Мост

Ветер, принёсший в Москву того странного гостя в дорогом, но старомодном пальто, был не просто порывом апрельского ненастья. Он был острием, прорезавшим толстую кожуру реальности, и в разрез этот немедленно втянуло всю пыль, суету и отчаяние большого города. Гостя звали Соломон, и он стоял под мокрым небом у входа в метро «Арбатская», наблюдая за человеческим муравейником с лёгкой, почти незаметной грустью.

Он не был стариком, хотя возраст его глаз выдавал тысячелетия. Черты лица — скульптурные, властные — смягчала усталая ирония. В руке он сжимал тяжёлый, резной посох из тёмного дерева, а на безымянном пальце левой руки покоилось кольцо с крупным, не то чёрным, не то глубоко-синим камнем, в глубине которого мерцали крошечные звёзды, словно карта далёких созвездий. Прохожие оглядывались на него, но тут же забывали, как забывают сон при первом же грохоте будильника. Лишь самые чуткие — ребёнок с широкими глазами, старуха, торгующая вялыми тюльпанами — замирали на секунду, чувствуя тихий гул иного мира, исходивший от фигуры в пальто.

Соломон был здесь с миссией, и миссия эта казалась безумием даже ему, видавшему за свою долгую жизнь всякие безумия. Примирить два братских народа, разодравших друг друга в клочья? Он, чей собственный дом раскололся на части ещё при его жизни? Ирония судьбы была столь горька, что он усмехнулся уголком губ. Но он обещал. Обещал Тому, Чьё Имя нельзя произносить вслух, что попытается. Не силой, не магией (хотя и она была в его распоряжении), а мудростью, намёком, тончайшим вмешательством в ткань событий. И ещё — любовью. Ибо только сила, равная силе смерти, могла противостоять всепоглощающей ярости войны.

Соломон тронул посохом мокрый асфальт, и ветер вдруг стих, уступив место внезапному лучу солнца, пробившемуся сквозь тучи. Соломон направился вглубь старого Арбата, растворившись в толпе, но не став её частью.

***

В это самое время в шестиэтажном доме на соседней, тихой улочке, Алиса Воронцова, прима-балерина одного из лучших московских театров, стояла у зеркала в гримёрной. Репетиция была тяжёлой, хореограф — неумолим, а в душе скреблись чёрные кошки тревоги. Её брат, единственный и любимый, был там, на юго-востоке Украины. Не воевал, нет, он был военным хирургом. Но от этого было не легче. Каждое утро она просыпалась с комом в горле, пока не приходило короткое сообщение: «Жив, здоров».

Алиса сняла пуанты, растирая израненные, привыкшие к боли пальцы ног. В зеркале отражалось нежное, утончённое лицо с огромными серыми глазами, в которых сейчас стояла пустота. Чтобы прогнать её, Алиса взяла в руки старый, потрёпанный блокнот. Она не только танцевала. Она сочиняла. Стихи, наброски, диалоги. Туда же, в блокнот, был вклеен выцветший снимок: она, шестнадцатилетняя, на летних курсах в Киеве, и рядом высокий улыбчивый парень с тёмными кудрями и насмешливым взглядом.

Саша. Александр. Они провели вместе всего две недели, но эти две недели светились в её памяти, как потерянный рай. Переписывались несколько лет, потом жизнь развела. Она узнала, что он стал писателем, живёт в Киеве. А потом началась война. Сначала — та, тихая, внутри неё, между чувством к человеку из страны, которую её окружение называло «враждебной», и долгом, страхом, общественным мнением. Потом — настоящая. И письма, едва возобновившиеся, снова оборвались. Теперь он был по ту сторону фронта. По ту сторону всего.

Алиса открыла блокнот на чистой странице и вывела: «Там, где кончается карта, начинается танец. Танец теней на стене убежища. Он ждёт, когда я упаду, чтобы подхватить. Но я не могу упасть. Я должна парить над трещиной, что разверзлась между нашими домами. Парить и смотреть, как в глубине её пляшут отражения одних и тех же звёзд».

***

В Киеве, в квартире с видом на Днепр, склонился над клавиатурой Александр Горин. Он был знаменит своими резкими, едкими романами, разоблачающими пороки общества, но сейчас писать не получалось. Мысли путались, слова казались бумажными и ненужными. По телевизору, который он старался не включать, говорили об обстрелах, потерях, победах. В соцсетях — яд, ненависть, пропаганда с обеих сторон. Он чувствовал себя разорванным. Часть его семьи была в России. Его лучший друг, с которым они вместе росли в Одессе, теперь жил в Москве и молчал. Молчала и Алиса. Та самая, хрупкая московская балерина, чей смех он помнил лучше, чем вчерашние новости.

Александр встал, подошёл к окну. Вечерний Киев был прекрасен и спокоен, но это спокойствие — обманчивая плёнка, натянутая над бездной. В кармане его куртки лежало приглашение: премия, литературный фестиваль в Европе. Шанс вырваться. Шанс, возможно, встретить там её. Бред. Фантазия. Но что ещё оставалось писателю, как не питаться фантазиями?

Он вернулся к столу и открыл новый файл. Заголовок: «Баллада о двух дураках». Начал писать: «Они решили, что любовь сильнее истории. История, хихикая в бороду, зарядила пушки…»

***

Вечером того же дня Соломон, уже поселившийся в номере отеля «Националь» (документы и неограниченный счёт появились у него как-то сами собой), пригласил на ужин одного человека. Звали приглашённого Артём Павлович Крутов, и был он влиятельным, одиозным телеведущим, чья программа «Прямой разговор» формировала мнения миллионов. Крутов славился яростными, бескомпромиссными монологами, разжигавшими патриотический гнев. Бо́льшая часть его родни жила под Харьковом, но об этом он предпочитал не упоминать.

Они встретились в тихом ресторане. Крутов, грузный, с умными, жёсткими глазами, был настороже. Его привело сюда любопытство: таинственный меценат с Ближнего Востока, пожелавший познакомиться.

— Артём Павлович, — начал Соломон, его голос был низким и обволакивающим, как старый коньяк. — Я восхищаюсь силой ваших убеждений.

— Спасибо, — отрезал Крутов. — Но я предпочитаю говорить о деле. Вы говорили о спонсорстве программы?

— В некотором роде. Я хочу спонсировать ваше… пробуждение.

Крутов нахмурился.

— Я и так не сплю по ночам, работаю.

— Я не об этом. Вы помните запах сирени в саду вашей бабушки под Харьковом? — спросил Соломон вдруг, и его камень на кольце будто дрогнул.

Крутов остолбенел. Детская память нанесла ему удар с неожиданной силой: лиловые гроздья, жужжание пчёл, бабушка Анна, зовущая его, Тёму, кушать вареники с вишней…

— При чём здесь это? — пробормотал он, но голос потерял железную уверенность.

— При том, что та сирень, — продолжил Соломон мягко, — та же, что цветёт в саду у одного украинского мальчика, чей отец сейчас слушает вашу передачу в окопе под Авдеевкой. И он ненавидит вас, Артём Павлович. Ненавидит за то, что вы отняли у него запах сирени, заменив его запахом пороха и ненависти. Вы разрываете собственную душу надвое. И это причиняет боль.

— Вы… вы не имеете права! — Крутов побледнел. — Это геополитика! Защита национальных интересов!

— Нет интересов выше человеческих, — покачал головой Соломон. — Вы играете в игру, правила которой написаны на языке, которого не понимаете. Те, кто подстрекает вас кричать «фас!», сами сидят в уютных креслах по обе стороны океана. А дерутся и гибнут — ваши братья. Все вы — одна ветвь, одна вера, одна история. Вам промыли мозги, разделив общее прошлое на «наше» и «не наше». Это древний, как мир, трюк. И самый подлый.

Соломон коснулся кольца. Взгляд его стал нестерпимо глубоким. Крутову показалось, что он падает в этот взгляд, как в колодец, на дне которого видны все его страхи, вся его ложь, вся тоска по тому самому саду.

— Я… мне нужно идти, — хрипло сказал ведущий, вставая. Но его ноги не слушались.

— Идите, — кивнул Соломон. — Но ночью вам приснится тот сад. И бабушка Анна спросит вас: «Тёмка, за что ты воюешь с соседским Ванькой? Вы же вместе яблоки воровали». Подумайте об этом.

Крутов ушёл, пошатываясь. Соломон остался один, доедая рыбу. Он знал, что семя сомнения посажено. Оно будет мучительно прорастать. Этого пока достаточно.

***

Поздней ночью Алиса, не в силах уснуть, вышла на балкон. Воздух был свеж, город светился. Она включила на телефоне музыку: не балетную, а старый украинский романс, которому научила её бабушка, родом из Черниговщины.

Алиса начала двигаться. Медленно, плавно, без отточенной техники, а так, как диктовало сердце. Танец тоски. Танец вопроса, обращённого в ночь: «Ты жив? Ты помнишь?»

Она не знала, что в это самое время Александр, стоя на своём балконе над Днепром, смотрел на ту же луну и мысленно разговаривал с ней. «Если ты есть, если ты слышишь… Скажи ей, что я пишу. Пишу нашу историю. Ту, где мы не враги, а просто двое на краю пропасти, пытающихся перекинуть друг другу хлипкий мост из слов».

А Соломон в своём номере, глядя на карту, раскинутую на столе (она была не современная, а старинная, с изображением земель Киевской Руси), провёл тонким резным ножом по линии, разделявшей сейчас два государства. Под лезвием бумага чуть обуглилась, а потом шрам… затянулся. Ненадолго. Лишь на мгновение. Он вздохнул. Человеческие раны заживали куда сложнее.

Соломон подошёл к окну, сжав в руке кольцо. Камень отозвался тёплым пульсом. Где-то здесь, в этом городе, билось одно сердце, стремившееся к миру. Где-то там, в другом городе, на берегу широкой реки, билось второе. Его задача — не просто помочь им встретиться. Его задача — чтобы их встреча, их любовь, их творчество стали тем маяком, который осветит путь другим, запутавшимся во тьме ненависти. Но для этого им придётся пройти через огонь и медные трубы. Через предательства, опасности и собственные страхи. И через него, через древнего царя-мага, который решил в последний раз в своей бесконечной жизни сыграть роль провидца, миротворца и, возможно, сводника.

Ветер снова зашумел за окном, но теперь в нём слышался не холод, а отзвук далёких струн, смех и плач, слившиеся воедино. Игра началась.