Морской почерк

«Морской почерк» — это книга-настроение, тихий гимн творческой одержимости, красоте несовершенного бытия. Это история о женщине, чья душа — это берег, куда вечно накатывают волны вдохновения, оставляя на песке строчки, сложенные в уникальный, неуловимый и прекрасный узор.

Она — муза, для которой мир существует не как набор фактов, а как бесконечный источник метафор. Она прозрачна и невесома, словно соткана из утреннего тумана над водой. Её русые волосы вечно собраны в небрежный пучок, из которого торчит карандаш, а в складках льняного платья всегда припрятана записная книжка. Она живёт с распахнутым настежь бессознательным, и сквозь эту распахнутость в неё непрерывным потоком льются стихи. Этот дар делает её рассеянной, взбалмошной и абсолютно неприспособленной к быту. Она может налить горячий чай, и найти его холодным через час.

Сюжет книги — не интрига, а погружение. Это история о том, как хрупкая, прозрачная душа пытается устоять под напором обыденности, оставаясь проводником для моря, бушующего внутри. О том, как найти спасение не в победе над бытом, а в его поэтическом преображении, если смотреть на мир глазами, которые видят в луже — отражение неба, а в сухарике — памятник минувшей трапезе.

Её жилище похоже на заброшенный сад или берег после шторма: хаотичное, но прекрасное в своей свободе. Вещи здесь хранят эмоции моментов. На столе соседствуют остывшая кружка и стихи, начертанные на обороте счёта. В прозрачной банке мирно уживаются морская галька и перламутровые пуговицы — ведь в прошлом они были одной стихией. Каждый предмет, будь то скрюченная от времени губка в раковине или чайный пакетик на краю тарелки, — не мусор, а священные артефакты, герои маленькой поэмы.

~~~

Ее день

Утро началось с теплого поцелуя солнца. Оно разбудило, согрев щеку. Первые минуты после пробуждения были самыми чистыми. Без малейшей строчки, без единой набегающей волны. Она лежала, глядя в потолок, разглядывала как трещина складывалась в очертания не то дракона, не то реки. В конце пути река впивалась в окно. Мысль тоже остановилась. Она нехотя вставала.

Запотевшее стекло, на котором кто-то ночью оставил отпечаток пальца, подарило первую, еще сонную строчку: «Ночь оставила на стекле улику…» Она стояла, выводя узоры на запотевшем стекле, пока они не стекли вниз мутными слезами.

День был зыбким и непредсказуемым. Она открыла холодильник, чтобы достать масло, и взгляд ее падал на увядший пучок укропа. И вот уже она сидит на полу. У нее всегда с собой блокнот. В пучке — карандаш. Она быстро записывает строчку: «Зелень состарилась, как недосказанный упрек».

Обычная уборка превращалась в археологические раскопки. Найденный под диваном объект требовал осмысления и немедленной записи. Она могла начать мыть пол, но, заглядевшись, как светильник отражается в ведре с водой, забыть об уборке и выписывать четверостишья. Гора грязной одежды походила на Эверест, И конечно же убить гору — было кощунством.

Еда — это целый ритуал: отломленный кусок хлеба, пока не зачерствевший; глоток холодного чая, оставшийся со вчера. Главным является не обед, а ритм — жевание, глотание, пауза — и то, как этот ритм ложится на строку.

~~~

На краю тарелки, на белой границе бытия,

Лежит сухарик — последний свидетель прошедшей трапезы.

Ты разламываешь его — и внутри тишина, сухая, как пыль на дороге,

И память о том, как дрожжевое дыхание боролось с огнём.

~~~

Сухофрукты

Чернослив сморщился, как карта дальних стран,

Где реки — это прожилки, а города — пятна.

В его сладости — концентрированная память

О дожде, что бил в листву, о спелой тяжести ветки.

Курага — это закат, пойманный в ловушку,

Яркий, как обещание, сладкий, как «до завтра».

Она хранит в своих складках южный зной

И шелест листьев, говорящих на языке солнца.

И когда я их ем, я не просто утоляю голод —

Я путешествую. Я глотаю географию,

Консервированное лето, высушенную нежность.

И понимаю, что даже в этом сморщенном виде

Жизнь остаётся концентрированной, терпкой, готовой

Развернуться внутри целым садом.

~~~

Наступал вечер. Он приходил не с часами, а с темнотой за окном. В эти часы внутренний голос звучал громче всего. И волны прибоя звучали тоже громче. Она могла подолгу сидеть в кресле, завернувшись в потертый плед, и смотреть в одну точку. Со стороны казалось, что она просто витает в облаках. Но внутри нее бушевали бури, сталкивались метафоры, рождались и умирали целые поэмы. Она была похожа на радиоприемник, ловивший трансляции из параллельных миров. Рука с карандашом едва успевала за этим потоком.

~~~

Занавеска вздохнула, впуская вечер в комнату.

Густой свет разлился по полу, как молоко тишины.

~~~

Мягкие тапки у порога, как послушные таксы,

застыли в ожидании шагов.

Они помнят тепло моих пяток

и прохладу кафеля в семь утра.

~~~

На столе забытая кружка с остатками кофе —

Маленькое болотце, где утонул целый день.

Впитывает наши отражения и мысли,

Расскажет потом все Торшеру.

~~~

Подушка — немой исповедник,

Впитавший и смех, и слезы.

Она знает секреты моего тела.

Утром я стряхиваю с неё остатки ночи.

~~~

Прищепки на веревке — стайка летучих мышей,

Вцепившихся в бельё.

Они знают все ветры

и все мои невыстиранные мысли.

~~~

Я зашиваю подол, игла — это пишущая машинка,

Печатающая пунктир по ткани судьбы.

Каждый стежок — это слово, каждая нить — это мысль,

И вся жизнь — это штопка дыр от случайностей.

~~~

Варю суп — и в бульоне плавают луковицы, как полулунья,

Морковь — кусочки осени, картофель — каменные глыбы.

Пар поднимается к потолку, рисуя там временные материки,

А я стою у плиты, как демиург, что варит не еду, а время.

~~~

И вот наступала ночь. Она не ложилась спать. Она «выключалась», как перегруженный компьютер. Последняя мысль перед тем, как провалиться в сон, это не «я забыла вынести мусор», а осознание того, что где-то там, на границе реальности и сна, ее уже ждет новая строчка, новое утро, новый день, такой же хаотичный, непрактичный и бесконечно прекрасный.

В ее оставшемся открытым блокноте были незавершеныши, строчки, которые обязательно потом будут вплетены в единое, стройное Нечто...

~~~

Вот опять на дне раковины —

Осколки дня, тарелочный закат.

А я стою, смотрю, как пена

Стекает в слив, как временной атлас.

Пригоршня мелочи в стеклянной банке —

Это метеоритный дождь из карманов.

Каждая монета — расплата,

На которую когда-то купили надежду.

А за окном — ветер. Великий уравнитель.

Он срывает с ветвей последние слова,

Кружит их в танце с пылью и бумагой,

И кладёт на мою ладонь — уже совсем другими.

~~~

Так проходил ее обычный день. Стих за стихом наполняли будущий сборник.

~~~

Храм хлама

Ее дом подобен заброшенному саду. Такому, в котором виноградник разрастается сам по себе, где не борются с сорняками, потому что считают, что они тоже растения, только без родословной. В таком саду нет отдельного цветника — алтаря избранных цветов, выведенных, выверенных параметров. Есть буйство природы, ее необузданность. В таком саду все естественно и прекрасно в своем несовершенстве.

Как в реальной жизни, здесь царила спонтанность и не всегда все шло по правилам. Стопка книг, небрежно накиданная, могла превратиться в подставку для начатой акварели. Вещи жили на креслах, висели, лежали, вальяжно развалившись, сплетничали друг с другом, хвалились где были, что видели.

Ее жилище нельзя было назвать квартирой в обычном смысле. Это был заповедник, оранжерея для невысказанных мыслей. Здесь царил Ее порядок. Здесь была та прекрасная свобода, где каждая вещь, казалось, нашла свое место.

Здесь было много хлама — но это был священный хлам. Наполовину допитые чашки чая на книжных стопках были не признаком лени, а законсервированными моментами творческого забытья. Разбросанные на полу книги лежали раскрытыми на тех самых страницах, где когда-то случилось озарение и она, бросив читать, хваталась за карандаш. Каждая вещь хранила эмоцию того момента, была его свидетелем.

Все было хаотично, но на своем месте. Коллекция морских камней и раковин жила вперемешку с ложками и вилками в ящике кухонного стола, потому что их шершавая фактура была важнее столовых правил. Здесь не было смысла в стройности и упорядоченности, рожденной из страха перед хаосом. Напротив, здесь царила смелость принять жизнь во всей ее текучести.

И она не пыталась удержать этот порыв, насильно расставляя все по полочкам. Она отдавалась ему, как отдается течению реки. Она понимала, что все течет и меняется — и ее дом был не застывшей декорацией, а живым, дышащим организмом, который рос, менялся и пульсировал вместе с ней. Это был ее кокон и ее вселенная, где беспорядок был музыкой, а хаос — самой искренней формой гармонии.

~~~

Мой быт — это тихая музыка из глубин квартиры,

шепот кипящего чайника, мерный стук капель о подоконник.

Я раскладываю белье, и это похоже на ритуал:

каждая складка ложится строкой в обещание завтрашнего утра.

~~~

Холодильник по ночам вздыхает, как старый пес,

переваривая свет и запахи прошедшего дня.

Я открываю дверцу, и оттуда вываливается

озноб одинокой морковки и полуулыбка йогурта.

~~~

Диван в гостиной — это остров,

где тонут очки, пульты и обложки от книг.

Я ныряю в его глубины и нахожу там

монетки-смыслы и конфетные фантики от нежных слов.

~~~

Одеяло сползло на пол, как опечаленный медведь,

и лежит, притворившись шкурой неизвестного зверя.

Я накрываюсь им с головой, и мы вдвоем

уходим в спячку до первого звонка будильника.

~~~

В шкафу висит плащ, складчатый и немой,

пахнущий осенью и обещаниями.

Я прижимаюсь щекой к его рукаву

и слышу, как дождь стучит по крыше другого города.

~~~

Лампа под абажуром — медуза в потолке,

щупальца света ощупывают пыль на столе.

Я щелкаю выключателем, и комната тонет,

а я плыву в темноте, держась за спасательный круг тишины.

~~~

Невесомая

Она была похожа на существо, сотканное из утреннего тумана над морской гладью, прозрачное, зыбкое и невесомое. Ее одежды сложно было описать, они просто были. Ничем не примечательные, но так ей шли. Все было органично, вещам было хорошо, и ей было хорошо. Мир для нее был бесконечным источником метафор, которые набегали, как прибрежный прилив.

Бессознательное в ней никогда не закрывалось. Оно выглядывало, интересовалось, что происходит снаружи? Чтобы ничто не мешало ему выплескиваться на страницы. Сквозь эту открытость веяло ветрами иных миров, доносились обрывки чужих снов и шепот забытых слов. Из-за этого жить так, как живут все — с расписанием, списками покупок и вниманием к сигналам светофора, — было для нее задачей титанической. Она существовала в непрерывном потоке творчества, и быт был для нее назойливым шумом, который то и дело пытался заглушить музыку.

~~~

Происшествие

Однажды она прогуливалась и переходила улицу, не замечая красный свет: она была погружена в ритм букв. Внутри нее набегала строка, тяжелая, мокрая, как дорога. Она чувствовала ее, ощущая шероховатость каждого слова. Пальцы сами потянулись к телефону — единственному современному устройству, которое она допускала в свою жизнь. Холодный, гладкий корпус стал якорем в море тактильных ощущений: шершавый асфальт под тонкой подошвой балеток, влажный ветер, треплющий прядь волос, выбившуюся из пучка, далекий крик чайки, так похожий на скрип двери в ином мире.

И тут же — резкий, пронзительный визг тормозов. Огромная металлическая масса, разящая бензином и чем-то жженым, остановилась в сантиметре от нее. Она вздрогнула, не от страха, а от досады — как от внезапного толчка, прервавшего прекрасный сон. Ее пальцы, уже ослабевшие от напряжения творчества, разжались. Телефон выскользнул как живой, описал в воздухе медленную дугу и с хрустом упал на дорогу.

~~~

Он родился в прессе, в адском горне схем,

Лавина стали, схлынувшая в форму. В нём живёт не зверь — механизм,

Что в движение приводит ток и взрыв. Его язык не рёв, а рокот,

Монотонный гул подчинения, встроенный в стальной корпус.

Железный зверь не спит. Он выдыхает парами бензина,

Видит мир в слепых точках зеркал и мертвых зрачках фар.

Он движим не страстью, а сложным сочленением

Расстояний, оборотов, трения.

Его душа — чертёж, его любовь — маршрут.

Он несётся, отрицая мягкость, отрицая тишину,

Лавина по шоссе, сметающая тени и намёки.

Он итог, где механизмы победили хаос,

И в его чреве пусто, пока ты не закроешь дверь.

~~~

Мир сузился до осколков стекла и пластика на сером асфальте. Все внутри нее оборвалось. Музыка стихла. Она не думала о деньгах, о неудобствах, о потерянных контактах. Она думала о голосах. О тех обрывках фраз, интонациях, шепотах, которые она бережно собирала неделями. О незаписанной строчке. Слезы выступили на глазах не от обиды, а от бессилия, как если бы у нее отняли единственный инструмент, способный фиксировать стихи.

Но даже сквозь это горе, как сквозь трещины в стекле, пробивалось наружу что-то иное. Ее левая рука бессознательно потянулась к тонкой, прошитой ниткой кожаной записной книжечке. Она была ее истинным сокровищем, ее летописью снов и откровений. Кончики пальцев ощутили шершавую, плотную бумагу, и это прикосновение было успокаивающим, как прикосновение руки старого друга. Она наспех записала строчки.

~~~

По щеке скатилась капля дождевая туч,

В ухе — гул машин, в кармане — скомканные сдачи,

А душа в то время примеряла старый плащ —

Тот, что пахнет морем и пропитанный краем удачи.

~~~

Именно там, в этих испещренных неровным почерком страницах, жил ее настоящий мир. И именно там, на последней, почти заполненной странице, ждал своего часа готовый сборник стихов. Он родился у Моря. Там, где ей было хорошо.

Она вспомнила это с абсолютной, почти болезненной ясностью. Берег, усыпанный галькой, гладкой и прохладной, как слова, отточенные временем. Запах йода и разложившихся водорослей, густой и насыщенный, как чернила. И волны. Бесконечные, ритмичные, гипнотические. Они набегали друг на друга, откатывались, снова набегали — точь-в-точь как строчки, которые приходили к ней тогда одна за другой, без усилия, без пауз. Ее творчество лилось там само собой, под шум прибоя, ставший внутренним метрономом. Ничто не мешало: ни звонки, ни необходимость помнить о хлебе и молоке, ни резкие звуки города. Только небо, море и она — тонкий, почти прозрачный сосуд, через который мир изливал себя стихами.

Она встала, сжимая в одной руке осколки своего телефона, а другой — прижимая к сердцу записную книжку. Да, случилось несчастье. Да, она снова столкнулась с грубой реальностью, которая вечно норовила ее ушибить. Но сборник-то готов. Он живет здесь, в этой потрепанной записной книжке, и в ее памяти, которая, несмотря на всю рассеянность в быту, хранила каждую запятую, каждую паузу безупречно.

Снова почувствовав под ногами ту самую морскую гальку, она выпрямила плечи. Пусть сейчас это был всего лишь городской асфальт — волны стихов, рожденные у того моря, были сильнее любой случайной машины. Они продолжали накатывать изнутри, неумолимые, как сама жизнь. И она пошла дальше, забыв о разбитом телефоне, вся ушедшая в новый ритм, нашептывая его себе под нос, готовая в любую секунду выдернуть карандаш из пучка и вписать новую строчку в свою вечную, единственно важную летопись.

~~~

Вновь вдохновленная

Ее можно было описать одним словом: акварель. Та самая, что вот-вот расплывется от капли неосторожной влаги. Она была тоненькая, почти невесомая, с прозрачной кожей, на которой проступал каждый взгляд и каждое дуновение ветра. Русые волосы никогда не подчинялись прическам. Они жили своей жизнью — собранные в низкий пучок, из которого вечно выбивались пряди и торчал карандаш. Не простой карандаш, а волшебная палочка, всегда наготове, чтобы поймать ускользающее.

Забывчивость ее была не досадным недостатком, а свойством натуры, целиком ушедшей в иные миры. Она могла выйти из дома в разных носках, налить чай и найти его через час холодным на столе, а вместо молока купить еще один блокнот, потому что в старом закончилось небо. Ключи, кошельки, зонты — все это было мимолетными и не особо важными деталями в декорациях ее главного спектакля, который разворачивался внутри. Она была взбалмошна, как мартовский ветер: могла засмеяться над тем, как тень от вазы ложится на пол, и тут же погрузиться в молчаливую задумчивость от звука капающей из крана воды. Ее настроение менялось, как погода у моря — от солнечного, безудержного восторга до мгновенной, грозовой тоски, — и так же быстро прояснялось, оставляя после себя лишь свежесть и легкую рябь на душе.

Бывало, наступали моменты, когда она сидела обездвиженная и телом и мыслями. Ее серые глаза, обычно живые и яркие, становились плоскими, как поверхность озера. И никто, даже она сама, не мог сказать, что же творится в ее глубинах в такие минуты. Идет ли безостановочный поток стихов, или это священная пустота, внутренняя тишина, когда душа, уставшая от постоянного приема сигналов, просто молчит и отдыхает, как океан в полный штиль.

~~~

Чайный пакетик

Чайный пакетик на блюдце —

смятый конверт с травами,

распластанный, как бабочка после дождя.

Мокрый шнурок-хвостик

висит над краем.

Он отдал всё: цвет, дух, тепло, —

стал лёгким, как перо ворона.

В его сморщенной кожице —

история высокогорных плантаций,

ладоней, обжигаемых урожаем,

и далёких дождей, что стучали по крышам.

Я давлю на него ложкой,

отдавая последние воспоминания о земле.

И на дне чашки

проступает тёмный рисунок —

карта ушедшего лета

с границами из терпкости и мёда.

А потом он летит в мусорное ведро —

безымянный герой утра,

подаривший мне

пятнадцать минут тишины и пара.

~~~

Испортившаяся морковка

Морковка в холодильнике сгнила

предательски, тихо, в темноте.

Оранжевый взрыв стал бурым и продавленным,

и тонкие нити плесени, как паутина,

сплели ей саван из забытья.

Она была твёрдой, как обещание,

хрустела на зубах, как правда.

А теперь сморщилась, как старый конверт

без письма внутри,

источая сладковатый запах тления.

Я держу её в руке,

холодную, скользкую, чужую.

Это не морковка больше,

а памятник несостоявшемуся супу,

призрак витаминов,

уплывший в никуда.

Я выбрасываю её в ведро —

лёгкий всплеск посреди тишины кухни.

И кажется, будто это не овощ сгнил,

а какая-то маленькая надежда

тихо истекла сроком годности.

~~~

Пустая фоторамка

Фоторамка пуста,

стекло целует картонную пустоту.

Внутри живёт не память,

а её эхо —

призраки моментов,

которые могли бы здесь поселиться.

Она ждёт,

как невеста у алтаря,

события, что так и не состоялось.

Ждёт улыбки, взгляда, жеста,

которые наполнят её

теплом запечатлённого мгновения.

А пока

в её четырёх углах

прячутся тени:

одна — от прошлого,

другая — от будущего,

третья — от настоящего,

четвёртая — от того, что не случится.

Иногда,

когда свет падает под углом,

мне кажется,

я вижу в ней

отражение того,

кто мог бы здесь быть,

но нет.

Пустая рамка —

это не отсутствие,

а предвкушение.

Это дверь,

в которую ещё не постучались.

Это молчание,

в котором живёт музыка.

~~~

Губка

Губка в раковине —

смиренный старец в рясе.

Она впитывает в себя

всю грязь мира:

жир с посуды,

остатки кофе на дне чашки,

крошки от вчерашнего пирога.

Она становится тяжёлой,

как совесть после лжи.

Ее поры забиты

следами минувших трапез,

обрывками разговоров,

прилипшими к тарелкам.

Она знает все наши секреты:

как моем посуду в спешке,

как оставляем на ночь сковородки

с пригоревшими воспоминаниями о ужине.

А потом ее выжимают,

и она плачет мутными слезами,

отдавая обратно

всю впитанную горечь

и всю принятую на себя тяжесть.

Она ждёт своего часа,

когда ее заменят новой,

такой же мягкой и наивной.

А ее выбросят,

как выбрасывают

отработанных сотрудников.

~~~

Процесс

Главное таинство происходило, когда ее настигали строчки. Внезапно ее взгляд, только что рассеянный, становился острым, сфокусированным на чем-то внутри. Она замирала на полуслове, на полушаге. Ее пальцы нащупывали спасительную записную книжечку или просто клочок бумаги — кассовый чек, обертку, квитанцию. Неважно. Она выдергивала карандаш, и он начинал порхать по поверхности, быстро и уверенно. Мир переставал существовать. Она не слышала гудков машин, не чувствовала дождя, не замечала удивленных взглядов. Она была лишь проводником, и ее рука едва поспевала за диктовкой безмолвного голоса.

~~~

Вечер зажигает фонари, и комната тонет в янтарном свечении,

Тени от мебели ложатся длинно, как ноты на пюпитрах.

Я гашу свет и смотрю, как узор из теней плетёт свою сагу

О днях, что ушли, и о тех, что придут, таких же простых и светлых.

~~~

Пыль на книгах — это не грязь, а намёк на другое измерение,

Где каждая частица когда-то была звездой или словом.

Я не вытираю её, а лишь провожу пальцем по спинам томов,

И все миры на мгновение затихают, чувствуя это прикосновение.

~~~

О, этот быт! Он стучит по батареям, звенит в будильнике,

Он сыплет солью из дырявой солонки прямо в рану.

Но, если прислушаться, в нём пульсирует тот же ритм,

Что и в приливах, и в сердце, что пишет стихи на бегу.

~~~

Я понимаю: мой быт не уныл, он глубок, как колодец,

В его воде отражается небо, пусть и кусочком с потолка.

И каждая мелочь поёт свою партию в этом хоре,

А я лишь дирижирую, слегка забывчивая и тихо счастливая.

~~~

Где живут стихи

Ее мир был хаотичен и прекрасен. Стихи жили не только в изящных блокнотах — они ютились на полях газет, между строк журналов, на салфетках из кофеен, на обороте проездных билетов. Она вписывала их там, где заставало озарение, тонким, летящим почерком, так что написанный текст становился фоном, странным ландшафтом для ее собственных мыслей. Эти клочки бумаги были археологическими находками, подтверждением ее внезапных озарений.

~~~

Завяли цветы на подоконнике, опустив головы,

Словно засыпающие лебеди в пруду из пыли.

Я не выброшу их: они ещё прекрасней теперь,

В этой позе смирения, в этом финальном курсиве.

~~~

Мятая газета шепчет сводки с полей,

Где сражаются цены на хлеб и бензин.

Я разглаживаю её, читаю меж строк

О том, как ветер качает стебли у обочины.

~~~

Прогулка

Она шла, не замечая направления, ведомая внутренним компасом, стрелка которого всегда указывала в сторону от суеты. Остановилась у пруда, смотрела на воду, покрытую рябью, на уток, оставляющих за собой стреловидные следы. И снова блокнот. Карандаш. «Утки прочертили по воде телеграммы… кому?..» Она не знала, кому. Но этого и не требовалось. Важно было успеть схватить ускользающую нить, пока ветер не унес ее в серое небо.

Она шла дальше, уже не замечая ни расстояния, ни времени. В ее карманах постепенно скапливались свидетельства этого путешествия: смятый в комочек трамвайный билет, на обороте которого было выведено: «Остановка — это точка в предложении дня»; обертка от шоколада с наброском про «сладкую горечь, приправленную вкусовыми взрывами корицы». Она была похожа на странного собирателя, чья коллекция состояла из обрывков слов и мгновений.

Прогулки дарили ей драгоценные строчки, которые, казалось, витали в самом воздухе, цеплялись за ветки оголенных деревьев, прятались в лужах, отражающих клочья облаков. Она шла, и городской хаос превращался в изощренный манускрипт, где поверх рекламных слоганов и дорожных знаков проступали тайные письмена.

Ветер, сорвавший с клена засохший лист, шептал ей на ухо: «Он падал, как тире между летом и зимой…» И она, подобрав сухой, шуршащий лист, мысленно ставила это тире, ощущая пронзительную грамматику увядания.

Старый мужчина на скамейке, кормивший голубей, становился рассказом: «Седина — это иней на висках. А крошки для птиц — его разбросанные слова…» Она спешила записать это в блокнот, пока старик не ушел, унося с собой невысказанную строфу.

Разбитое стекло телефонной будки, сверкавшее на солнце осколками, рождало жесткую, режущую метафору: «Слышишь? Молчание тоже бывает с острыми краями. Им можно порезаться, как этим стеклом…»

Даже продавец из соседнего магазина, сгребающий мокрый снег с крыльца, вплетался в ритм: «Его лопата скребет асфальт, скомканные буквы слиплись и не могут выстроиться в слова, сугробы неразобранных строчек ждут своей участи…»

Она возвращалась домой с полными карманами этих неосязаемых сокровищ. Пальцы замерзали, щеки горели, но внутри пело что-то теплое и ясное. Запертая дверь (оказывается, она все-таки заперла ее) открывалась, впуская ее в тишину. И пока с плиты свистел чайник, она, не снимая пальто, садилась за стол, доставала блокнот и разбирала свою добычу — выкладывала перед собой, как диковинные ракушки, привезенные из поездки.

И тогда хаотичные строчки, пойманные на лету, начинали складываться в стихи. Тире упавшего листа соединялось с осколками молчания из разбитой будки. Расплавленные слова старика текли в такт скребущей лопате. Все это сплеталось в единый узор, рождая стихотворение, которое дышало тем самым ветром, тем самым дождем и тем самым мимолетным чудом обыденности.

Прогулка заканчивалась. Но поэма — нет. Она только что получила новую драгоценную главу.

~~~

Я ноты собираю под ногами —

Разбросанные жизнью пазлы и стихи.

В кармане смятый чек за одиночество

И море, что лечит своим однообразием.

~~~

Ты ходишь — ломаются ступени.

В горле першит от чужих имен.

Этот город ночной, истеричный…

Выпью дождь. Стану такой же прозрачной.

~~~

И пусть твердят, что я странная,

Что в облаках живу, а не на суше.

Душа — такая же бунтующая,

Как эти волны, шлифующие берег.

~~~

За окном — мир: асфальт, лужи, провода.

Но если прищуриться, это реки, озёра и струны.

Я открываю форточку, впускаю шум,

И он ложится на страницу новым, незнакомым размером.

~~~

Море

Поездка к морю была для неё не туризмом, а возвращением к истоку. К тому месту, где бессознательное говорит не шёпотом, а полным голосом, сливаясь с рокотом прибоя. Когда поезд вынырнул из тоннелей холмов и перед окном распахнулась свинцовая гладь, она прижалась лбом к холодному стеклу и выдохнула: «Домой».

Здесь её забывчивость становилась не недостатком, а особым зрением. Она не помнила, куда положила ключи от комнаты гостиницы, но зато помнила, как три года назад на этом самом пирсе нашла раковину в форме запятой.

Она сидела на шершавых, пропитанных солью досках старого пирса, поджав под себя босые ноги, и вглядывалась в горизонт. Это было её самым главным времяпрепровождением: не делать ничего, просто быть мембраной, улавливающей ритм. Волны набегали, накатывая друг на друга, перехлёстывая, откатываясь, точь-в-точь как строки, приходящие ей в голову. Одна — тяжёлая, полная намёка. Другая — лёгкая, почти воздушная. Третья — с обрывком какой-то забытой песни. Она не писала, она просто слушала этот шум и чувствовала, как внутри всё выстраивается в идеальный порядок.

Бродить по берегу для неё было подобно посещению величайшего музея. Каждый выброшенный прибоем камешек был артефактом, несущим в себе историю тысячелетий. Она поднимала его, и её пальцы читали шероховатую, обтёсанную водой поверхность, как слепой читает Брайля. Вот этот, полосатый, возможно, был свидетелем кораблекрушения. А этот, гладкий и почти круглый, долго катился по дну, отполированный песком и временем. Надломленная раковина, из которой давно ушла жизнь, была для неё целой историей — драмой с захватом территории, любовью, потерей и капитуляцией. Она клала её в карман, и та становилась молчаливым соавтором будущего стихотворения.

~~~

Море — это вечность, налитая в чашу из берегов,

Оно дышит медленно, полной грудью планеты.

Его рёбра — волны, его кожа — рябь от чужих ветров,

А голос — это гул, что в ракушках столетьями спет.

Оно хранит в своей темноте все тонущие сны,

Корабли, что не смогли совладать с его гневной хваткой.

И лазурные бездны, и чёрные, страшные глубины,

Где свет гаснет, как искра в могучей и мокрой перчатке.

Оно то ласковым пенным языком лижет песок,

То неистово швыряет гранитные глыбы.

В его капельке — память о всех, кто когда-то исчез,

И надежда на тех, кто отчалит, в себя не веря.

Море не для песен. Оно само первозданный напев,

Что слагался, пока не возникло ни слова, ни знака.

В нём начало и конец, в нём и ужас, и гнев, и напев

О любви великанской. Оно просто есть. И оно — всякая тайна.

~~~

Танец в дереве.

А потом она увидела его — серый, выбеленный солнцем и солью, причудливый остов коряги, выброшенный на песок. Дрифтвуд. Он был похож то ли на застывшее пламя, то ли на танцующую дриаду. Она обошла его кругом, не решаясь прикоснуться, как к святыне. Её воображение уже дорисовывало ему крылья или превращало в странный музыкальный инструмент. Она знала: это будущий арт-объект. Нечто, что она заберёт с собой, и оно, стоя в углу её комнаты, будет источать шум моря и запах далёких бурь, становясь напоминанием о путешествии.

Она возвращалась с пляжа с мокрым подолом платья, с песком в карманах, с осколками раковин и с целым скарбом мыслей, выстроенных в безупречный ряд. Море давало ей ритм. И этого было больше, чем все ответы мира.

~~~

Баночка с ракушками и пуговицами

Среди хаоса, живого и дышащего, на её столике стояла одна безупречно чистая стеклянная баночка. Сувенир Моря. Не ваза, не шкатулка — именно баночка, с немножко неровным стеклом и чуть потёртой жестяной крышкой. Внутри неё жил маленький молчаливый мирок.

Там лежали серые гальки, отполированные морем до состояния шёлка, хранящие в своих прожилках шум прибоя. Рядом с ними — раковины-гребешки, белые, с перламутровым изнутри блеском, похожие на крошечные крылья, что когда-то умели летать под водой. И всё это соседствовало с пуговицами. Старыми, перламутровыми, с двумя дырочками, словно глазами глядящими из прошлого.

Со стороны это могло показаться милой причудой, коллекцией случайных мелочей. Но для неё это было не случайно. Это было соединение. Она видела в этом глубинное, почти метафизическое родство. Пуговицы в прошлом были ракушками. Миллионы лет назад эти перламутровые кружочки были частью живого существа, дышавшего солёной водой, наращивавшего слой за слоем свою блестящую прочную крепость. Они помнили тяжесть океана, шепот течений, танец света в толще воды.

Время, давление земли, великие метаморфозы планеты превратили одних в камень, других — в перламутр, добытый человеком и обточенный до идеальной формы пуговицы. Но их суть, их память о море осталась. И она, эта тоненькая, прозрачная девушка, своей чуткой душой уловила эту невидимую нить. Она собрала их вместе в одной баночке — как воссоединила семью. Как вернула сестёр, разлученных временем и формой, в один общий дом.

Теперь они лежали рядом: окаменевшие слёзы моря и его же перламутровые блики. Она иногда брала баночку в руки, встряхивала её, и тогда раздавался тихий, сухой шорох — не звон, а шёпот. Шёпот, в котором смешивался скрип песка под волной, шелест платья столетней давности, звон чайной ложечки в фарфоровой чашке и далёкий крик чайки.

Это была её личная Вселенная в миниатюре, где всё связано невидимой поэзией, где камешек, ракушка и пуговица всего лишь разные строки в одной бесконечной поэме о Море строк.

~~~