимо, так держали тепло. Я сделал так же, стараясь не задеть головой притолоку. В нос ударило запахом дыма, кислой капусты и чем-то тяжёлым, казённым.

Комната просторная. В углу — большая печь из грубого камня, с тёмным устьем, от которого тянуло сухим теплом. Посредине — массивный стол из тёмного дерева с лавками. За столом сидели трое. Сам староста — с цепким взглядом и жёсткими складками у рта. Слева от него мужчина ещё не старый, но грузный, с широкой чёрной бородой с проседью и лысой головой, поблёскивавшей при свете свечи. Справа — парень лет двадцати, белобрысый, высокий, широкоплечий, с руками, испачканными чем-то маслянистым.

— Садись, Сэмуэль, и ты, Каман, — кивнул староста на лавку напротив. — Разговор есть.

В комнату вбежала девушка лет пятнадцати — светловолосая, высокая, стройная. Быстро, без лишнего шума поставила на стол глиняный кувшин и пару кружек, мельком глянула на гостей и выскользнула.

— Итак, меня ты знаешь. Это наш торговец, Самирай, — староста показал на лысого. — А это мой сын Ванош, занимается механической дребеденью, башковитый малец. Это наш деревенский совет. Через неделю будем распределять людей на зимние работы, потому ты здесь. Живёшь у лекаря три недели. Ешь, пьёшь, одежду тебе дали. Ресурсами не разбрасываемся. Расскажи, что умеешь. Пристроим на работу, зиму отработаешь — и пойдёшь дальше, кузнеца искать.

— Зиму? — меня будто обухом ударили. — Это же почти семь месяцев! Меня дома ждут. Бабка Гульда, Ан, крошка Шими. Я не могу оставить их на целую зиму!

Надо что-то придумать. Но они правы: надо отрабатывать. Только что я могу предложить? Читать да писать — не нужно людям, которые пытаются пережить морозы. Староста прервал мои мысли:

— Так что?

— Что я умею? — поднял глаза, стараясь говорить ровно. — Да нет у меня особых навыков. Дадите арбалет — смогу на охоту ходить, хотя и не мастер. Немного в растениях разбираюсь, в теплице работал. Читать и писать умею, но вам это вряд ли пригодится.

— Читать, говоришь? — Самирай почесал густую бороду, его цепкие глаза загорелись. — На скольких языках?

Вопрос не случайный. После войны люди собирались из разных стран, приносили свою культуру, язык. Спустя столетия разговорный стал общим, но письменный создать не вышло. Многие не умеют ни читать, ни писать. Доступ к книгам ограничен.

— На трёх, — ответил я, чувствуя робкую надежду. — И знаю алфавит ещё одного.

Отец умел читать, наверно, на всех языках мира, как казалось мне. Он приносил книги из карантина и учил меня.

Торговец поднял бровь, переглянулся со старостой.

— Какие именно?

— Русский, китайский, латынь и алфавит немецкого.

— Кхм… Финил, пойдём-ка поговорим.

Он вышел из-за стола, скрылся в низкой двери в углу. За ним ушёл староста.

Разговаривали минут двадцать. Потом позвали Камана, который всё это время сидел хмурый, даже не притронувшись к кружке. Я же, когда они вышли, почувствовал, как падаю духом. Не просто так торговец позвал старосту на отдельный разговор — значит, нужно от меня что-то особенное. Я махом осушил налитое, обжигаясь и не чувствуя вкуса, и стал ждать.

Вернулись все трое, расселись.

— В общем так, парень, есть к тебе дело особое, — староста взглядом предложил продолжить торговцу.

— В деревню раз в месяц, кроме трёх зимних, приезжает баронский торговец. Скупает мех, шкуры, мясо, лекарства — всё, что можем предложить. Взамен привозит детали для парового насоса, запчасти, провода, иногда книги. Так вот, торговца нет уже третий месяц. Наши охотники осмотрели округу — мало ли, пропал недалеко? В последнее время повадилось что-то лазить, людей утаскивать. Тебя и спасли-то, потому что искали одного зверя, а нашли другого. Значит, торговец где-то ближе к замковой деревне пропал. Надо его отыскать. И я заказал ему книгу. На английском, но раз ты латынь знаешь, название прочтёшь. Отыщи и принеси мне. Считай, долг закрыт. Один не пойдёшь — с тобой Каман вызвался.

— Тогда и я пойду! — встрепенулся парень, до этого скучающе глядевший в окно. Голос у него дерзкий, с вызовом. — Я тоже по-английски читаю. Книга для меня. Зачем чужак, который стрелять не умеет и на ногах еле держится? В лес меньше чем втроём никто не ходит.

Он неприязненно взглянул на меня. Я опустил глаза — обида и стыд прилили к щекам.

— Твоя книга, да только случись что — останемся и без механика, и без книжки. Сиди, помалкивай. С вами ещё Зес пойдёт, опытный охотник, — оборвал его староста.

— Видишь ли, — продолжил Самирай, понизив голос, — книга по ремонту оборудования. С год назад помер наш механик. Благо успел кое-чему обучить Ваноша, но не всё. Есть паровой насос, что воду из скважины качает для всей деревни. Работает еле-еле. А без него, сам понимаешь: зимой снег топить можно, а летом без воды посевы погибнут. Книгу найти надо обязательно. И остальной товар — запчасти — тоже хорошо бы. Но главное — книга.

— Дело важное, подготовка нужна серьёзная. Пара недель у тебя есть. За это время поправишься, а Каман потренирует тебя с оружием. Ну что, согласен?

Конечно, я был согласен. Поискать торговца у крепостной деревни, найти книгу, отдать охотнику и продолжить путь — не так сложно. Смущало одно: что за тварь похищала людей из Тёплых ключей? Но я не один. С опытным следопытом дело плёвое. Считай, проводят почти до Придорожной, а там разбежимся.

— Хорошо, я сделаю всё, что смогу.

На том и порешили.

Выйдя во двор, Каман сказал:

— Провожу в пустующий гостевой дом. Там поживёшь. Покажу, где я живу. Завтра с утра придёшь — подберём оружие, обучу защищаться. — Он окинул меня оценивающим взглядом. — Или хотя бы не уронить меч.

Дойдя до маленького домика, мы распрощались. Я толкнул дверь — она подалась легко, без скрипа. Внутри чисто, пахнет сухим деревом и травами. Вдоль стен широкие лавки, накинуты шкуры — мягкие, с густым ворсом. В углу добротная печь из тёсаного камня, ещё хранившая остатки тепла. Посредине крепкий стол, у стены шкаф и сундук. В шкафу — глиняная посуда, свеча, разная мелочь. «Жить можно», — подумал с облегчением.

Затопил печь — дрова взял из аккуратной поленницы у крыльца. В горшке на столе оказалась похлёбка, ещё тёплая, с мясом и морковью. Поужинал с аппетитом, какого давно не чувствовал. После еды разморило. Загасил свечу, улёгся на лавку, укрылся шкурой и провалился в сон без сновидений.

Утро выдалось нелёгким. Встретившись с Каманом, мы долго подбирали оружие. У охотника его было много: кинжалы, мечи, булавы. От тяжёлых отказались сразу — сил и умения нужно много. Мечи легче и удобнее, но после тренировки я понял, что могу покалечить себя раньше, чем противника. Пока Каман думал, мой взгляд упал на посох. Обычная палка метра полтора, обитая по краям железом. Я взял в руки, взмахнул — очень удобно и привычно, с палками с детства.

— Давай вот это попробуем, — указал я.

Каман прищурился, поглядел на меня.

— Хм, ну давай. Палку в лесу найти проще, чем меч, если потеряешь. А что-то подсказывает — потеряешь обязательно.

Мне стало неловко. Да за кого он меня считает?

С этого дня начались ежедневные тренировки. Охотник мутузил меня не жалея, чередуя побои палкой со стрельбой из арбалета. Каждый вечер я приходил в дом измученный и избитый, отрубался почти сразу. Но это давало плоды. К концу второй недели посох уже не вылетал из рук, и иногда пытался наносить ответные удары — без особого успеха. Оказалось, Каман когда-то служил у графа в охране, даже был начальником, но разругался и ушёл. Потому он хорошо владел многими видами оружия. А его ружьё, хоть и однозарядное, имело ужасающую силу — не выдерживал ни один доспех.

Через две недели мы с Каманом и ещё одним охотником, Зесом — парнем примерно моего возраста, худым, но жилистым, двигавшимся так бесшумно, что я не заметил, как он оказался третьим, — зашли к старосте.

Охотники уже подготовились. У Зеса за плечом длинный лук, на поясе колчан и короткий меч. У Камана — ружьё, длинный меч и кинжал. Мне дали посох, мой нож (я прикрепил его на ремень) и котомку с припасами. Доктор Ирбей снабдил лекарством от кашля и мазью от ушибов.

Охотники были одеты в тёплые куртки из плотной кожи с железными заклёпками, на сапогах — железные шипы от скольжения. Мне выдали такую же куртку, а под неё — жилет из очень плотной ткани, которую трудно проткнуть мечом. Правда, весил он немало, и я сразу почувствовал тяжесть.

Староста проводил нас до саней, запряжённых восьмёркой крупных черно-белых собак. Псы нетерпеливо взрыкивали, из пасти клубился пар. В санях уже лежал провиант, верёвки, инструменты. Закинул свою суму. Сани низкие, широкие, полозья обиты железом, внутри выстланы шкурами.

— Так, до Придорожной четыре дня пешком, на собаках за два, — начал наставлять Самирай. Он развернул самодельную карту — пожелтевший лист с нарисованными реками, лесами, значками деревень — и показал маршрут торговца. — Искать нужно примерно тут. — Он указал на область между двух деревень. В воздухе пахло снегом и настораживающей тишиной. — Ближе к нам охотники уже всё проверили. А ближе к Придорожной вряд ли найдёте — там бы местные прислали весточку.

Он взглянул на Камана.

— Будьте осторожны, зря не рискуйте. Но помните: книга очень важна.

Охотник кивнул, велел грузиться. Собаки заскулили, натягивая постромки. Я бросил взгляд на заснеженные крыши, дымок над трубами, людей, вышедших пожелать удачи. Сердце ёкнуло — то ли от холода, то ли от нехорошего предчувствия. Забрался в сани, укутался поплотнее, и мы тронулись.

Глава 5

Ехали медленно. Зес оказался отличным следопытом — зорким глазом различал любой след. Иногда останавливались, он выпрыгивал из саней, проходил немного, всматривался в снег и докладывал: куда прошёл кабан, где затаился тетерев, в какую сторону ушли лисы. Голос у него был живой, с лёгкой хрипотцой, любил прибавить лишнее слово.

К полудню небо заволокло тучами — низкими, тяжёлыми, словно набитыми ватой. Мороз окреп. К первой стоянке добрались через час. Пошёл снежок — редкие колючие крупинки, ветер бросал их в лицо. Каман распорядился:

— Привяжите собак. Зес, добудь дичи на ужин. Хворосту наберите.

Сам он обошёл округу, проверил местность и домик. Зес притащил двух жирных кроликов. Мне поручили затопить печь. Каман разделал тушки, нанизал на прутики.

Наступил вечер. Снег повалил стеной — белой, густой, за ней не видно соседних деревьев. В избушке тепло, пахнет жареным мясом и дымком. Снаружи возятся собаки, повизгивают, порыкивают. Каман сидел у стены, поправлял ружьё, молчал. Зато Зес был в ударе.

— Слушай, Сэм, а ты знаешь, как отличить след лисы от следа собаки? — щебетал он, нарезая мясо. — Собака ставит лапу кучнее, а лиса — в струнку, словно танцует. И ещё: если видишь, что снег вокруг кочки примят — значит, тут заяц лежал. А если кора с осины ободрана снизу, то лось кормился.

Я слушал, кивал. Зес улыбался, рассказывал истории из охоты, смеялся. Приятно быть в компании такого открытого человека.

— Зачем вы частокол поставили? — спросил я наконец.

Улыбка с лица Зеса сползла. Он глянул на Камана, тот пожал плечами.

— Года три назад началось, — тихо сказал Зес. — Зима, холод. Не вышли на работы муж с женой. Старший пошёл проведать. Жили они на северной окраине. Увидел дом — сразу за нами побежал. Двери выбиты, ставни еле держатся, вещи разбросаны. Ни Сарума, ни его семьи. Ни крови, ни следов. Будто и не жил там никто.

Он замолчал. В избушке стало тихо, только дрова потрескивали.

— Через пару месяцев то же с Маритой и детьми, — продолжил Зес. — Муж у друга был, утром вернулся — пусто. Дом разнесён, ни следа.

— Это был Тамун, — сказал Каман, подходя к печи. Он пошевелил угли, сноп искр взметнулся, осветив его суровое лицо. — У меня засиделся тогда. Патрули усилили, округу всю обшарили — ничего. Ещё через пару месяцев и он пропал. Дождались потепления, всей деревней лес рубили, частокол ставили. За лето управились. Но каждую зиму кто-то пропадает.

Он вытряхнул трубку, сунул в карман.

— Хватит. Ложимся. Дежурим по очереди: Сэм первый, потом я, потом Зес.

Я кивнул, подвинулся к печке, сел на пенёк. Остальные улеглись. Каман достал старые часы с треснутым стеклом, подвёл их.

— Через три часа разбудишь.

Я задумался. Что за зверь утаскивает людей, не оставляя следов? И не попадётся ли он нам? И вообще — не за ним ли нас послали? Надеюсь, не приманкой.

Три часа прошли незаметно. Часы пискнули — тонко, натужно. Толкнул Камана, занял его место, укрылся шкурой и провалился в тяжёлый, тревожный сон, полный чёрных теней и бесшумных шагов.

Утром двинулись дальше. Снег поутих, но ветер поднялся — пронизывающий, задувал за воротник. Сытые псы быстро бежали по ухабам, расталкивая сугробы мордами. К обеду проехали вторую стоянку, лишь проверили её состояние — пусто, давно никто не ночевал. Лес стоял серый, молчаливый, ветви сгибались под тяжестью снега. Только редкие птицы кричали тоскливо.

Первые следы пропавшего торговца нашли к вечеру, когда солнце низко висело над горизонтом и тени стали длинными. Заваленный снегом, растерзанный труп — по одежде, один из людей барона. Мы бы проехали, но Зес поднял руку, велел остановиться.

— Глядите, — сказал он тихо.

Раскопали. Каман осмотрел тело, нахмурился.

— Лежит на животе, спина разодрана. Первый удар в спину. Часть черепа отсутствует. Шлем где? Это стандартная экипировка баронских солдат.

Поискали рядом — нашли шлем. Помятый, будто по нему палицей ударили, по краям глубокие царапины — от когтей.

— Оружие даже не достал, — добавил Каман, переворачивая тело.

Мы отшатнулись. Белое, бескровное лицо застыло в предсмертном ужасе — глаза широко открыты, рот приоткрыт.

— Что же он такое увидел? — спросил я, сглотнув.

Зес пошёл по следам, сломанным веткам. Метров через пятьсот мы увидели занесённую снегом повозку.

— Отведи собак, Зес, — сказал Каман. — Нервничают что-то.

Псы и правда вели себя странно: повизгивали, рычали, жались к земле, шерсть на загривках дыбом. В воздухе пахло снегом и смертью. Пока Зес отводил упряжку, мы с Каманом начали раскапывать повозку.

Лопата упёрлась во что-то. Осторожно раскопав, нашли лошадь — небольшую, лохматую, с почти оторванной головой. Снег вокруг пропитан тёмной застывшей кровью.

— Эта погибла быстро, — тихо сказал Каман. — Первая жертва.

Зес прошёл вдоль повозки, разглядывая борта.

— Глубокие царапины на дереве. Груз, похоже, не тронут.

— Следы торговца?

— Нет. Под снегом глубже не видно. Вряд ли найдём.

Каман кивнул, бросил хмурый взгляд на темнеющий лес.

— Сэм, поройся в сундуках, ищи книгу. Зес, собак с нартами. Загрузим детали.

Я открыл первый сундук. Провода, болты, масла, железные баночки, мешочки с порошками, нити, резиновые ремни, какие-то приборы. Сундук за сундуком. Тишина, только ветер гуляет. Собаки нервничают, принюхиваются.

— Шевелись, Сэм! Солнце сядет, надо успеть на стоянку, — поторопил Каман.

Наконец наткнулся на сундучок с книгами. Перебираю одну за другой — не то, не то. Чёрт! Солнце уже коснулось верхушек деревьев. Я плюнул и закинул сундучок целиком в сани. На стоянке разберусь.

Погрузив всё, что сочли ценным, двинулись к ночлегу. Отъехали подальше — дышать стало легче. Собаки успокоились, бежали ровно.

На стоянку добрались затемно. Ночь безлунная, звёзды холодно мерцают сквозь рваные облака. Зажгли факелы — дрожащий свет вырывал из темноты заснеженные кусты, стволы, настороженные морды псов. Привязали упряжку, накормили — собаки жадно хватали мясо, но то и дело поднимали головы и принюхивались. В дом занесли дрова, сундук с книгами, наш нехитрый ужин.

Избушка тесная, но крепкая: низкий потолок, проконопаченные мхом стены, оконце, затянутое бычьим пузырём. Печь давно не топили — холод и сырость ударили в нос. Через полчаса огонь разогнал затхлость.

Зес принялся готовить похлёбку. Он снова улыбался, шутил, рассказывал истории — его голос приятно разгонял тишину. Я перебирал книги, выкладывая на стол. Каман достал трубку, набил травой, закурил, глядя на огонь. Жёлтые блики плясали на его жёстком лице, но глаза оставались холодными.

— Нашёл! — выдохнул я и отложил толстую пожелтевшую книгу в твёрдом переплёте. — А тут и другие есть. «Устройство двигателя внутреннего сгорания», «Синий пепел» — роман, издание 2073 года. У вас в деревне кто-то умеет читать?

Я обернулся к Каману. Тот искоса взглянул, неторопливо вытряхнул пепел из трубки.

— Мало грамотных осталось. А те, кто может читать, работать должны. Ты своё дело сделал — готовься к походу до Придорожной. Собери еду, снегоступы не забудь.

Тон не терпел возражений. Я хотел ещё спросить про книги, но посмотрел на его закрытое лицо и промолчал. Мы поели горячей похлёбки — она обожгла рот, разлилась по животу теплом — и стали готовиться ко сну. Первым дежурить поставили меня.

Собрал сумку, надел на плечи. Тревога не покидала с тех пор, как нашли труп — тягучее, липкое чувство, будто мы не одни. За тонкими стенами шумел ветер, где-то ухал филин. Я сидел у печи в одежде, с сумой на плечах, крепко обхватив посох. Не знаю, сколько времени прошло, пока что-то не привлекло внимание. Опять скрип, скрежет — чуть слышный.

Осторожно поставил сумку на пол и двинулся к двери.

Жуткий визг охватил округу — такой пронзительный, что заложило уши. Панический лай, собаки заходились в истерике, скулили. Что-то страшное творилось снаружи. Охотники вскочили, натянули куртки, схватили оружие. Каман навёл на дверь ружьё, Зес вытащил меч.

Тишина. Только отдаляющийся лай.

Сильнейший удар — дверь едва не вылетела из петель. Что-то чёрное, сгусток тени ворвался в хижину. Каман выстрелил — грохот оглушил, я потерял слух на мгновение. В суматохе мелькнул меч Зеса, из печи вылетели искры, каменная крошка больно ударила в лицо. Кто-то сильно толкнул меня к выходу, вывалился из домика, кубарем покатился по снегу.

Поднялся — увидел Камана, он прилаживал к ружью штык. Обернулся: Зес медленно продвигается спиной ко мне, размахивая мечом, удерживая тварь в помещении. Я подхватил выпавший посох, пошёл к нему. Что-то ударило охотника с такой силой, что он отлетел метра на три. И снова это нечто показалось в проходе.

Ненависть перекрыла страх. Забыв про тренировки, подбежал и со всей силы ударил тварь туда, где горели жёлтые глаза. Удар прошёл вскользь — зверюга оказалась быстрой, — но посох задел её. Громкий рык, и тень ушла в сторону. Снова выстрел Камана — тварь отбросило в чёрный лес.

— Помоги Зесу! — заорал он.

Я огляделся — тело на спине. Подбежал, паника охватила.

— Что делать? Без сознания, может, мёртв?

Сделав несколько глубоких вдохов, попытался успокоиться. Вспомнил уроки Митоша. Осмотрел тело: изо рта пар — дышит. Кровь льётся из ноги, штаны в клочьях. Отрезал ножом кусок ткани из его же одежды, туго перетянул ногу выше раны, наспех перевязал рваный порез.

Темно, ветер раскачивает деревья, звёзды холодно мерцают. Собаки скулят вдали. Зес пришёл в себя, застонал.

— А-а-а… Где? Что? Нога… — Он открыл глаза, потом указал мне за спину: — Помоги…

Оглянулся. В темноте, среди снега, сцепились два тела, барахтались в нескольких шагах. Позади них дымился и разгорался домик. Огонь лизал стены, багровые сполохи вырывали из мрака тень, прижавшую Камана к земле. Существо напоминало огромную кошку — гибкое, мускулистое, с длинным хвостом. Охотник держал руками её шею, не давая пасти добраться до себя.

Подхватив посох, ринулся к ним. Злость и отчаяние подстёгивали тело. Вспомнил уроки Камана: «Не бей прямо, бей с разворота, не дай угадать». Зверь почуял приближение врага — уши прижались, спина выгнулась. Я сделал ложный выпад, резко развернулся и со всей силы ударил тварь. Она дёрнулась навстречу.

Боль отдалась в руке, меня развернуло, упал. Посох сломался. Тварь слетела с Камана. Перекатившись, оказался на спине — и тут же что-то тяжёлое приземлилось на грудь. Жёлтые, горящие ненавистью глаза смотрели прямо в мои. Белые зубы, длинные как кинжалы, попытались вскрыть горло. Я успел вставить обломок посоха ей в пасть — она вцепилась в дерево, треск. Задними лапами зверь раздирал куртку, пытаясь выпустить кишки. Когти скрежетали по жилету.

Вдруг голова твари дёрнулась, из пасти показался кончик штыка. Краем глаза увидел Камана, стоящего надо мной, перехватывающего оружие для нового удара. Кошка, хрипя, попыталась кинуться на него, но я успел высвободить обломок и острым концом, со всей оставшейся силы, пронзил ей глаз. Палка прошла всё глубже — сначала сопротивляясь, потом легко, будто в масло. Тварь обмякла, повалилась в снег. Чёрная кровь лужей растекалась вокруг, паря на морозе.

Меня снова одолел кашель. Пахло гарью, кровью и чем-то сладковато-тошнотворным. Горел домик, потрескивали брёвна.

Пока я трясущимися пальцами доставал лекарства, Каман вытащил из огня пару сумок — не сильно пострадавших. Охотник помог мне подняться, мы доковыляли до Зеса. Тот сидел, опершись спиной о ствол, зажимая ногу. Между пальцев сочилась кровь — тёмная, густая, замерзала красными бусинками на снегу.

— Дай взгляну.

Каман осторожно снял повязки. Я сделал факел от пылающего дома, зажёг. Свет вырвал из темноты искажённое болью лицо Зеса. Он отвернулся, сквозь сжатые зубы спросил:

— Что там?

— Рана.

— Сильно… плохо?

Каман не ответил. Он перетянул жгут выше раны, нагрел клинок в костре добела и прижёг. Шипение, запах палёного мяса. Зес потерял сознание. Я намазал края раны мазью, мы перевязали чистой тряпкой, оторванной от рубахи.

Я отошёл, уставился на чёрного зверя. Огромный, неестественно чёрный, даже мёртвый внушал ужас. Глаза затянулись мутной пеленой, но пасть оскалена.

— Что это? — спросил я.

— Рысь, — сказал Каман. — Только вдвое больше. И чёрная. Опасный хищник, быстрый, живучий. Из карантина. Что-то много их стало в округе. Мы такую у деревни встречали — двоих охотников тогда потеряли.

Мы молча смотрели на тушу.

— Сжечь надо, — нарушил тишину Каман.

С трудом подняли кошку — тяжелее, чем я думал, — бросили в огонь. Тело охватило зеленоватое пламя, поднялась удушающая вонь горелой шерсти и плоти. Я зажал нос, отвернулся.

— Переночуем тут. Пока огонь горит — не замёрзнем. Рыси охотятся поодиночке, место безопасно. Утром собак поищем, если сами не придут.

Перенесли Зеса поближе к огню, подстелили сумку. Ночь тянулась долго. Дежурили по очереди. Каждый раз, когда я закрывал глаза, передо мной вставала чёрная тень с жёлтыми глазами. Только под утро, когда небо на востоке начало светлеть, я ненадолго провалился в тревожный сон.

Небо начало светлеть. Осмотрев место вчерашней бойни, увидел трёх загрызенных собак, у одной отсутствовала голова; следы саней уходили в лес. Оглядел свои вещи. Так, в моём мешке: еда, котелок; снегоступы сгорели — жаль; верёвка, трут и кремень. На поясе в подсумках: лекарства, компас, соль, нож — всё на месте. Куртка спереди в клочья, но я цел. Спасибо жилету из плотной тяжёлой ткани — ох, не зря мне его всучили в деревне, как знали. Хорошая вещь, но тоже уже испорчена. Свою функцию выполнила: а жилету хана. Однако снимать его не стал — от ветра спасёт, на куртке-то одна большая дыра. Во втором мешке была еда, пара книг, что успел положить вчера вечером, — что ж, хотя бы их сохранил.

Ещё болит лицо. Прикоснулся к щеке — длинный порез, кровь запеклась, но рана пульсирует болью. «Ладно, это ерунда», — подумал, хотя внутри всё ныло.

Очнулся Зес. Мы вскипятили воду, сменили повязки. Кровь перестала течь, но рана почернела, и от неё по ноге расползались чёрные лучики.

«Яд», — выдохнул Зес, лёг и закрыл глаза. «Мне конец».

Мы помолчали. В воздухе пахло гарью, кровью и утренней морозной свежестью. Где-то вдали тревожно перекликались птицы.

«Каман, уходите… Только…» — Он взглянул на охотника, и в глазах его заблестели слёзы. «Ты не мог бы…?» — Он головой показал на меч. «Не хочу, чтобы до меня добрались звери раньше, чем умру».

Каман нахмурился, его лицо стало каменным. Он твёрдо взглянул на раненого.

«Ты пойдёшь с нами».

«Перестань. Ты же видишь — это яд. В деревне нет от него лекарства».

«В деревне нет, но у барона… В крепости есть учёный. Сволочь редкая, но лекарства у него есть. Я договорюсь, тебе помогут».

«А что в обмен?»

«Это не твоя забота. Когда-то я не оказал услугу учёному, думаю, он и сейчас не откажется от моей помощи. Сэм, собирай вещи, сделай волокуши. Посмотри, может, ещё найдёшь что-нибудь полезное в округе. Схожу, поищу собак».

Я кивнул и принялся исполнять указания. Мысль о том, что Зес может умереть, гнала вперёд, заставляя работать быстрее, несмотря на боль в руках и усталость. Время поджимало, рана парня была страшна, и этот яд… Я поразился его храбрости. Что бы я сделал на его месте? Смог бы принять смерть, попросить товарищей добить? Или плакал и умолял спасти? Скорее второе.

Через час всё было готово. Каман нашёл четверых псов — напуганных, но живых, — и разбитые санки. Он вынул из них шкуры и овчину. Мы накрыли волокуши, положили Зеса, сумки, укрыли одеялом. Запрягли собак и быстрым ходом направились в сторону Придорожной.

Лес стоял молчаливый, белый, и только наша волокуша оставляла за собой глубокую борозду. Я шёл сзади, придерживая груз, и смотрел на бледное небо, где таяли последние звёзды. В груди теплилась слабая, но упрямая надежда: успеем.

Глава 6

Продвигались медленно. Собаки всё ещё были напуганы — их постоянно приходилось подгонять. Зес на волокушах то терял сознание, то приходил в себя, иногда что-то невнятно бормотал. Останавливаться не было времени. Шли и шли, упрямо, не думая ни о чём. Погода менялась каждые несколько часов: то тучи и снег, то солнце слепило глаза, то ледяной ветер. Перекусывали на ходу. Очнувшемуся Зесу дали немного мяса.

К вечеру нашли площадку, окружённую густым кустарником. Очистили от снега небольшое место, натаскали веток, развели огонь, накормили собак. Псы жались к людям, будто не огромные звери, а маленькие щенки. Сменили повязки Зесу. Он снова провалился в забытьё.

Молча сидели у костра, пока варилась похлёбка. В воздухе пахло дымом, мясом и тревогой. Где-то в темноте ухал филин.

Каман кивнул на мою щёку:

— Твоя рана… сильно болит?

Я будто только сейчас её заметил. Прикоснулся — и отдёрнул руку. Кивнул.

— Она заражена. Я не заметил раньше. Почернела. Надо разрезать и выдавить гной.

Меня будто ударили. Дыхание перехватило.

— Как заражена? Когда?

Вспомнил: жёлтые глаза надо мной, из пасти капает слюна и кровь. Прямо в лицо брызнуло, когда Каман пробил ей голову штыком. Всё поплыло. Что же теперь? Я не до конца верил, что от этой заразы есть лекарство. Вернее, оно есть, но что, если учёный откажется помогать?

— Почему нам должны помочь? — спросил. Голос прозвучал глухо, почти без надежды.

Каман тяжело вздохнул, достал трубку, неторопливо забил, зажёг от уголька. Несколько мгновений молчал, глядя на огонь.

— Много лет назад, — начал свой рассказ Каман, — я служил у барона, ещё у отца нынешнего. Тот был уже стар, но держал своих людей в ежовых рукавицах. На службу попал совсем мальчишкой — ни отца, ни матери у меня не было. Приняли меня, стали обучать убивать, да не только людей. Со временем начал ходить в карантин, стал командиром отряда. Выживать я всегда умел — приходилось с детства. Это мне очень помогло на службе, так как собирал тогдашний барон отбросов со всей округи, давал пожрать и заниматься грабежом только потихому. Многих из них мне пришлось хорошенько проучить. Со временем отряд у меня подобрался надёжный, даже сдружились, как ни странно. Ведь дружба — это роскошь.

Он сделал долгую затяжку, и кончик трубки заалел в темноте.

— Так вот, лет, наверное, пятнадцать назад лорд прислал своего учёного для каких-то исследований. Тогда-то и начались странности. Сперва помер барон — его место занял сынок. Неожиданностью это не было: уж очень стар был хозяин крепости. Но здоровье у него было крепкое, я знал его хорошо. Тогда и возникли у меня первые подозрения. Потом начали пропадать животные, потом люди. Я стал задавать вопросы, совать нос туда, куда не следует. Тогда меня с моей группой начали посылать в карантин за вещами, которые если и были, то только в глубине, где жили твари такие, что вернуться не получится. Там я потерял пару парней. Начал спорить с Таринисом — так зовут учёного, — отказывался ходить на смерть. Тот нажаловался барону. Тогда оставшихся людей из моей команды заперли в темницу.

Он замолчал на время, предаваясь горьким воспоминаниям. Глаза его потухли, он смотрел куда-то в огонь, но, казалось, видел совсем другое — далёкое и страшное.

— В общем, поставили условия: либо мои люди случайно умирают в казематах под крепостью, либо нам дают ещё несколько человек, и мы идём в зону и приносим детёнышей всяких тварей, каких найдём. Я согласился. Нам выдали амуницию, маски, огнестрел, две железные кареты, выносливых лошадей, клетки. То, что там было, рассказывать не буду. Скажу только, что потерял я там пять человек. Ушло нас восемь — вернулось трое, одна карета, один из моей команды заражён. Но зверей мы привезли.

Охотник сплюнул в костёр, вытряхнул пепел из трубки. Искры взметнулись к небу, и на миг стало светлее.

— В благодарность за такие жертвы Таринис вылечил моего человека. Правда, тому пришлось оттяпать руку. Потому-то я и знаю, что лекарство есть. А насчёт того, почему он нам поможет… Лучше меня никто не знает город в карантине. Много групп после нас посылали — возвращались единицы. Когда мне сказали, что теперь я буду руководить походами, я собрал вещи и сбежал.

Он замолчал. Вокруг было тихо, только костёр потрескивал да собаки изредка вздыхали во сне. Я смотрел на Камана — на его тяжёлые плечи, на обветренные руки, на спокойное, но какое-то опустошённое лицо — и впервые понял, какую ношу он несёт. Мне стало не по себе. В голове крутилась одна мысль: если даже такой человек бежал оттуда, что же ждёт нас в крепости барона?

Убрав обратно свою трубку, он взглянул на меня и жутко улыбнулся.

— Ну что, теперь веришь?

И вдруг — резкое движение. Я ничего не успел понять: он ударил меня в грудь, повалил наземь, навалился, прижал коленями руки. Откуда-то возник раскалённый нож. Он чиркнул по щеке — я почувствовал, как из раны вытекает что-то тёплое, мерзкое, — а затем приложил лезвие к ране. Боль пронзила щёку и ударила прямо в мозг. Потерял сознание.

Очнулся с повязкой на лице. Потрогал влажную ткань. Каман спокойно сидел на бревне, точил нож. Поднялся, сел напротив, ближе к костру.

— Зачем ты это сделал? — спросил я. Голос глухой, голова гудит, щека пульсирует.

— А ты бы позволил? — Каман даже не взглянул на меня. — Орал бы как свинья и дёргался.

Я опустил голову. Обида — не столько от ножа, сколько от предательской беспомощности — запершила в горле. Промолчал.

— Ложись спать, — сказал Каман. — Завтра к вечеру надо добраться до деревни. Силы понадобятся.

Подложил еловых веток, улёгся поближе к костру. Лицо болело. Обида на Камана — за то, что ударил, за то, что считает трусом, и на себя за то, что это правда, — не улучшала настроения. Но стоило закрыть глаза, как провалился в крепкий сон, будто в тёмную яму.

На следующий день к вечеру добрались до ворот Придорожной. По пути увидели несколько домов и сараев. Жителей не было, но из труб вился дымок, из сараев слышалось ржание. Пара собак гавкнула из будок, даже не вылезши. Ферма. Зимой на ней делать нечего, но тепло поддерживать надо. Мы прошли мимо.

Ворота были закрыты — массивные, деревянные, с железными скобами. За высоким частоколом виднелась смотровая вышка. На ней стоял человек с арбалетом, в тулупе, обшитом железом и пластиком, на голове — шлем с подбивкой, на лице — маска, из-под которой торчала рыжая борода.

— Кто такие? Чего припёрлись на ночь глядя? — Голос грубый, неприветливый. Арбалет нацелился в нас.

— Мы из Тёплых ключей! — крикнул Каман. — У нас раненый, нужен врач!

Охранник хмыкнул.

— Врач вам нужен? А ещё чего? Выпить? Пожрать? Может, бабу?

— Слушай, передай старшему — пришёл Каман. Поговорить с Таринисом, учёным. Есть ведь у вас такой?

Стражник затих, что-то крикнул вниз. Потом снова повернулся:

— Стойте здесь, с места не двигаться. А то пристрелю.

Мы замерли. Снег тихо скрипел под ногами, где-то ухал филин. Тишина давила. Усталость наваливалась, но страх перед выстрелом держал в напряжении.

Ворота отворились. Молодой стражник с веснушчатым лицом махнул факелом, показывая, куда идти. Несколько человек встретили нас. Зеса погрузили в повозку, у Камана забрали ружьё и меч, у меня — нож. Проводили в какой-то дом. Всё расплывалось в глазах, мозг отказывался работать. Как только оказался в тепле, усталость накатила с новой силой. Едва сел на лавку, глаза закрылись сами.

Очнулся — лежу на лавке. Камана нет. В дверях хмурый охранник, всё с арбалетом. В комнате ярко горят камин и факелы. Тепло, почти душно.

Суетится девушка — лет двадцать пять — тридцать, невысокая, в очках. Чёрные волосы в хвостике, белый халат. Она собирает инструменты, раскладывает на столике, поглядывает на меня, делает записи в блокноте.

— Привет, а можно воды? — обратился я.

— Посидите пока. Скоро придёт доктор и господин Таринис. Он скажет, можно вам или нет. — Голос сухой, без эмоций.

Вздохнул, откинулся на лавку. Щека саднит, тело ноет.

Через полчаса вошёл невысокий старичок в больших очках, с седой головой, аккуратной бородкой и добрыми глазами. Ласково улыбнулся, снимая шубу.

— Здравствуйте, молодой человек. Меня зовут доктор Таринис. Я научный руководитель здешних мест, — рассмеялся он. Голос вкрадчивый, мягкий, как тёплое масло. — А вас как зовут?

— Сэмуэль.

— Очень приятно. Прошу прощения за задержку — я занимался вашим другом.

— Как Зес? — я приподнялся на локте.

— Ну, дело непростое, однако поправимое.

Снова улыбка — тёплая, заботливая. Я не понимал, почему Каман плохо о нём отзывался. Но на душе было неспокойно. Что-то скользкое пряталось за этой доброжелательностью.

— Теперь давайте посмотрим ваши раны.

Девушка подкатила тележку. Доктор сел напротив, осторожно снял повязку с лица, промыл рану какой-то жидкостью. Она вспенилась, по щеке потекла розоватая жидкость. Он быстрыми движениями убрал лишнее, достал фонарик с фиолетовым светом, посветил в глаза, велел показать язык, постучал молоточком по рукам и ногам, проверил пульс. Наконец отложил инструменты.

— Ланила, деточка, передай доктору Шасперу, чтобы приготовили палату для нашего больного.

Он снова улыбнулся мне:

— Итак, юноша. Яд распространяется, если ещё медлить, помочь будет очень сложно. Возьмите эти таблетки, выпейте — они немного успокоят боль. Вас проводят в палату. Не волнуйтесь, вы добрались вовремя. Теперь всё будет хорошо.

Я взял таблетки. Что-то внутри сжалось — то ли благодарность, то ли тревога. Но сил думать не осталось. Кивнул, проглотил, запил из кружки.

— Давайте, пока таблетки не подействовали, расскажите, зачем вы пошли в такую даль?

На меня накатила вязкая вялость. Тело тяжелело, мысли путались. Но я начал рассказывать: что из Граничной, деревня умирает, решил сходить в карантин, а перед этим меня послали к кузнецу Михею.

— Он здесь ещё живёт?

Старичок кивнул.

— Да, знаю такого. Здесь, не волнуйся.

Я продолжил — про Тёплые ключи, про задание старосты. Учёный слушал внимательно, кивал, поддерживал. Его голос действовал убаюкивающе.

— А что за животное вас так изранило? — с участием спросил он.

Я рассказал про рысь, про бой, про кровь и огонь. Когда закончил, веки уже совсем слипались.

— Я могу увидеть Михея? — пробормотал я почти без надежды.

— Увидишь, молодой человек. Ты всех увидишь, — донёсся откуда-то издалека голос старика.

Это было последнее, что услышал, прежде чем провалиться в ничем не нарушаемую темноту.

Первое, что увидел, пробудившись, — свет. Снова закрыл глаза, хотел прикрыть рукой — но рука не поднималась. Да что со мной? Привыкнув к яркому свету, огляделся. На потолке… настоящая лампочка? Белые стены заставлены шкафами, на полках колбы, банки, а в них что-то шевелится. Большие приборы, аппараты, монитор? Чудо из книг!

Сердце заколотилось. Лежал на кровати, руки и ноги пристёгнуты ремнями. Повернул голову влево — такая же кровать, на ней ребёнок лет десяти. Глаза закрыты, грудь неровно вздымается. Рядом со мной стояла та самая девушка. Она смотрела то на приборы, то на меня.

— Эй, что происходит? Почему я пристёгнут?

— Это для вашей же безопасности, — сухо ответила она.

К правой руке подключён кабель и капельница. Чёрная жидкость течёт по трубке.

— Что это?

— Лекарство.

— А это кто? — я кивнул на мальчишку.

— Тоже пациент.

— Я хочу пить.

— Нельзя ни есть, ни пить во время эксперимента, — она осеклась, поправилась: — То есть лечения.

Голова раскалывалась, лицо горело. Жар. Я облизнул пересохшие губы.

— Где доктор?

— Как только состояние изменится, подойдёт.

Я дёрнул ремни — держали крепко. Девушка всё время что-то записывала в блокнот, безразличная, как машина. Чёрная жидкость текла и текла, лампочка светила ровным, белым, ненатуральным светом.

Так продолжалось несколько раз: то приходил в себя, то проваливался. Однажды очнулся от крика. Ребёнок на соседней койке кричал, тело билось в судорогах, спина выгнулась дугой. С последним вздохом он выдохнул: «Мама…» — и затих.

Тишина. Только монотонный писк приборов. Пахло лекарствами, спиртом и сладковато-гнилостным — запахом смерти.

— Записывайте, — сказал учёный. Голос ровный, бесстрастный. — Подопытный номер сорок восемь скончался. Сколько продержался?

— Семнадцать дней, — ответила ассистентка, сверившись с записями.

— Препарат «Корень-64» с добавлением крови чешуйчатой крысы неэффективен. Провести вскрытие, обследовать мозг и внутренние органы.

Девушка кивнула, записала. Вышла, позвала двух дюжих парней в кожаных фартуках. Тело увезли. Учёный повернулся ко мне и, увидев мой взгляд, сказал примирительно:

— Ну-ну, мальчик мой, не переживайте. Он был беспризорник, мусор. Ничего хорошего жизнь таким не сулит.

Я задыхался от ненависти. Слов не хватало. Ненависть заглушила всю боль.

— Зачем? За что? — выдавил я.

— Что? Ах, вы всё ещё про это? — он махнул рукой в сторону двери. — Не переживайте. В отличие от того ничтожного куска мяса, на вас у меня большие надежды.

Я смотрел в его добрые, улыбающиеся глаза и видел чудовище. Каждый удар сердца отдавался в висках: «Убью». Но ремни держали крепко.

— Что вы делаете со мной?

— Эксперимент. Видите ли, когда вы прибыли, я сразу увидел потенциал. Почти сутки вы были заражены, а болезнь лишь немного задела вас — это невероятно. Услышав вашу историю, я понял. Из-за болезни лёгких вам долгие годы давали разные лекарства. А большинство трав на болотах ядовиты. Вы годами, в малых дозах, почти ежедневно принимали яд — закаляли организм. Потому вы так успешно противостоите заразе.

Учёный чуть ли не светился. Глаза блестели, на щеках выступил румянец.

— Что за дрянь вы мне вливаете?

— О-о, инновация! Последний раствор. Несколько компонентов, в том числе кровь заражённых животных. Если получится, вы станете первым… как бы это сказать… — он поднёс палец ко рту. — Сосудом? Контейнером? У ваших органов появится способность к регенерации. Мы будем вырезать их и вживлять достойным людям. Кроме мозга — слишком сложен.

Уроды. Они и вправду верили в эту чушь? Или просто убивали?

— Где мои друзья?

— М? Кто? Какие друзья?

— Те, с кем я попал сюда, старый ты ублюдок! — Я орал, но из груди вырывался лишь хриплый шёпот.

— А эти… Ну, один был бесполезен — с ногой что-то. Его умертвили и отдали тварям, которых надо кормить. Они пользу приносят.

Мир перед глазами потемнел. Я рванулся в путах — ремни впились в запястья, хрустнули кости. Хотелось схватить его за шею и давить.

— У тебя есть лекарство! Почему не вылечил? — кричал я, не сдерживая слёз.

Старик искренне удивился, даже голову наклонил.

— Что вы говорите, молодой человек? Разве можно тратить ценный препарат на непойми кого? А Камана заперли в темнице, вместе с кузнецом. Как его? Забыл. Не важно. Тоже совал нос куда не следует. Придёт время кормёжки — он следующий. А охотник пригодится. Надо привозить новых зверюшек.

Снова тёплая улыбка. Меня тошнило.

— Он не пойдёт, — выдавил я.

— Пойдёт. Слишком ценит чужие жизни. Увидит тебя живым — а ты выживешь, — и пойдёт. Успеет пару раз сходить, пока не поймёт.

Я плакал. Уже не стесняясь. Слёзы катились по щекам, щипали свежую рану. Внутри кипела бессильная злоба, но тело не слушалось, а чёрная жидкость всё текла в вену.

— Но зачем? Зачем?

— Эх, мальчик мой, политика. Ты наивен. Мир огромен, благородные люди умирают от болезней. Зачем им умирать? Господин граф в мудрости своей позволил мне и моему проекту решить этот вопрос. Удобнее всего на задворках мира, в этом захолустье. Мы давно этим занимаемся. Сначала убрали вашу деревню — слишком многие промышляли в карантине, уничтожали флору, забирали ценные материалы. Барон выпустил в округу зверюшек, те изводили добытчиков. Нам докладывали, что вашей деревни больше нет, все вымерли. Но, видимо, ошиблись. Ничего, поправим.

Улыбка. Добрая, отеческая. У меня свело зубы.

— Тварь! Не трожь людей! — закричал я, но из горла — только хрип.

— Тише, мальчик, тише.

Он погладил меня по голове сухой холодной ладонью. Аппарат гудел, капельница капала, белый свет смотрел немигающим глазом.

— Затем, — продолжил учёный, — нужно переселить жителей Тёплых ключей ближе к крепости. Слишком накладно забирать оттуда людей для опытов.

— У тебя не получится.

— С вашей деревней получилось. Выпустили животных — скоро придут сами. А здесь их уже ждут.

— Как же я вас ненавижу… Вы за всё ответите.

Силы покидали. Я проваливался в небытие, но всё смотрел в эту улыбчивую рожу. Неужели конец?

Блуждая во тьме, я видел лица. Отец хлопает по плечу: «Ты сильный, сынок, справишься». Мать — лица не видно, но я знаю, что это она — нежно обнимает. Я стою на пороге избы старосты. Мара плачет, Влас опустил голову. «Что же ты наделал, Сэмуэль? Я же просила: не уходи». Грудь сжала горечь. Простите…

Снова тьма. Гульда смотрит невидящим взором, качает головой: «Лечись, внучек, помоги нам». Но как?

Зес идёт рядом, улыбается: «Хочешь, расскажу историю? Как-то по весне…» Вдруг у него исчезает нога, потом рука. Он отдаляется, чудовища разрывают его. Я бегу: «Не-е-ет!» На пути встают Ильда, Шими, Аннет. «А я почти выздоровела, — говорит малышка. — Мам, а нам обязательно умирать?» Ильда плачет. Ан подходит: «Дядя Сэм, а зачем нас убьют?» Смотрит большими умными глазами.

— Нет, нет, вас не убьют! Вас никто не тронет!

Гнев — всесокрушающий, животный — охватил душу. Всё стало кроваво-красным. Я слышу свой голос — уже не голос, а рычание:

— Не-е-ет! Вы не умрёте!

Глава 7

В помещении находилось двое крупных мужчин — оба в кожаных фартуках, забрызганных тёмными пятнами, — и девушка. Невысокая, в белом халате, в очках, с большим блокнотом, куда она постоянно что-то записывала. Комнату заливал белый, режущий глаза свет. Вдоль стен тянулись стеллажи с колбами и банками — в них плавали какие-то органы. В углу монотонно гудели аппараты, капельницы с чёрной жидкостью тянулись к двум койкам. На одной из них, пристёгнутый ремнями, метался в бреду человек. Вторая была пуста — после того, как вывезли тело ребёнка.

— Итак, объект номер пятьдесят два. Мужчина, на вид около тридцати лет. На левой руке отсутствуют два пальца — мизинец и безымянный, на правой ноге — большой палец. Прибыл тридцать два дня назад, — она подняла глаза на мужчин. — Как он себя чувствует?

Те переглянулись. Широкоплечий, с заплывшим жиром лицом и маленькими злыми глазками пожал плечами. Голос у него был сиплый, с ленцой.

— Температура высокая, бредит уж который день. Рожа-то почернела, вон… — Он ткнул пальцем в сторону мужчины. — Недолго ему осталось.

— Жаль. Придётся искать следующего. Профессор будет недоволен.

Девушка поправила очки, закрыла блокнот. В её голосе — ни капли сочувствия. Сухая, деловая констатация.

— Когда перестанет подавать признаки жизни, отвезите тело вниз, в холодильник. Достаньте все органы, кровь отдельно слейте. Всё.

Она постояла минуту, наблюдая, как тело на койке дёргается в судорогах, затем развернулась и вышла. Дверь закрылась с глухим стуком.

Через полчаса мужчины отключили безжизненное, затихшее тело от аппаратов, вынули трубки. И вдруг человек на койке открыл глаза. Он выгнул спину дугой и с бешеным криком:

— Вы не умрёте!

Рванул ремни. Те лопнули, как гнилые нитки.

Учёный помощник — здоровенный детина с бычьей шеей и тупым, ничего не понимающим лицом — уставился на «труп», который встал и шёл прямо на него. Глаза у воскресшего стали чёрными — без белков, без зрачков, только тьма. И в этой тьме горела такая ненависть, что верзила не мог сдвинуться с места.

На помощь пришёл второй — такой же громила, откуда-то доставший железную дубину. С диким рёвом он бросился на объект, размахивая оружием, целясь в голову.

Одним молниеносным движением чёрноглазый перехватил его руку, повернул — хрустнула кость, раздался вопль. Второй рукой он схватил детину за горло, дёрнул — хлынула кровь.

Оставшийся охранник опомнился и бросился к выходу. Его нагнали за секунду. Человек развернул его голову так, что глаза встретились, а тело сделало последний шаг к двери и рухнуло.

— Как же я вас ненавижу, — проскрежетал оживший мертвец и вышел в коридор.

Около часа он бродил по крепости. Голый, на лице — чёрная отметина на всю щёку, от неё тянулись рваные нити-жгуты, такие же чёрные, переходящие на шею, плечи, спину. Эти лучи пульсировали, переливаясь от тёмно-красного до угольного. Он переходил из помещения в помещение — всюду слышались крики боли и ужаса. Не щадил никого. Спускался всё ниже, пока не добрался до подвала-казематов, где держали пленников.

Вход перекрывала железная дверь.

Удар — дверь вздрогнула. Второй, третий… На пятый удар она вместе с косяком вылетела в коридор, придавив одного из охранников. Остальные ринулись на человека, выпустив сначала несколько арбалетных болтов. Солдаты в железных шлемах и кожаных доспехах, с перекошенными от ужаса лицами, дрожащими руками натягивали тетиву — но болты летели мимо.

Чудовище металось от пола к потолку с такой скоростью, что глаза не успевали следить. Солдаты в панике махали мечами и пиками, рассекая лишь воздух. В подвале стоял запах пота, крови и страха. Факелы отбрасывали пляшущие тени, и в этом мелькании невозможно было понять, где человек, а где тень.

Всё кончилось за пару минут. Шесть растерзанных трупов валялось в лужах крови. Человек — с головы до ног в багровом, лишь бешеные чёрные глаза горели отблеском факелов. Он стоял посреди казематов, тяжело дыша. В его взгляде не было ни капли человеческого. Только ненависть. Бесконечная, животная ненависть ко всем.

Он пошёл по длинному коридору. Тьма не мешала — глаза, привыкшие к беспросветной черноте, видели каждую трещину в камне, каждую каплю влаги на сводах. Тишина стояла такая, что даже крысы забились в щели и замолкли. Человек двигался бесшумно, ступая босыми ногами по ледяному полу.

Остановился у железной решётки. Простоял минуту, прислушиваясь и принюхиваясь. Затем схватил прутья, дёрнул — два остались в руках. Отбросил их в сторону и вошёл в камеру. Внутри пахло сыростью, плесенью и чем-то горьким — запахом долгого отчаяния.

— Сэм? Это ты? — раздался из темноты хриплый, но узнаваемый голос Камана.

— Они убили Зеса… и ребёнка, — голос Сэмуэля звучал глухо, безжизненно, будто из могилы. Он пошатывался, глядя перед собой в пустоту — в ту самую бездну, куда только что смотрели его чёрные глаза. — А я убил их всех.

С его глаз упала чёрная пелена — будто лопнула натянутая струна. Парень начал заваливаться вперёд, теряя сознание. Сильные руки подхватили его, не давая упасть лицом на каменный пол, и аккуратно, почти бережно, опустили на грязные нары.

— Михей, присмотри за ним, — тихо сказал Каман, поднимаясь. — А я посмотрю, что снаружи. Надо выбираться.

Михей — коренастый, кряжистый, с сединой в бороде — молча кивнул, склонился над Сэмуэлем, нащупал пульс. Каман, пригнувшись, скользнул к выходу из камеры, переступая через обломки решётки и остывающие тела. В подвале всё ещё горели факелы, жёлтый свет плясал на залитых кровью стенах. Но в душе охотника теплилась слабая надежда: Сэм очнулся. А значит — не всё потеряно.

Конец первой книги.