Мосты Парижа

Будильник не звонил — я проснулся раньше него, как обычно.

Париж снаружи был ещё серым, но уже не спящим: дождь шуршал по подоконнику, автобус скрипел тормозами, кто-то уронил металлическую крышку — гул прокатился по двору и стих, будто город откашлялся.

Я полежал ещё минуту, слушая, как квартира дышит: трубы вздрагивают от чьего-то душа, старый паркет отвечает коротким «тук», когда в соседней комнате разворачивается Луи. Наш общий опыт: «тык-тык-тык» — ищет футболку; длинное «скррр» — лезет под кровать за рюкзаком; беспощадное «бум» — нашёл, но расплатился пальцем ноги.

— Алан! — мамин голос из кухни разрезал воздух, как нож мягкий хлеб. — Кофе стынет!

— Я ещё горячий, — ответил я. — Кофе подождёт.

— У кофе нет терпения, — вмешался отец. — В этом он похож на людей, которые вечно опаздывают.

— Он про тебя, — Луи уже стоял в дверях, волосы торчком, футболка наизнанку. — Тебе сколько лет, а тебя всё ещё кормят цитатами. Кстати, ты видел мой…

— Он у тебя на голове, — я кивнул на его руку, приглаживающую вихры. — Щётка. И футболка — швом наружу.

— Это стильно, — отрезал Луи и исчез, грохнув чем-то по дороге в ванную. Паркет вздохнул: ему досталась не самая лёгкая жизнь.

Комната — как вчера: окно на двор-колодец, стекло в тонких потёках дождя; стол с ноутбуком, стопка книг вкось, тетрадь с кривым корешком и три ненужные вещи, которые упрямо живут на виду — старый кинобилет, бумажная ленточка с какого-то летнего праздника, тёплый ключ от «секретной» калитки в китайском квартале. Если предметы и умеют говорить, то только когда на них не смотришь.

Шторы пахнут пылью, которой уже слишком много лет, чтобы обижаться. На подоконнике — кружка, где высох чай «на пять минут», застывший как попытка жить рационально.

Я поднялся. Пол холодный, но терпимый — как правда, которую знаешь заранее. Пальцы сами нашли джемпер, телефон, кошелёк. Предсказуемость вещей успокаивает: они не задают вопросов, не обижаются и не требуют ответных реплик. Они просто лежат там, где ты их оставил. В отличие от людей.

На кухне пахло кофе, тостами и утренними новостями. Отец сидел, как всегда, ровно, будто его позвоночник с детства дрессировали держать планы на неделю. Мать разливала по чашкам, меняя ложку местами с ловкостью иллюзиониста. Телевизор бубнил, что мир снова не готов к миру. На столе — газета, сложенная пополам, чтобы не мешала разговорам. Ваза с яблоками: два зелёных, одно с внезапной вмятиной — как будто жизнь попыталась объяснить геометрию.

— Доброе, — сказал я, и утро согласилось кивком.

— Умывался? — мама поставила кружку. — Ты вчера поздно лёг.

— Поздно — это когда уже сегодня, — Луи влетел и присел на край стула, который немедленно взвизгнул. — А он лёг вчера. Разница принципиальная.

— Принципы — вещь полезная, — отец снял очки, протёр их салфеткой. — Пока они не мешают делу.

— А в чём сегодня дело? — я откусил тост, посмотрел, как пар выворачивается из горлышка белым бесформенным зверьком и исчезает у окна.

— В том, чтобы не позволять словам заглушать смысл, — отец вернул очки на место. — И держать форму.

— Супер, — сказал Луи. — Я сейчас держу форму стула, чтобы он не умер от стресса.

— И перестань есть стоя, — мама подвинула ему тарелку. — Еда не догоняет.

Луи сел. Стул вздохнул благодарно. Мы сделали вид, что ничего не слышали.

— Как там твой проект? — отец упёрся ладонями в стол, привычным движением, как будто делал планёрку с мирозданием. — Поддерживать темп важно. Но не сжигай себя. Усреднённый успех лучше вспышки.

— Прекрасный лозунг для стартапа, — пробормотал я. — «Усреднённый успех». Такое на футболку не напечатаешь.

— На футболках печатают глупости, — парировал он. — На футболках не живут.

Мать улыбнулась: ей нравились наши «умные перепалки». По-моему, это просто слова, которые притворяются тяжелее, чем есть. Иногда так легче не говорить о главном.

— Сегодня семинар по макро и встреча по проекту, — я закрыл тему. — Потом библиотека. Вернусь к пяти.

— И не спорь с преподавателем, — мама на автомате.

— Я и не спорю, — честно. — Я просто задаю неправильные вопросы.

— Это ещё хуже, — отец хмыкнул. — Неправильные вопросы запоминают.

— Вот! — Луи ткнул в меня вилкой. — Я же говорю: он притворяется невидимкой, но выходит плохо. Алан — как кондуктор в метро: всё видит, обо всём знает, но билеты не проверяет. А потом бац — и весь вагон на него смотрит.

— Неплохая метафора, — признал я. — Только я не в метро работаю.

— Ты работаешь в сфере «не высовывайся, но думай громко», — Луи жонглировал хлебной коркой. — Кстати! — Он наклонился ко мне. — Я нашёл одну штуку в подвале. Там, где велосипеды у соседей-динозавров. Покажу вечером. Ты офиге…

— Луи, без «офиге», — мягко, но так, что слово само отступило, сказала мама. — И перестань глотать окончания.

— Ладно, — послушно сказал он и тут же добавил шёпотом: — Но ты всё равно офиге… удивишься.

Я смотрел, как они двигаются вокруг меня, и думал о повторениях. Отец всегда ставит портфель на стул так, чтобы угол не свисал. Мать — убирает полоску «погода» из газеты. Луи каждое утро пытается сбежать раньше всех и каждый раз вспоминает, что забыл ключи, уже в ботинках. Я тоже повторяюсь: встаю раньше будильника, ухожу раньше звонка, отвечаю раньше, чем меня успевают спросить. Привычки — способ не разрушать день без причины.

— Алан, — мама положила ладонь мне на запястье. — Не худей глазами.

— Что?

— Глазами не худей, — повторила она. — Как ты на всё смотришь — будто из тебя кто-то лишнее вырезал, и ты даже рад.

— Это называется экономия, — вмешался отец, и мама бросила на него взгляд: «Не порть образное выражение».

— Я в порядке, — сказал я. — Просто утро.

— Просто утро — это когда хочется ещё и можно, — философски заметил Луи. — А у тебя — когда уже нельзя, но ты всё равно хочешь.

— Луи, — отец повернул к нему очки. — Ты либо гений, либо… Луи.

— Я — Луи, — он ухмыльнулся, схватил куртку и помчался к двери. Через две секунды вернулся за ключами. Ещё через одну — за телефоном. Ещё через половину — за рюкзаком. В каждом возвращении было чуть больше жизни, чем в уходе.

Остались мы втроём и телевизор, который уверял, что снаружи всё либо на грани, либо уже за ней. Я допил кофе, собрался в дорогу: телефон в левый карман, наушники в правый, блокнот к ноутбуку, кошелёк на место, где он всегда лежит. Вещи любят предсказуемость. Они теряются в хаосе не потому, что глупые, а потому что логичные.

— Не высовывайся, — сказал отец, уже открывая ноутбук — его работа начиналась раньше офиса.

— Думай головой, — добавила мама.

— И будь интересным! — крикнул с лестницы Луи, который, кажется, успел вернуться за шапкой и снова убежать.

— Это взаимоисключающие параграфы, — сказал я, открыл дверь и вышел в коридор, где пахло чужими жизнями.

---

Лифт застрял на «2» — по утрам он всегда выбирал сторону детей. Я пошёл пешком. На пролётах — маленькие выставки быта: самокат, «заберу завтра» (третья неделя), коробка с книгами, у которых окончился срок годности обещаний; висит чужая куртка, как забытая роль. Почтовые ящики поблёскивают латунью, на наклейках — древние фамилии, которые не съехали и не переименовались. Париж в них хранит архив: в одном ящике — три поколения писем и коммунальных счётов.

Двор плеснул в лицо сырым воздухом. Небо в колодце домов было низко, как крышка, которую кто-то держит ладонью. Капли цеплялись за бельевую верёвку, как ноты. У мусорной площадки мужчина тщетно убеждал свой зонт работать по инструкции, зонт слушал вполуха. Снизу тянуло хлебом — пекарня на углу включила печи. Если бы у счастья был запах, оно пахло бы так, пока ты ещё не успел вспомнить про цены.

Я дошёл до метро. Турникет пикнул — утвердительно, но недовольно. Охранник у экрана проверял сумки концами глаз: пластик важнее лиц — пластик постоянней. Объявления обещали бодрость от воды, ум от витаминов и смысл от подписки. Всё это стоило дешевле, чем время.

Вагон втянулся в станцию и распахнул рот. Я вошёл — как в чужое настроение. Напротив — мужчина в пальто цвета кофе спал беззастенчиво, как кот. Девочка в наушниках печатала что-то двумя большими пальцами, сопротивляясь закону трения. Пара спорила беззвучно — губы двигались, руки дирижировали оркестром, который слышали только они. Мир рядом жил параллельно. Ему было не до меня. Это успокаивает сильнее, чем музыка.

Поезд поехал. Плитка в туннеле заблестела, как мокрый рыбный бок. Табло на потолке мигало станциями и временем до них — время любит считать себя, когда его не просили. Кто-то держал букет в газете — странное утро для цветов. Пожилой мужчина ловил взглядом объявления о курсах программирования, как будто там был спрятан его пропущенный шанс. Я поймал своё отражение в тёмном стекле: взрослое лицо, если не знать меня. Глаза — «не худей», сказала мама. Смешно. Смешно и немного точно.

Станции бежали, словно опоздали. Люди входили, выходили, оставляли после себя кусочки запахов, фраз, придуманных биографий. Я мысленно прислонял к ним подписи: «Стефан, бухгалтер, учится играть на кларнете», «Марина, парикмахерша, снова поклялась не писать бывшему», «Безымянный студент, который выживает на кофе и скидках». Это глупая игра, но она помогает не замечать, как внутри растёт пустота от вопросов без адресата.

Университет принял привычно: двор, мокрые каштаны, следы подошв, которые ничьими не остаются. Фасад Сорбонны глядел сдержанно — ему не надо доказывать, что он Сорбонна. Дворик шумел пунктирно: кто-то смеялся громче нормы, кто-то спорил о методах, кто-то разглядывал себя в чёрном стекле двери, будто пытался вспомнить, каким хотел быть к двадцати.

Я пришёл раньше. Пустая аудитория пахла маркером и мелом. На кафедре — стопка распечаток, я подровнял её ладонью: чужой порядок успокаивает хуже, чем свой, но всё же успокаивает. Сел в третий ряд — привычная зона «видно, но не на первом плане». Стул скрипнул, вспомнив мой вес, и успокоился.

К девяти подтянулись остальные. Камий с неизменным стаканом — у него кофе как протез личности: если отобрать, он лишится способности говорить в полную силу. Лея смеётся на полтона громче нормы — чтобы точно попало. Она носит тетради с цветными закладками, как солдат ремни с патронами — аккуратно, наготове. Жюль тащится последним — он умный, но носит это как камень: аккуратно, по центру, чтобы не уронить.

— Моро, — Камий ткнул меня стаканом. — У тебя лицо «я уже решил всё уравнение, но никому не покажу».

— Уравнения решают себя, если на них не смотреть, — ответил я и сел у стены.

Камий довольно хмыкнул. Он принял это за шутку. Иногда проще позволить людям слышать то, что им удобно.

Профессор Депре вошёл пунктуально, как электричка: седой, прямой, с аккуратной тростью, которой не пользовался, но время от времени держал, будто уравновешивал ей мысль.

— ВВП — плохой посредник между реальностью и воображением, — начал он без прелюдий. — Но других-то у нас меньше, чем хотелось бы. Итак, кто готов поругаться с Кейнсом?

Руки поднялись неохотно. Я не поднял. Спорить — значит занимать позицию. Позиции замечают. Запомненных спрашивают чаще, чем им хочется.

— Мсье Моро, — голос Депре мягко ударил по фамилии. — Вас сегодня устроит роль наблюдателя?

Взгляды, как подсолнухи, повернулись ко мне. Это всегда немного жарко.

— Если коротко, — сказал я, — ВВП — телеграмма из прошлого, которую читают в настоящем, чтобы понять будущие ошибки. Он груб. Но фильтруемый. Вопрос не «что в графике», а «что осталось за кадром». Перестаньте верить ему на слово — начните задавать неправильные вопросы.

— Прекрасно, — кивнул Депре. — Запишите: «То, что не попало в отчёт, убивает точнее цифр». Неправильные вопросы — право исследователя. И его обязанность.

Лея поймала мой взгляд и улыбнулась. Я отвёл глаза. Не игра — рефлекс. Смотреть на солнце лучше через тень дерева.

Кто-то сзади прошептал «умник». Слово отскочило — я не коллекционирую чужие определения.

Семинар перетёк в обсуждение кейса: у кого что получается, кто где застрял. Меня просили «быстренько глянуть» две таблицы — «ты же быстро, у тебя получается быстро». Я глянул. Быстро. Если делать не своё — это дар. Если делать своё — это ловушка.

В коридоре после пары — жужжание, чьи-то рюкзаки бьют людей по бокам, как беспилотные идеи. Камий догнал:

— Ты опять сделал вид, что тебе всё равно, — сообщил он. — Но было слышно, что нет.

— Это твои проекционные навыки, — сказал я. — У тебя они как у кинопроектора.

— А у тебя — как у холодильника, — хмыкнул он. — Всегда тихо. Но если открыть — там горит свет.

— И продукты с датой, — добавил я. — Просроченные идеи я выбрасываю.

В столовой я взял суп и съедобный хлеб. Сел у окна. Снаружи двое спорили — жестикуляция, как у оркестровых дирижёров. Кто прав? Вопрос неинтересный. Интересно другое: зачем им быть правыми перед друг другом? Чтобы во что-то верить. Или чтобы не верить в что-то другое.

Лея села напротив, не спрашивая — значит, мы достаточно знакомы для молчаливых правил.

— Ты как будто не ешь, а считаешь ложки, — сказала она.

— Счёт — мой способ дружить с реальностью, — ответил я. — У каждого своё.

— Звучит… одиноко.

— Числам всё равно, — пожал плечами я. — От этого спокойнее.

Она чуть прикусила губу: то ли обиделась, то ли перевела в шутку.

Я подумал: хорошая. Умная. Живая.

И понял: не то. Не потому, что с ней что-то не так. Потому что я — не там.

— Слышала, — Лея повела вилкой, как антенной, — на следующей неделе приезжает кто-то из «обменников». Говорят, у нас на курсе тоже кто-то будет добавлен. Фамилия какая-то… — Она щёлкнула пальцами в воздухе. — Французская, ясное дело. Мы же в Париже.

— Сенсация, — сказал я. — Француз в Париже.

— Ты циничный сегодня, — Лея улыбнулась. — Это к дождю.

— Или к его отсутствию, — поправил я.

Мы доели. Камий махнул издалека: «встреча по проекту через десять». Я кивнул. Он изображал менеджера своей судьбы. Это мило, когда человек верит, что судьба — его подчинённая.

Библиотека пахла пылью и тряпками, которыми пыль стирают. Тишина висела ровно, как плакат, приклеенный на два скотча: чуть дёрни — и слетит. Я открыл ноутбук, таблицу дедлайнов, списки задач. Таблички — территория, где мир не кусается. Если всё расписано, шансов на внезапность меньше. Внезапности я не люблю. Хотя… иногда они полезны. Они напоминают, что ты не бог. И что бог — тоже не бог.

Телефон вибрировал — один короткий толчок.

Луи: «Ты дома будешь?»

Я: «После пяти.»

Луи: «Ок. Нашёл штуку. ПРИХОДИ и не спрашивай.»

Я: «Ты меня знаешь.»

Луи: «Слишком хорошо. Поэтому — не спрашивай.»

Я усмехнулся. У Луи капитальные буквы — способ не дать миру стать глухим.

Встреча по проекту была похожа на извинение: мы собирались, чтобы признать, что пока сделали меньше, чем собирались. Я раздал «кто что делает» тоном, который не обижает — наработанный в семье, где все считают себя правыми. Получилось. Депре бы одобрил — не за результат, а за способ. Иногда это важнее.

К четырём дождь усилился. Париж сверху казался одним большим чайником, который кто-то забыл снять. Тротуары блестели, как лаковые страницы, люди плыли вдоль фасадов, держась под аркадами. Я задержался у ворот и посмотрел: капли падают под одинаковым углом, но каждая — отдельно. Странная справедливость природы.

---

Дома было теплее. Отец пришёл первым, портфель занял привычный стул — угол не свисал. Мама мешала суп, зная, что человечеству не хватает именно супа. Телевизор шептал статистикой. Луи высунулся из своей комнаты:

— Пришёл? Не разувайся! Смотри сюда!

Он выволок в коридор длинный свёрток серой ткани, перевязанный бельевой верёвкой. Развязал. Внутри лежала деревянная палка: ровная, гладкая временем, на торце — тонкая трещина, как морщинка. На одном конце — намёк на рукоять, на другом — тёмное пятно, похожее на карту маленькой страны.

— Это… — начал я и осёкся. Лёгкий нерв дёрнулся в затылке.

— Почти раритет, — гордо. — Нашёл в том подвале, где велосипеды у стариков. Тут ещё была коробка с чьими-то журналами, но я решил не брать — вдруг вернутся призраки.

Я провёл пальцем по дереву. На коже осталась невидимая пыль. Кожа запомнила форму. Мозг — тоже.

«Не сейчас», — сказал я себе. — «Не раскручивай».

И не раскрутил.

— С этим дома не размахивай, — сказал отец из кухни, не оборачиваясь. — И возле стёкол не ходи.

— А возле Алана можно? — мгновенно подхватил Луи.

— Возле Алана вообще всё можно, — мать усмехнулась. — Он у нас бронированный.

— Я не щит, — сказал я.

— Ты — система стабилизации, — подмигнул Луи.

Мы ели. Суп был проще, чем новости. Отец рассказывал про коллегу, который ушёл из компании, потому что «хотел, чтобы было честно». Мы дружно пожали плечами: честность — роскошь дороже времени.

— Алан, — начал отец, — я знаю, ты любишь оставаться в тени. Просто помни: иногда свет — не прожектор, а окно. Не всякий, кто заметен, умирает.

— Не всякий, — согласился я. — Но многие рискуют зря.

— Ты всё равно будешь делать по-своему, — вздохнула мама почти с нежностью. — Только, пожалуйста, не худей глазами.

— Он не худеет, — вмешался Луи. — Он экономит. Экономист, логично же.

— Экономия — это хорошо, — сказал отец. — Пока это не экономия на себе.

— Вот сейчас было похоже на цитату из дешёвого мотивационного видео, — Луи сделал серьёзное лицо. — Но мне понравилось.

— Ешь, — мама потрепала его по голове. — И не обесценивай ужин.

После ужина я убрался в комнату и достал ту самую тетрадь — «Eco 1». В начале — лекции и формулы, дальше — россыпь случайного: кинобилет, бумажный браслет, визитка пекарни, где сахар пах свежей мукой, и тонкая ленточка с надписью «14 juillet». Пальцы помнят узел, который я завязывал когда-то быстрее всех. Возможно, вру себе. Возможно, это был миф, который я построил из того, что удобнее помнить.

Телефон мигнул:

Камий: «Завтра в восемь у Депре. Говорят, будет кейс. Приготовь свои неправильные вопросы».

Я: «Они всегда при мне».

Палец уже хотел дописать шутку, но я стёр. Пускай останется ровно. Ровность — это тоже выбор.

Я поставил тетрадь на место, отодвинул шторы. Двор погас наполовину: несколько окон светились, как островки упрямства. Где-то глухо хлопнула дверь — звук, который слышит только дом. Капли на подоконнике выстроились в неровную линию, как маленький парад.

Иногда в такие вечера кажется, что ты — пунктуация чужих жизней: то запятая, то тире, то вовсе невидимая пауза.

— Алан, — Луи осторожно постучал, как будто мы в каком-то фильме с хорошими манерами. — Можно?

— Заходи.

Он вошёл, держа свою «находку» как реквизит для фокуса.

— Слушай, — шепнул заговорщицки. — А если это… — Он замялся, подбирая слово. — Если это что-то настоящее?

— Всё настоящее до тех пор, пока ты в это веришь, — сказал я. — И пока не попробуешь разбить об реальность.

— Мудро, — Луи прищурился. — И совершенно непригодно для практики.

— В этом и суть мудрых фраз.

— Можно я оставлю это у тебя? — Он погладил дерево так, будто просил разрешения. — У меня мама заберёт. Она подумает, что я буду бить этим по батареям.

— Ты же будешь, — отметил я.

— Нечестно, — притворно обиделся он. — Так, значит, «да»?

— Да. Но не размахивай. И не вешай над кроватью — упадёт, будешь помнить меня недобрым словом.

— Я всегда помню тебя добрым, — сказал он и вдруг стал серьёзным. — Ты же понимаешь, да? Что если бы я был не Луи… ну, я бы хотел, чтобы у меня был такой брат.

— Иди отсюда, — я усмехнулся. — Пока не расплакались оба.

— Я культурный, — он вытер нос рукавом. — Почти.

Дверь за ним закрылась. Я поставил палку к стене: она стояла устойчиво, как будто знала, куда её поставят. Пахла чуть-чуть — не деревом даже, а временем, которое полежало в темноте и не обиделось.

Я лёг. Потолок квартиры — как ещё одна страница без текста. В соседней комнате Луи что-то уронил и зашипел. Мать щёлкнула пультом. Отец закрыл ноутбук. Мир сделал вид, что стал тише. На самом деле — нет. Он просто заменил один шум другим.

Я подумал о грозах. Они не спрашивают, готовы ли мы. Идут, потому что могут.

Иногда их слышно заранее: за пару часов до — воздух становится тяжелее, слова — короче, мысли — дольше.

Иногда — нет: смотришь в окно, и внезапно весь горизонт — вода.

Я закрыл глаза с ощущением, что завтра будет как сегодня.

С небольшой поправкой.

На воздух.

И на то