Мотылёк

Глава первая. Единение

Дедушка Степан выглядел моложе своих семидесяти семи лет. Среднего роста, худощавый, прямой, как струна. Короткие седые волосы разделены с левой стороны пробором. Лицо приятное, умное, без глубоких морщин. Подбородок тщательно выбрит. Глаза смотрят внимательно, оценивающе. Худые ладони сведены за спиной – жест терпеливого ожидания.

На старике были широкие – не по размеру – брюки коричневатого оттенка и белая сорочка, поверх которой небрежно накинута видавшая виды чёрная жилетка без пуговиц. На ногах старые, но не утратившие лоска лакированные туфли. Странный выбор для дачного отдыха, но кто ж с ним спорить будет?..

Степан внимательно наблюдал, как на участок через открытые железные ворота въезжает мощный золотистый «Ленд Ровер». Стоило машине остановиться, как тут же задняя дверь распахнулась и наружу выскочил десятилетний внук Степана – Витя. Шустрый, подвижный мальчуган в надетой задом наперёд кепке и с красным рюкзаком за спиной.

– Дедушка! – огласил радостный голос мальчика округу.

Степан легко, без видимых усилий оторвал внука от земли, сухо чмокнул в щёку, позволил себя обнять. Мальца он всегда берёг и ценил, возлагая на него одному ему ведомые надежды. Из умолкшей машины меж тем выбрался сын Степана, Максим, и его жена Лида. Максим одарил отца хмурым взглядом и, ничего не сказав, пошёл закрывать ворота. Лида приблизилась к старику и ласково сняла с него довольного Витю.

– Здравствуйте, – пролепетала едва слышно. – Как вы тут?

– Нормально, – сухо ответил дед Степан. – Как доехали?

– Ой, всё хорошо, спасибо. – Она выпустила из рук вырывавшегося Витю, и тот помчался в дом обживаться. Семья приехала к деду на неделю, умудрившись согласовать отпуска. – Мы в магазинчик по пути заглянули, накупили всего. Устроим посиделки на кухне. Вы же не против?

Дед Степан благосклонно кивнул и полуобернулся к дому, намекая, что хочет перекинуться несколькими словами с сыном. Лида немножко нервно посмотрела на мужа, а затем поспешила в дом за ребёнком. Своего свёкра она всегда побаивалась, хотя и не понимала почему: он никогда не повышал на неё голос.

– Ну что смотришь ужом? – поинтересовался Степан, когда Максим поравнялся с ним. Вместе они пошли по тропинке вслед за остальными. Оба худощавые, спокойные, немного мрачноватые. Максим был выше отца на голову, но всё равно почему-то казался человеком более низкого ранга. Всю свою жизнь ему приходилось гоняться за тенью отца.

– Я не хотел сюда ехать, – хмуро признался сын. – И чего тебе ударило в голову: дача-дача! Съездили бы лучше на юг, на море, отдохнули бы хоть по-человечески. Так нет, теперь придётся на грядках горбатиться!

– Не ворчи, старый дед, – усмехнулся дед Степан. – Тебе полезно вспомнить, что такое настоящая работа. Ага, не смотри так. Это тебе не бумажки в офисе перекладывать. Труд укрепляет дух и тело. Настоящий труд.

Максим только фыркнул и ничего не ответил.

Двухэтажный дом встретил их запахами протопленной печки, неструганных досок и пыльного хлама. На веранде под широким круглым столом лежал пёс по кличке Аякс. Белая швейцарская овчарка. Положив голову на скрещенные передние лапы, он внимательно рассматривал гостей, не особо радуясь их прибытию. Обладая спокойным, но гордым нравом, он подпускал к себе только хозяина, негромко порыкивая на остальных.

Витька, попытавшийся сунуться к псу, был вознаграждён только недовольным ворчанием собаки и едва успел отдёрнуть руку от злобно клацнувших зубов. Аякс не собирался его кусать – просто пугал. Парнишка оказался понятливым и больше под стол не лез.

– Устраивайтесь, дети, – потеплевшим голосом сказал дед Степан. – Обживайтесь. Если что-то нужно, зовите, помогу. Еда у нас есть, с фронтом работ ознакомлю.

Ему ответил нестройный хор заверений, что всё в порядке, они и сами управятся. Старик лишь покивал, улыбаясь, а затем бросил мимолётный взгляд в окно.

– Хорошее лето, – тихо решил он, ни к кому не обращаясь. – Правильное лето.

***

Вите было скучно. Пока мама пропалывала грядки, а папа косил траву вдоль дорожки, ведущей от дома к воротам, он облазил весь дом, повертел в руках все игрушки, изучил пыльные корешки книг в шкафу, снова попытался сунуться к Аяксу и снова потерпел неудачу. И только тогда увидел деда Степана, который упоённо устроился в лёгком тростниковом креслице под сенью большой, бесплодной яблони. Выбежав из дома, мальчик приблизился к деду. Кресло стояло на земле, лишённой травы, и немного в стороне можно было видеть, как в мелких трещинках возятся муравьи. Рассеянный солнечный свет перекатывался меж ветвей и листьев словно вода между пальцами. Над недалёкой кромкой леса поднимался голубой простор неба.

Дедушка, не замечая вставшего рядом внука, наполнил тёмную пенковую трубку табаком, чиркнул спичкой, начал раскуривать. Запыхтел, выпуская из уголка рта облачка густого серого дыма. С удовольствием затянулся, выпуская уже полновесную дымную струю.

Вите было любопытно, чем пахнет настоящий табачный дым. Мама курила сигареты с шоколадным ароматом, который мальчику нравился. Папа предпочитал сигареты посерьёзней, но и к их запаху паренёк привык. А вот дым из трубки…

Дым из трубки оказался терпким, грубым, и Витя невольно кашлянул, разгоняя дым перед собой ладошкой. Этот дым ему не понравился. Дед Степан только усмехнулся уголком рта, так и не повернувшись к внуку. Мальчик уже собирался уйти, но вдруг понял, что не может оторвать взгляд от небесной синевы. Странное необъяснимое спокойствие вдруг овладело им, заставляя пронзать взглядом даль в желании узреть то, что скрывается за ней.

Он словно бы впал в медитативный транс. Не ясно, был ли тому причиной резкий незнакомый запах табака или же просто этому способствовало душевное состояние неудовлетворённого поиска, но вскоре Витя забыл обо всём, и время перестало для него существовать.

Перед его взглядом расступилось небо, и медленно чернеющий свод усеяли звёзды. Они росли, приближаясь, вызывая трепет и восхищение своей огромностью и своим разнообразием. Одни сияли ярко, другие мерцали, будто переговариваясь друг с другом. И словно в кино Витя увидел перед своим внутренним взором незнакомые, неизведанные миры.

Бурлящие потоки лавы, заменявшие океаны, клокотали под пеленой нерассеивающегося ядовитого тумана.

Каменистые равнины, где внутри каждой скалы, каждого большого камня горел голубоватым светом огонёк слабого разума.

Плотные, видимые, осязаемые потоки воздушных течений, скользивших над туманной бездной, у которой не было поверхности, а сам воздух далеко внизу постепенно перетекал в огненный центр мира.

Витю не покидало ощущение, что он был во всех этих мирах. Видел их сам. Путешествовал по ним в поисках неведомой цели. Но подспудно он ощущал, что не сам летит сквозь пространство всевидящим взором, а словно некая невидимая рука ведёт его, указывает путь, открывает неведомое и скрытое.

***

Неутолимый голод заставляет гусеницу посвящать всю себя поглощению. Неустанно жевать всё, до чего дотянется деформированный от непрестанного движения рот. Есть, жрать, впитывать в себя без меры, сверх возможного, наплевав на чувство заполненности и перенасыщения.

Голод сводит с ума и заставляет, безжалостно заставляет есть дальше. Пока где-то внутри не сломается нечто, что заставит измождённое и изуродованное тело начать преображать поглощённую пищу в энергию.

Энергию новой жизни.

***

– Витенька! Обедать! – зовёт мама из дома, и мальчик выпадает из транса. С удивлением оглядывается по сторонам. Движения его замедленны, словно тело, бывшее мгновенье назад невесомым, вдруг наполнилось грузом повседневности. Воздух плотный как вода. Звуки кажутся приглушёнными. Но всё возвращается в норму, стоит только столкнуться со взглядом деда Степана.

Старик смотрит пристально, жадно, будто заглядывает в самую душу. А в его серых глазах отражаются мерцающие огни далёких звёзд.

– Беги, – едва слышно прошептал дед Степан. – Мама зовёт.

И эти слова, будто приказ, которому невозможно не повиноваться, оборвал последние нити наваждения. Витя сорвался с места и устремился в дом, так до конца и не осознав, было ли виденное сном или же всё происходило на самом деле.

Интерлюдия первая. Борьба

Я ощущаю себя мотыльком в стеклянной банке. Я могу видеть мир, могу обозревать горизонты и мечтать о достижении новых высот. Но стоит только двинуться в выбранном направлении, как я ощущаю противодействие.

Невидимая стена, о которую бьёшься лбом, но не можешь пробить.

Смертельная ловушка, вырваться из которой можно лишь по неосторожности ТОГО, кто меня в эту ловушку заключил.

Эта невидимая стена, о природе которой мне неизвестно ничего, является для меня олицетворением беспощадной Судьбы. Не знаю, про прихоти ли рока или по таинственным законам вселенной, но Судьба не пускает меня дальше, к моим мечтам, к заслуженному будущему, холодной рукой закрывая прямо передо мной заветные двери. Я не понимаю, почему это происходит. У Судьбы бессмысленно что-либо просить. Её нельзя разжалобить.

От неё можно только бежать. Или бороться с ней, даже зная, что проиграешь.

Но я всё равно предпочитаю борьбу.

Глава вторая. Сдержанность

Степан просидел в кресле под яблоней до самого вечера. Лишь когда начало смеркаться, он медленно поднялся и поплёлся в дом, механически перебирая затёкшими конечностями. Вся семья уже собралась за столом на веранде. Даже пёс, набегавшись, улёгся на любимом месте, перестав обращать внимание на гостей. Витька уплетал с тарелки варёную картошку. Лида попивала кофе, с задумчивым видом глядя в окно. Максим хмуро возился с керосиновой лампой. Увидев отца, он состроил недовольную гримасу.

– И давно у тебя света нет? Всё же уплочено было! И свет, и интернет… Где это всё?

Степан рассеянно обвёл семью взглядом, затем нахмурился, закрыл глаза и с силой потёр высокий лоб тонкими холодными пальцами. Неожиданно электрическая лампочка над головой вспыхнула ослепительно ярко. Включился в соседней комнате телевизор. Вздрогнул старенький холодильник.

– Вот и свет дали, – открывая глаза, с лёгкой улыбкой проговорил старик и, больше ни на кого не глядя, направился наверх по лестнице в свою спальню.

– Чертовщина, – зло буркнул Максим, отодвигая от себя бесполезную лампу.

***

Витя очень долго не мог заснуть. Его пугал большой паук, устроившийся в самом центре паутины в верхнем углу комнаты прямо над кроватью. Большой такой паук. С длинными мохнатыми лапками в чёрно-коричневую полоску. Как-то в одной энциклопедии мальчик вычитал, что пауки для движения конечностями используют не мышцы, а изменение кровяного давления. Отвратительные, неестественные, ужасные создания!

Мальчик боялся их до жути, и хоть понимал, что паук наверху совершенно для него безвреден, но ничего не мог поделать со своим страхом. Он попытался попросить родителей, чтобы те убили паука, но папа уже спал, а мама строго погрозила сыну пальцем, сказав, что пауков убивать ни в коем случае нельзя. Витя придерживался противоположного мнения, решив, что обязательно прикончит восьминогую тварь, мешающую ему спать. Он даже вооружился шваброй, но смелости нанести удар по подлому пауку у него так и не хватило. Пришлось лечь спать, оставив на прикроватной тумбочке включённую лампу.

Через какое-то время мальчик понял, что с включённым светом заснуть не сможет и, пересилив себя, щёлкнул выключателем.

Довольно скоро его глаза привыкли к темноте, и он смог разглядеть под потолком крошечный силуэт ненавистной твари. Лунный свет проникал в комнату сквозь незанавешенное окно. Где-то в стороне пискляво звенел комар. Мальчик и паук неподвижно застыли в двух противоположных плоскостях, наблюдая друг за другом и ощущая взаимную вражду.

В какой-то момент Витя всё-таки задремал. Он пребывал в плывущем, подвешенном состоянии, пока его не отвлекло некое движение со стороны двери. В проёме показалась худощавая фигура деда Степана. Старик бесшумно скользнул по гладким половицам, дрожащим приведением приблизился к кровати и вперил во внука тяжёлый взгляд.

«Почему не спишь?» – раздался в голове мальчика голос деда.

«Паук», – указал взглядом под потолок мальчуган.

Степан глянул вверх, недобро оскалился и потянулся рукой к паутине. Рука его вдруг стала с тихим похрустыванием удлиняться, и Витя, испугавшись ещё сильнее, натянул одеяло до самых глаз. Мальчик видел, как цепкие пальцы деда сомкнулись на хрупком тельце паука и вырвали его из паутины. Затем рука старика сократилась до нормального размера.

Степан развернулся и двинулся прочь, глядя на то, как бьётся на ладони, пытаясь вырваться, пойманный паук. Витя проводил его немигающим испуганным взглядом. Ему показалось, что прямо перед тем, как выйти, дед Степан поднял руку и бросил паука себе в рот. Бесшумно задвигались челюсти.

«Спи», – раздался в голове приказ старика, и мальчик моментально провалился в глубокий сон. А поутру он так и не смог понять, приснилось ли ему то, что он увидел этой ночью, или же всё произошло наяву. Одно он мог знать точно: в паутине, раскинувшейся в верхнем углу комнаты, больше не было паука.

***

Максим увёл выгуливать Аякса на поводке. Лида возилась на кухне. Промаявшись всё утро, маленький Витя решил снова составить компанию деду, который опять уютно устроился в плетёном кресле под яблоней.

Степан, как и вчера, не глядя раскуривал трубку, думая о чём-то своём. Подошедшего внука он как будто заметил не сразу, поглощённый размышлениями.

– Как спалось? – спустя какое-то время спросил он у мальчика.

– Так себе, – честно ответил Витя. Вспомнив о событиях ночи, ему сделалось неуютно, и он уже решил уйти в дом, как вдруг голос деда остановил его.

– Погоди, – велел старик, и его приказу совершенно невозможно было противиться. – Постой немного рядом. Смотри, какое сегодня красивое небо…

Витя посмотрел. Сегодня по небу ползли рваные белые облачка, похожие на вату. Их было много, как кочек на болоте. Солнечный свет окрашивал их бока в ярко-золотистый цвет, оставляя основания тёмными.

И вновь, как и вчера, реальность поплыла перед глазами мальчика. Он думал, что снова увидит чудесные далёкие миры, но перед его внутренним взором проносились лишь картины неба.

Небо бывает разным, но почти всегда оно прекрасно, даже когда злится. Вот оно бесшумно клокочет, заставляя облака вздыматься подобно гигантской волне. А вот уже окрасилось сотнями оттенков, расслоившись в многоуровневую неповторимую конструкцию, играющую с солнечным светом.

И не сразу мальчик заметил, что на фоне величественных преображений неба он видит некое движение. Вместе со сценами играющейся высоты сменялись сцены и вполне приземлённые. Сфокусировавшись, Витя понял, что это сцены смерти. Чужими глазами он смотрел на то, как бессчётное количество самых разнообразных форм жизни умирали одно за другим, обесцвечиваясь, каменея, пронизываясь холодом.

Ни одно из этих существ не было знакомо Вите ни обликом, ни сутью. Но всякий раз, когда на влажную землю падало какое-нибудь странное вытянутое чёрное тело с толстым мясистым хвостом, тощими задними лапами и круглой головой, растущей прямо из туловища, у мальчика болезненно сжималось сердце, будто в этот миг он прощался с чем-то невыразимо знакомым, близким, понятным и родным. Предсмертная судорога неведомого существа отражалась болью в душе человека.

И величественный купол небес, многоцветным собором осенявший очередное место смерти, теперь казался отвратительным и лицемерным, а радостная палитра легкомысленных красок становилась кощунственной и лживой.

***

Насытившись, гусеница начинает готовить себя к погребению заживо. Она добровольно отрекается от всего, что знает, что видела и слышала. От всего, чему была свидетельницей. Она начинает ткать себе плотный саван, замуровывая себя в нём и отгораживаясь тем самым от всей остальной вселенной.

Её не заботит, что будет с ней дальше и насколько удачно пройдёт дальнейшая трансформация. Её могут съесть. Могут раздавить. В конце концов, она может просто задохнуться, допустив ошибку ещё на стадии пеленания.

Но в одно она верит твёрдо – и на этом держится её мир: она обязана сделать следующий шаг, уничтожив свою сущность и переплавив своё тело в огне метаморфозы, чтобы достигнуть новых, невиданных ранее высот. Только это имеет смысл. И ничто другое.

***

– Э-э-э!

Резкий, грубый голос донёсся со стороны ворот, выводя Витю из оцепенения. Мальчик потряс головой, пытаясь прийти в себя, а затем постарался высмотреть того, кто кричал. Над забором виднелись две кудрявые чёрные головы, с алчным интересом осматривавшие пространство участка. Цыгане.

– Э, хозяин! – громко крикнул один из них, уцепившись руками в железную кромку и наполовину приподнявшись над забором. – Работники нужны?

Витя испугался и обернулся к деду, ожидая увидеть его реакцию. Старик медленно и величаво повернул голову, и это движение было достойно египетского фараона: худощавого и всевластного сына бога. В глазах Степана горели, подрагивая, кроваво-красные огни.

– ПРОЧЬ! – прозвенел в воздухе громовой приказ, звонкой волной разлетевшийся в пространстве, и непрошеные гости, побледнев от ужаса, бросились бежать, не разбирая дороги.

Витя от испуга упал на землю, ощущая, как предательски дрожат коленки. Однако прошёл миг, и ощущение опасности бесследно исчезло. Схлынуло ощущение нереальности происходящего, и на мальчика взглянули насмешливо-добрые глаза старика.

– Ну чего расселся? – дружелюбно спросил дед Степан. – Вставай-ка быстрей, пока муравьи за попу не покусали!

И Витя тут же вскочил с места, торопливо отряхиваясь.

– Я домой… пойду, – неуверенно сообщил он, и, дождавшись дедушкиного кивка, растерянный и дезориентированный направился в сторону дома.

Интерлюдия вторая. Порядок

Есть те, кто верит, что все мы были кем-то созданы, и таких очень много. Я не знаю, правы ли они или ошибаются, да и не всё ли равно, если уж мы ничего не можем изменить? Но даже если действительно есть некий божественный создатель, сотворивший ВСЕХ нас, то с какой стати ему следить за нами, вмешиваться в нашу жизнь, направлять на путь или заслонять дорогу?

Архитектор проектирует здание, но он не обязан в нём жить и работать. Это здание может занять крупная фирма, где власть в своих руках будет держать строгий директор. Стоит ли рядовому сотруднику этой фирмы, получившему взыскание от шефа, обвинять в своих бедах архитектора?..

Творец, словно толстый, переполненный важностью генерал, не будет осуществлять надзор над каждым своим подчинённым – для этого найдутся другие служащие. И кто сказал, что эти другие будут к нам добры? Какая невидимая воля довлеет над каждым из нас? Кому повезёт быть обласканным Небом, а кто станет жертвой несправедливости?

Я хочу посмотреть на тех, кто вяжет узлы из моей нити судьбы. Я хочу бросить им вызов. Я не намерен больше терпеть никакого контроля над собой. Пусть почувствуют себя в моей шкуре. Пусть опустятся на самое дно – не по своей, а по моей воле. Пусть молят о спасении и тщетно ищут выход из ловушки, в которой кончается воздух времени.

Пусть ощутят всё то, что чувствует запертый в банке маленький мотылёк, мечтающий о небе.

Глава третья. Вознаграждение

Вечером, заставив папу отвлечься от ноутбука, Витя расспросил его о дедушке. Сперва Максим ворчал, не желая ничего рассказывать. Но потом поведал кое-что.

Дедушка Степан, оказывается, был человеком незаурядного ума. Школу и институт закончил экстерном и уже в пятнадцать поступил работать инженером на одно оборонное предприятие. В двадцать он уже возглавлял свою бригаду. В двадцать пять ему подчинялось целое конструкторское бюро с прилегающим заводом. В тридцать ему доверили управление всей промышленностью района. На этом, правда, карьерный рост кончился, однако, похоже, что дедушка и сам не стремился лезть выше, вполне довольный занятой нишей.

Уже после сорока он встретил маму Максима – Витину бабушку. За маленьким Максимом присматривала в основном мама. От неё же ему доставалась родительская любовь. Отец же хоть и поддерживал сына во всём, но оставался с ним строг и холоден, так что даже сейчас между Максимом и Степаном сохранились напряжённые отношения.

Своей бабушки Витя не помнил, хотя и слышал о том, что она была очень доброй. По словам папы, она пыталась как-то повлиять на дедушку. Изменить его. Почему-то папа употребил слово «спасти», хотя от чего спасти, так и не объяснил.

Надо всем этим Витя усиленно думал, когда ложился спать в отведённой ему отдельной комнате.

Страшный полосатый паук так и не вернулся в свою паутину.

***

На третий день мальчик уже без колебаний целеустремленно направился к дедушкиному креслу. Старик сидел, озабоченно вертя в руках пустую трубку, и о чём-то усиленно размышлял. Взгляд из-под полуприкрытых век остановился на недалёкой лесной кромке, маячившей из-за забора. Над горизонтом поднималась массивная, налитая темнотой туча.

– Сегодня ты опять покажешь мне странные видения? – прямо спросил старика мальчик.

– Ты о чём? – не отрываясь от размышлений, спросил дедушка.

– О видениях иных миров, – всё также уверенно проговорил Витя.

Старик хмыкнул.

– Ну и фантазёр же ты, Виктор.

Только он звал мальца Виктором. Папа звал его Витькой. Мама Витенькой. И лишь дедушка называл полным именем.

«Наши сознания почти настроились на одну волну, – прозвучал в голове паренька голос деда. – Ты увидишь то, что видел я. Я увижу то, что видел ты».

Степан наконец-то взглянул на внука, и в его глазах заплясали огоньки далёких звёзд. Реальность поплыла, снова сделалась зыбкой, дрожащей, вязкой. Подобно тому, как мясо обмякает, лишившись поддержки скелета, так и реальность утратила свою стройность, лишившись поддержки времени.

Картины из прошлого заполонили сознание мальчика. Звёзды повели перед ним свой величественный хоровод. Миры сменяли друг друга во вспышках света. До тех пор, пока не приблизился из туманной дали один-единственный, но знакомый и родной мир. Земля.

Взгляд сосредоточился на окружающем пространстве. Куб. Большой стеклянный куб, стоявший посреди обширного помещения, заполненного электроникой и химическими приборами. В самом кубе на стерильном полу лежало тело существа: бесцветные полотнища крыльев, обильно усеянных крупной серой пылью, мертвецки распластались по полу; тонкое тельце иссушено, из ран вытекает вязкая жидкость. На вытянутой плоской голове существа хорошо различимы жёлтые полукруглые челюсти, спазматически сжатые в последнем предсмертном усилии.

«Когда-то нас было двое».

За стеклом стоят люди в белых халатах. Молчаливо смотрят, наблюдают, ждут. Затем разворачиваются и все вместе направляются к дверям лифта. Вежливо раскланиваются, пропуская друг друга в кабинку. Последний из них, высокий черноволосый мужчина с тяжёлой челюстью и маленькими глазами, вдруг оборачивается и шепчет, глядя на то, что стало пленником куба:

– Бессмертие.

Видение обрывается новой чередой сменяющихся картин. Лица. Сотни и тысячи человеческих лиц. Старых и молодых. Испуганных и счастливых.

Калейдоскоп картин на краткое мгновение замирает, чтобы показать человека в тёмных одеждах. В глазах его стоят слёзы. Он смотрит, казалось, прямо Вите в душу. И направляет на него ружьё.

– Ты выглядишь как Йохан, – говорит он на незнакомом языке, но мальчик всё равно понимает его. – Но ты не Йохан…

Вновь череда сцен, сменявшихся быстрее, чем можно было осознать увиденное. И почти сразу новая остановка. И знакомое лицо. Тот самый человек с тяжёлой челюстью и маленькими глазами, мечтавший о бессмертии. Он нагнал свою жертву. Нашёл, отыскал, выследил. Поймал в ловушку того, кто выглядел человеком – учёным, работавшим в той самой стерильной лаборатории. Поддавшимся на потусторонний взгляд. И потерявший своё естество. Не следовало тому учёному приближаться к кубу: ведь пленнику куба не обязательно было ломиться сквозь невидимую преграду. Достаточно было лишь проникнуть в чужое сознание, пока этого никто не видел.

Слишком поздно пришло понимание. Слишком долго длилась охота. Но всё-таки человек, жаждущий приобщиться к секретам вечной жизни, загнал беглеца в угол.

Охотник на мотыльков.

Плотная пелена дождя очерчивала его силуэт.

– Больше некуда бежать, – слышится его безумный шёпот.

Яркая вспышка молнии ослепляет обоих участников сцены, и слышится дикий крик боли охотника. Молния выжигает его снаружи и изнутри.

– Всё! – вдруг услышал Витя голос дедушки. – Время настало!

***

Оболочка, бывшая лишь спрессованным из нитей коконом, напиталась соками, обросла прожилками, обрела здоровый глянец. Стала упругой и сочной, как капустный лист. С влажным похрустыванием она прогибалась, когда под её толщей начинало двигаться преобразованное тело.

Съев и переработав само себя, это тело обрело новые формы и новые способности. Сила, скорость и ум возросли многократно. Существу не терпится вырваться на свободу, чтобы опробовать новые возможности. Каждая клеточка восторженно кричала о новом.

Треснула плёнка. Потекли из трещины питательные соки. Сгорбившись, существо продавило стенки своей временной темницы, распрямляя тонкие, пока ещё бескровные крылья.

Выше и выше поднимаются крылья. Толчками, натужно, непривычно. Орудие полёта. Ключ к небесам. Солнце отражается на чешуйчатых гранях, рождая прекрасную игру немеркнущих цветов и оттенков. Словно пудрой покрытые крылья делают первые пробные взмахи. Красочный узор без грамма пигмента призывно сияет, возвещая о рождении новой формы жизни.

Мотылёк, оторвавшись от омертвевшей оболочки кокона, взлетел навстречу звёздам.

***

Витя отшатнулся, когда прямо из глаз дедушки ударили два мощных луча света. Из спазматически раскрывшегося рта на недоступной человеческому слуху сводящей с ума высоте вырвался вой, ощутимый кожей. Ощущение, будто по поверхности мозга, плавающей в океане подсознания, прошлись резкие волны, вздыбившиеся, как шерсть разъярённых кошек.

И слышался на интуитивном уровне громыхающий на всю вселенную треск лопающейся оболочки. Свет, бивший из глаз старика, становился всё ярче, затмевая свет солнца. Небо почернело, являя в свидетели сонмы звёзд. Мир застыл в ожидании явления новой, преобразившейся жизни.

Вите захотелось бежать, но парализующий ужас сковал его тело. Волны его сознания слились с такими же волнами деда, и между двумя телами словно бы перекинулся невидимый, но очень прочный мост. И по этому мосту в сторону мальчика скользнуло нечто немыслимое, небывалое, древнее и могущественное, видевшее тысячи миров и прожившее тысячи жизней. Мудрое, властное и безжалостное.

Сознание мальчика стало неплохой пищей для этого существа. Знания впитывались в бесконечно широкий слой мышления. Функции мозга одна за другой брались под беспрекословный контроль. И от того, кто когда-то был мальчиком Витей, осталась лишь внешняя форма, хранящая в себе зреющую до следующей метаморфозы бессмертную и древнюю сущность.

***

Виктор обнаружил себя лежащим на земле возле дедушкиного кресла. Двумя слабыми рывками заставил себя сесть. Огляделся. Затем медленно, ещё не до конца осознав свои силы, поднялся на ноги, привыкая к новому уровню зрения. Склонился над телом деда и на всякий случай убедился, что пульс отсутствует. Подумав, забрал из безвольных старых рук курительную трубку и спрятал её в карман.

Затем, делая всё более твёрдые и уверенные шаги, направился к дому, где сидели за столом ничего не замечавшие родители. Их примитивного зрения было недостаточно, чтобы заметить произошедшую перед домом сцену.

– Мама. Папа. – Голос мальчика ещё не окреп, но лицо выражало суровую уверенность. – Кажется, дедушка умер.

– Что ты такое говоришь?! – возмущённо воскликнула Лида, но тут же ойкнула, когда Максим сорвался с места и, оттолкнув с дороги сына, кинулся к телу отца. Лида, робко заламывая руки, бросилась следом.

Аякс, мирно лежавший под столом, поднялся на все четыре лапы и несмело, с сомнением, приблизился к мальчику.

– Всё в порядке, – сказал Виктор, протянув псу ладонь. – Это я.

Холодный собачий нос ласково уткнулся в детскую ладошку. Аякс жалобно заскулил и боязливо задёргал хвостом.

А в сверкавших торжеством глазах обернувшегося в сторону семьи Виктора блеснули в величественном взмахе золотистые крылья звёздного мотылька.

4, 15 октября 2017 года.