Морриган

XII век, Ирландия,нормандское вторжение, положившее начало английской колонизации.

За стенами хижины стонал ветер, вселяя тоску и липкую тревогу. Солнце растаяло за горизонтом, где небо — безлунное, чёрное — целовало землю. Маленький Коннал ворочался на соломенном настиле. Мать со старшими братьями и сёстрами спали после тяжёлой работы, задув масляные лампы. Пахло овсяной похлёбкой, глиной и потом.

Густой мрак сводил с ума. Хотелось наступления зари, чтобы ненавистная ночь поскорее растворилась, ушла прочь.

Снаружи шелестела высокая трава. Почудились чьи‑то шаги — грузные, осторожные — будто кто‑то за стеной прислушивался к тишине, боясь разбудить спящих хозяев. «Папа?» Сердце пропустило удар и замерло в тихой надежде. Папа вернулся с битвы, сразив проклятых англичан, позарившихся на чужие земли? Ждёт утра, чтобы не нарушать сон уставшей семьи?

Конечно же, это он! Совсем скоро, с первыми лучами восходящего солнца, огромные, шершавые ладони лягут на плечо, прижмут к широкой груди. «Папа!..» Он одарит любящим взглядом, подбросит высоко‑высоко к синему небу своими сильными, жилистыми руками ипоймает. Он всегда ловил.

Не в силах больше ждать зари, Коннал отворил скрипучую дверьи вынырнул из хижины. На улице было чуть светлее; зябкая ночь встретила порывами ветра. Они трепали густые кудри, забирались под рубаху. Около жилища никого не оказалось. Горизонт тоже был пуст и угрюм. Шаги отца всего лишь почудились.

Настал следующий день, похожий на сотни предыдущих. Мать хлопотала по дому, убиралась, готовила на обед похлёбку, пекла хлеб. Старшие братья и сёстры трудились в огороде. За их тяжёлым молчанием таилось чувство неминуемой беды.

Коннал работал усердно, стараясь не отставать. Тяжёлый, сосредоточенный труд гнал прочь тревожные мысли. Но внезапно навалились странные наваждения. Где‑то вдали, за сотнями вёрст, пылали пожары, истошно кричали дети, скорбный плач матерей рвал воздух в клочья. Мужчины яростно сражались с захватчиками, но погибали в неравном бою. Война, пока ещё далёкая, отражалась алым заревом на небе. «Папа…»

– Эй, ты чего застыл? – голос старшего брата вывел из оцепенения.

Наваждение исчезло.

– Ничего.

Коннал подавил подступившие слёзы и принялся полоть огород. Назойливая тревога пожирала изнутри, поднималась комом к горлу. Мать, как и всевзрослые селяне, учила детей молиться Богу, особенно в тяжёлые минуты, ибо уповать можно было только на Него. Коннал начал было мысленно читать молитву, но сбился и прекратил, боясь вызвать гнев Господа. Решив вместо вечерних игр сосверстниками сбежать в церквушку, он сумел немного успокоить душу.

Наконец долгий день остался позади — он длился словновечность. После ужина Коннал вышел на улицу и направился к священнику.

Внутри церквушки с каменными стенами царила благодатная тишина, ощущалось таинственное величие. В углу горели свечи, отбрасывая причудливые тени. Пожилой священник, сгорбившись, читал молитву. Коннал приселна лавку.

– Сын мой, что привело тебя сюда в столь поздний час?

Голос старика едва заметно дрожал; лицо, покрытое глубокими морщинами, со страхом в глазах при тусклом свете походило на лицо призрака.

– Святой отец, прошу вас помолиться Богу, чтобы враги ушли снаших земель, а наши отцы вернулись живыми.

– Я молю Его об этом неустанно. Но пути Господни неисповедимы. Всё, что нам остаётся, — это довериться Ему и молиться. Можешь присоединиться ко мне. Сядь рядом смиренно и проси от чистого сердца, ведь помыслы твои чисты.

Коннал просидел в молитве — детской, но искренней — очень долго и спохватился лишь тогда, когда солнце стало уходить за горизонт. Домой он бежал с чувством умиротворения и веры в чудо.

*** ***

Ночные ветры вновь принесли с собой тревогу. Спалось тяжело — сон постоянно обрывался. Воздух густел и наполнялся смрадом. Терзали кошмары. Вних пылала война: крики и лязг металла утопали в огне. Картины менялись стремительно. В следующей возник отец — усталый, почти поверженный — он ещё сражался.

Затем рухнул на траву. Не услышал зов сына, его тихого прощания. Обессиленного, но ещё живого воина в наказание за строптивость привязали к лошадям и долго гоняли их плетьми. Стоны отца и гогот англичан долго разносились над пылающим полем, усеянным телами ирландских солдат.

Коннала разбудила жажда. Мокрая рубаха прилипала к потному телу, воздух душил тяжестью и забивался в ноздри. Отхлебнув воды из кувшина, онотворил дверь. В хижину ворвался свежий воздух, сквозь широкую щель струилсялунный свет. Чернильная мгла превратилась в полумрак.

Коннал внезапно замер. В помещении стоял папа. Под рваной тканью виднелись глубокие раны, ссадины и ушибы. Лицо сползало лоскутами, оголяя мясо. Но казалось, что отец не чувствовал боли — в его глазах читался только страх. Страх за свою семью.

— Бегите на восток, Коннал!

Его голос звучал тихо, откуда‑то издалека, словно шелест листьев на ветру, с трудом пробиваясь через незримый барьер.

— Папа, ты куда?

Он попытался остановить отца, но слова утонули и захлебнулись в груди, тело онемело. А затем наваждение исчезло.

Коннал провёл бессонную ночь, неподвижно вглядываясь во тьму. Пустые глаза не выражали ничего. Внутри что‑то сломалось, изменилось навсегда. Умерла вера, умерло детство. Он стал взрослее на десятки лет, а в сердце навсегда поселилась ярость, жажда мести.

Под утро всё же удалось уснуть.

Коннал открыл глаза. В крошечное окно пробивались солнечныелучи. Просыпаться в обед было непривычно: его будили рано — день в селении начиналсяс первыми лучами зари.

За окном раздавались встревоженные голоса, возня и суета. В хижине никого не было. Коннал вышел во двор. Братья рыли яму, как и остальные соседи. Из кузницы валил густой дым. Девушки и женщины готовили провизию: собирали в мешки крупу, вяленое мясо, разливали по бутылям колодезную воду.

Эймон — старший из братьев — первым заметил Коннала.

— Проснулся, наконец, — потрепал он светлые кудри младшего. — Никак не могли тебя разбудить.

— Что происходит?

— Англичане идут… Но ты не бойся, мы роем укрытие. Вы сматерью и сёстрами отсидитесь там, а мы примем бой.

— Пусть идут.

Голос Коннала звучал с пугающим хладнокровием. Но за кажущимся безразличием таилась злоба — недетская, безграничная.

— Ладно, — ответил Эймон, — помогай сёстрам.

Но Коннал уже не слышал брата. Голоса людей, порывы ветра, возня селян — всё это слилось воедино, а затем растворилось. Он направился вкузницу.

С самого входа обдало горячим воздухом — внутри пылали жаровни. Пожилой кузнец ковал мечи, обливаясь потом; руки сводило от усталости и боли. Мокрая рубаха прилипала к телу, на спине выступали пятна.

Старик не сразу заметил мальчика, но, порадовавшись вынужденному перерыву, отложил тяжёлый молот.

— Чего тебе, Коннал?

— Мне нужен меч.

— Зачем он тебе? Дети не будут воевать — отсидишься в укрытии вместе с сёстрами и мамой.

— Чтобы защитить их, если англичане найдут нас, — соврал он.

— Хорошо, — устало улыбнулся кузнец, — приходи вечером, будеттебе меч.

Настал вечер. Кузнец выполнил обещание. Коннал держал в рукахмеч — настоящий, личный. Он был вдвое меньше, чем у взрослых, но всё же непривычно массивным в детских руках. Рукоять украшали рельефные узоры, отчегоона не скользила и крепко лежала в ладони. Коннал неумело рассек воздух — мечедва не выпал из рук.

«Ничего, научусь», — подумал он и направился к полю.

Солнце лениво, с каким‑то безразличием тонуло за горизонтом, окрашивая облака в оранжевые оттенки. Над высокими зарослями роились насекомые: комары, стрекозы, мошкара. На отдельных клочках земли, покрытых насыщенно‑зелёным клевером, возились мелкие грызуны, пелис верчки. По небу парили птицы — гордые и вольные. Казалось, миру безразлична надвигающаяся беда. Её чувствовали только люди.

Коннал покрутил в руках меч, легонько коснулся острия, азатем взмахнул и отсек высокую траву. Получилось плохо, неумело. Даже умудрился немного поранить ногу. Но упорные тренировки продолжались долго: с каждым взмахом меч подчинялся чуточку лучше.

Яростная решимость порой сменялась страхом. Рассудок бил тревогу и кричал о грозном враге, о многочисленных и безжалостных воинах в сверкающих доспехах. Но минутные сомнения тонули в злобе, что кипела внутри.

— Я вырву твоё сердце, король Генрих!

Слёзы полились непроизвольно — не было сил их сдерживать. Коннал в сердцах вонзил меч в землю. Вся боль, что копилась в груди, вырвалась наружу, пронзила землю и ушла в те глубины, где обитало нечто древнее, голодное и забытое людьми. Нечто, кого боялись и чтили предки ирландцев.

Коннал несколько дней уходил в то поле на подступах к селениюи тренировался. Это место казалось особенным — оно дарило силу. Движения скаждым днём становились более умелыми, меч принял хозяина и подчинился, а жажда мести закипала всё сильнее с каждым часом.

*** ***

Миновало пару недель. Деревня готовилась к вторжению англичан. Подземные укрытия, замаскированные травой и слоем земли, были набиты провизией, оборудованы вентиляцией и даже отдельными помещениями. Мужчины — от молодых до возрастных — несли дозор.

В очередную из ночей Коннал никак не мог уснуть. Жажда кровии мести лишила покоя и сна. Дни и минуты тянулись вязкой, стылой массой. Надвигающийся час расплаты для англичан воспринимался, как праздник — пусть икровавый, но справедливый.

Внезапное землетрясение вырвало из тягостных размышлений. Задрожали стены, заскрипели ставни, с потолков посыпалась пыль. «Неужели началось? Неужели земля дрожит под копытами и железными сапогами?» Коннал вскочил, выхватил меч из‑под койки и стал будить родных. Те не отреагировали — спали каким‑то крепким, колдовским сном.

Коннал отправился наружу. Алый свет луны разливался по окрестностям. Воздух застыл и звенел тишиной. Умолкли ночные птицы и насекомые, затих ветер.

Вдали, на подступах к деревне, где стражники несли дозор, виднелась высокая каменная башня. Любопытство оказалось сильнее страха, и Коннал направился к чёрному строению, что поглощало лунный свет. Оно выглядело словно контур, вырезанный в воздухе, в пределах которого начиналась непроглядная тьма — живая, потусторонняя.

*** ***

Король Генрих II ехал следом за своим войском в роскошной карете, окружённый свитой из слуг и рыцарей. Ехал по выжженной земле, минуя руины городов и мелких поселений. Ехал ради славы, баллад и легенд о бесстрашном короле, поставившем на колени непокорных соседей. Желал воочию узреть триумф своей могущественной империи.

Ирландия, пусть и медленно, но верно близилась к разгрому, несла тяжёлые потери. Когда Генрих осознал, что его войско несравнимо огромно, а война с ирландцами больше походила на практически безответное истребление, онрешил возглавить колонну.

Через пять часов предстояло встретить на пути и стереть впыль очередную деревушку. Король знал, чем всё закончится, и предвкушал. Знал, что горстка неумелых, но строптивых мужчин попытается дать отпор. Они не встанут на колени, умрут с гордостью в глазах. Но как же будут ласкать слух крики их детей и женщин, мольбы о пощаде!

Вспыхнут огнём соломенные крыши, и за спиной вновь останутся обугленные руины. Если повезёт, захватит пару красивых женщин для своих утех вдолгом пути. Полный захват разрозненной Ирландии был лишь вопросом времени — основное войско врага пало ещё в приграничных боях.

Внезапно королевская карета остановилась: снаружи послышались взволнованные голоса, лязг обнажаемых мечей.

— Ваше величество, — сбивчиво обратился один из рыцарей, — там, на пути, стоит странная башня, а луна светит багровым цветом. Как прикажите поступить?

— Уничтожить! Или в рядах славных рыцарей поселилось суеверие?

— Нет, ваше величество, будет исполнено!

Король Генрих покинул карету. В поле перед селением стояла башня — тёмная, неестественная, будто бы здесь её не должно было быть, будто выросла из‑под земли. Полная луна укрывала мир белым саваном, а там, за таинственным строением, где находилось селение, лунный свет приобретал кроваво‑алые оттенки.

Рыцари замерли в ожидании. Король Генрих пытался унять дрожьв голосе:

— Изучить башню!

*** ***

Коннал нырнул в кусты чёрной бузины и замер. Рядом непробудным сном спали дозорные стражи. Спустя некоторое время вдали раздались голоса, скрип повозок и лязг железных доспехов — в полумраке показались многотысячные отряды англичан.

«Бежать и будить всех!» — Коннал рванул обратно в деревню. Ноего тут же сковала некая незримая сила — необъяснимая, иррациональная. «Ненужно бежать! Эта башня выросла здесь не просто так. Мои молитвы и всю бесконечную боль кто‑то услышал и явился на помощь. И это был не Господь».

Коннал сжал меч и покинул укрытие.

Роскошная карета остановилась неподалёку от таинственной башни. Вскоре появился он — в длинной мантии с горностаем и бархатом; на голове красовалась золотая корона, усыпанная драгоценными камнями. Король Генрих! Коннал расплылся в улыбке, предвкушая скорую месть.

— Изучить башню! — раздался приказ.

Первый отряд из десяти бойцов исчез во мраке башни; остальные окружили короля, встали на его защиту. К бою приготовились и лучники: сотни горящих стрел разогнали тьму.

Отряд не вернулся — исчез бесследно. В воздухе повисла тишина. Рыцари немного отступили назад, но не осмелились пуститься в бег. Король Генрих переминался с ноги на ногу, судорожно пытаясь унять хаотичные мысли.

— Окружить башню, приступить к штурму! — наконец скомандовал он.

Десятки солдат направились ко входу, откуда тянуло холодом — безжизненным, потусторонним, — и вновь исчезли в бездне. Без криков, без звуков борьбы.

— Лучники, к бою! — голос короля, позабывшего о чести, сорвался в визг.

Горящие стрелы пронзили воздух и утонули в стенах башни, словно сотканных не из камней, а из темноты — вязкой, живой.

— Назад, обратно! — приказал король, ныряя в карету.

Кони внезапно замерли, не замечая команд и ударов плетьми. Затем, будто взбесившись разом, встали на дыбы и, роняя всадников с седла, умчали прочь. Карета короля перевернулась, попутно выплюнув его. В рядах англичан воцарился хаос: кто‑то бежал, позабыв о величии империи и клятве умереть за честь короны. А те, кто храбрее, бросились на защиту своего короля.

В небе закружили чёрные вороны. Стая камнем бросилась вниз — на врага. Стальные клювы пробивали доспехи солдат, разрывали плоть. Крики ворон смешались с воплями умирающих воинов.

Коннал, заворожённый происходящим, не сразу заметил её. Девушка с длинными смольными волосами шла тихой, но уверенной поступью. Черезчёрные провалы глазниц на этот мир смотрела сама Бездна. А мир протестовал против этой силы: бушевал ветрами, рождал внезапные грозы, гнал пробудившуюся доисторическую тьму обратно — в бездонные глубины. Силу, что была страшнее бесчисленных войск англичан.

Но Коннал не боялся. Девушка была величественна и даже по‑своему прекрасна — несмотря на платье, в разорванных лоскутах которого запутался ветер, несмотря на зловещую силу, таившуюся в ней.

— Подойди, не бойся! — от её тихого голоса веяло безжизненным холодом.

Коннал послушно вышел из темноты. Испытывая священный трепет, он ещё не знал, что на помощь явилась сама Морриган — богиня войны, которую некогда почитали ирландцы. Она взмахнула рукой — вороны покорно разлетелись посторонам. Английские рыцари были истерзаны, но ещё живы.

Морриган жестом уступила ему возможность вершить суд и месть.Коннал узнал в солдатах палачей своего отца — тех самых, из кошмарного сна.

— Пощади, юнец! — плюясь кровью, прохрипел раненый солдат.

Слова чужеземца остались не поняты.

— Просит пощады, — подсказала Морриган, пристально наблюдаяза ним.

— Моего отца не пощадили…

Коннал казнил первого — не смог простить. В чёрных глазницах богини мелькнул огонь, растянулась довольная ухмылка.

Все шестеро захватчиков и палачей были казнены. Ещё живой король Генрих, сжимая меч, пытался отползти назад. Его роскошная корона валялась в грязи. Морриган смяла её ногой — будто не заметив, как комок грязи,— а затем сдавила горло короля босой ступнёй. Тот хрипел, очевидно, пытался вымолить прощение. Но Коннал снова не простил. Вонзил меч в ребро и вырвалсердце — сдержал обещание.

— Пойдём со мной, воин!

Морриган протянула ладонь — призрачную, холодную.

Коннал принял приглашение и отправился в башню следом за покровительницей. Канул в Бездну, кишащую забытыми богами.

Там Тьма ковала меч для будущего воина, которому ещё множество раз предстояло возвращаться на поверхность — для защиты Ирландии от захватчиков. Продолжать вечный суд, утолять нескончаемую жажду мести.