Мой БААЛ бывшим не бывает - 2

Два года пролетели как не бывало.

Два года, целиком отданные формулам, расчётам, перерасчётам и изощрённым техническим головоломкам. Время, измерявшееся не сменами сезонов за стенами лаборатории, а итерациями алгоритмов и прогонами симуляций.

Я давно вернулась из Хинганского заповедника и теперь большую часть жизни проводила в стерильном подземном мире подмосковного полигона Короля Дэвида Валуа — на объекте «ММ-700». Проект «Матрица Мироздания». А цифра семьсот — потому что ровно столько суток, ни днём больше, ни днём меньше, предоставил мне Король Магов и мой официальный жених, чтобы завершить первую, конструкторскую фазу.

А там, за её финальной чертой, планировалась вторая фаза — этап испытаний.

Дэвид, надо отдать ему должное, сдержал своё королевское слово — позволил мне самостоятельно руководить проектом и подобрать команду.

Это была не просто уступка, а стратегический ход, тонкий расчет: он давал мне иллюзию контроля, зная, что я выберу лучших. И я воспользовалась этим шансом по полной.

Так у меня появилась уникальная, почти невероятная возможность вытащить Костика Сомова из мрачных застенков Хинганской тюрьмы вместе с его отцом и ещё несколькими учёными, чьи имена когда-то красовались на обложках научных журналов, а позже — в секретных списках «неблагонадёжных». Эти люди десятилетиями помогали моему отцу, Борису Берберу, прокладывать первые, самые опасные тропы в той матрице, куда мы сейчас рвались с таким остервенением.

Вместе у нас получилась странная, почти сюрреалистическая группа: опальные гении, политзаключённые с философским блеском в глазах, лучшие придворные специалисты Валуа с их безупречными дипломами и холодной, алгоритмической логикой. И я во главе этого разноголосого сборища — Алисия Бербер, уже не просто дочь опального учёного, а официальная невеста Короля Магов. Этот титул висел на мне, как неудобный мундир, в котором ты постоянно спотыкаешься о собственные полы.

Герцога Стэнфорда Кавендиша Сент-Мора я с того самого случая в лаборатории, где мы сняли нейроинтерфейсные шлемы, видела считанные разы, да и то мельком.

Он продолжал мотаться по свету, зачищая вместе с Кармен разрозненные очаги сопротивления власти Валуа. Его миссия была обратной стороной моей: пока я собирала идеи отца в единую теории, он методично распутывал заговор и карал виновных.

Ревновала ли я? Переживала?..

Почти нет. И дело было не только в том, что на моих плечах теперь лежал груз ответственности за самый грандиозный проект со времён Прометея, укравшего огонь. Нет. Всё было проще и сложнее одновременно.

Тогда, два года назад…

Мы сняли шлемы в той лаборатории, и я увидела его взгляд.

Он изменился.

Не просто стал другим — он преобразился окончательно и бесповоротно, как ландшафт после падения метеорита.

Память, хлынувшая в него из цифрового небытия, стёрла того циничного, холодного преданного Пса власти, которого я знала.

Теперь он смотрел на меня не как на женщину, не как на соперницу или союзницу. Он смотрел на меня как на своего личного, персонального идола, виновного одновременно и в его падении в бездну рабства, и в болезненном, шокирующем воскрешении. Я была для него живым воплощением и вины, и искупления. Согласитесь, странное, невыносимое сочетание.

Это был невыразимо странный взгляд.

Полный невысказанной глубины и затаённого, неподъёмного смысла. В нём не было ни капли тепла, только леденящий трепет, смешанный с фанатичной преданностью, от которой становилось не по себе.

Тогда он снял шлем, вскочил с кресла, подошёл и припал к моим ногам.

Не как мужчина перед женщиной, а как вассал перед сюзереном. Как если бы я уже восседала на троне.

Я пыталась его поднять, схватив за плечи, но его тело было напряжено, как стальная пружина, и он продолжал упрямо смотреть в холодный полимерный пол.

Я чувствовала, как в его голове происходят какие-то тектонические, необратимые изменения.

А лицо… лицо как обычно ничего не выражало. Суровый взгляд, стиснутые челюсти, красивый, совершенный и абсолютно непроницаемый профиль…

Герцог Кавендиш Сент-Мор был в тот момент непростительно, вызывающе хорош!

— Алисия, — произнёс он своим низким, грудным, бархатистым голосом, который теперь звучал как гул подземного толчка. — Лис… Прости, что забыл. Спасибо, что помогла вспомнить… Это многое меняет. И всё же не может изменить моей нынешней природы… Я не могу удержать тебя и не смею быть рядом…

А потом он порывисто встал, будто отшвырнул от себя невидимые цепи, и буквально выскочил из лаборатории, оставив после себя лишь лёгкий запах дорогого парфюма и вакуум недосказанности.

Вот так. Без лишних слов, объятий, поцелуев и дешёвых сантиментов. Чистая, аскетичная драма, поставленная по всем канонам его нового мироощущения.

Я долго сидела как каменная, слушая, как затихает эхо его шагов в коридоре.

А потом неожиданно всхлипнула, и только тут ощутив солёную влагу на губах, поняла, что реву навзрыд.

Тихо, бесшумно, но с такой силой, что содрогались плечи.

Лицо, подбородок, шею — всё залили слезы, а я продолжала сидеть, даже не сразу осознав этот факт. И потом — ещё один всхлип, последний, будто захлопнулась дверь в той части души, где ещё теплилась глупая, детская надежда на простой исход.

Но именно этот побег, этот его отказ и стали тем холодным душем, который пробудил меня окончательно.

Он заставил собраться, втянуть воздух, сжать волю в тугой, стальной кулак. Проснуться для новых, решительных действий, где не оставалось места сантиментам.

Так что я приняла предложение руки и короны от Короля Магов Дэвида Валуа. И прошла сквозь осколки своих собственных надежд — через пышную, театральную официальную церемонию помолвки.

Весь двор, сияющий бриллиантами и лицемерием, рукоплескал мне, преклонял колена, ловил мой взгляд…

Я проходила через стройные, замершие в реверансах ряды своих будущих подданных и… почти ничего не чувствовала.

Почти.

Потому что где-то глубоко внутри, под слоями внешней холодности, тлел крошечный, но жаркий уголёк ярости. И предвкушения.

Впереди был проект «Матрица Мироздания», на который я выторговала у Валуа эти два года. И я жаждала его начала, как наркотика.

И вот семьсот дней подходили к концу.

Установка ММ-700, монстр из полированной стали, кристаллов и светящихся жил оптоволокна, была почти собрана.

Лучшие — и самые отчаянные — умы планеты сделали тысячи сложнейших расчётов и перепроверили их миллионы раз, доводя друг друга до белого каления в спорах о квантовой гравитации и неевклидовой топологии.

А сегодня…

Я выбралась в Москву.

Сейчас я сидела в нашем с Костей излюбленном подвале под огромным комплексом СПА центра, затерянном среди паутины силовых кабелей и мерцающих серверных стоек, и корпела вместе с Сомовым над очередной, казалось бы, неразрешимой технической загвоздкой. Воздух пах озоном и крепким кофе.

— Лис, тебе нужно отвлечься, — в тысячный раз пробубнил Костяныч, не отрываясь от монитора, но его хмурый взгляд, полный беспокойства, скользнул по мне с ног до головы.

После Хинганской тюрьмы в Костике, как ни странно, мало что изменилось внешне.

Тот же упитанный, похожий на взрослого ребёнка, с большими наивными глазами на округлом лице и неизменными гиковскими очками в толстой оправе.

Душевные шрамы были спрятаны глубже.

Он по-прежнему номинально руководил СПА-комплексом, мы по-прежнему иногда подрабатывали нелегальным хаккингом — старые привычки умирают с трудом. Только теперь над нами раскинул свою тень не шестой отдел ФСБ, а личная тайная канцелярия Короля Магов, что было и надёжнее, и в тысячу раз опаснее.

Его отец, Владимир Вениаминович Сомов, вернулся с тихой «пенсии» и оказался бесценным звеном.

Его цепкий, аналитический ум и феноменальная память пригодились не столько в расчётах, сколько в организации.

Оказывается, он помнил всех, абсолютно всех, кто был причастен к ранним, самым секретным этапам работы моего отца.

Он знал, кто выжил, кто сломался, кто продался, а кто просто затаился, ожидая своего часа.

Так что мы, как археологи, откапывали по крупицам старую гвардию Бербера и набрали команду из тех, кто уцелел. И мы работали над проектом ММ-700 с немыслимым, яростным остервенением. Учёные, годами томившиеся в бездействии, изголодались по настоящим, большим, пугающим научным проблемам. Они жрали эти задачи, как голодные.

Я же… Мной двигала не жажда знаний, а иной дикий голод.

Желание узнать, что же на самом деле зашифровано в моём ДНК. И выяснить, что именно столько лет скрывал от меня мой горячо любимый отец про мою мать. Её образ в моей памяти был смутным, почти мифическим, и эта неопределённость грызла изнутри.

Ну и ещё… надежда.

Дикая, сумасшедшая, почти детская надежда на то, что я смогу, использовав этот монументальный проект, сбросить с себя наконец-то золотые, душащие оковы Дэвида Валуа.

Надежда на чудо и на потаённый гений инженерной мысли моего отца, чьи чертежи мы порой расшифровывали, как древние манускрипты.

Признаюсь — я готовила побег.

Не в другую страну. Не в подполье.

В другое измерение.

Звучало дико, как бред сумасшедшего. Но в моём случае, когда тюремщиком был сам Король Магов, а тюрьмой — весь этот мир, такой мотив работал лучше любого допинга.

Он позволял держаться, вставать каждое утро, делать вид, что играешь по чужим правилам, и не сходить с ума от бессилия.

— Лис, тебя клиент хочет!

Голос администраторши нашего с Костей СПА-комплекса, Катьки, ворвался в подвальную тишину, как всегда — неожиданно и категорически невовремя. Она влетела, худая, высокая, с осанкой фотомодели, замашками королевы и непоколебимой уверенностью в своей неотразимости.

— Я вообще-то с Константином Владимировичем разговариваю… — фыркнула я недовольно, даже не оборачиваясь.

Последнее время я почти забросила стрижку клиентов и, как следствие, получение от них тёмных, нелегальных заказов на хаккинг.

Все силы, все мысли забирал проект «Матрицы». На другое отвлекаться не хватало ни сил, ни времени, ни эмоциональных ресурсов.

Но иногда, по старым связям, приходили старые клиенты. Отказать им было неловко, а порой — небезопасно с точки зрения поддержания легенды.

— Кто на этот раз? — буркнула я уже сквозь зубы, чувствуя, как нарастает раздражение.

— Пять машин сопровождения, чёрные, без номеров! — затараторила Катька, и в её голосе впервые за все годы работы я услышала не наигранную, а самую настоящую панику. — Гвардия, вооружённая до зубов, в бронежилетах! Они все подступы заняли, периметр оцепили… Распугивают остальных клиентов, требуют только тебя! Говорят, без тебя не уйдут!

Она смотрела на меня выпученными, по-настоящему испуганными глазами.

— Да от кого они, эти маньяки?! — не выдержал Костик, отрываясь от клавиатуры. Лицо его побледнело. — От Князева что ли?! Хотя его люди так не ездят..

Катька сглотнула и отрицательно, почти судорожно, мотнула головой.

— Говорят… что от Владимира Волина…

Воздух в подвале будто помертвел.

Я замерла на своём кресле, и пальцы со всей дури, белым от напряжения, вцепились в потёртые подлокотники.

«Владимир Волин». Так когда-то назвался Стэн, когда впервые пришёл ко мне в салон, замаскированный под богатого клиента. Это имя было ключом, паролем к той части прошлого, где он ещё не был герцогом-палачом, а я — невестой короля.

Для Костика это имя тоже значило очень многое. Он прекрасно помнил, что именно «Волин» смог тогда взломать мобильный номер самого начальника ГРУ Князева. В его мире цифр и кодов такой поступок возводил незнакомца в ранг почти что божества, пусть и тёмного.

— Это от Герцога Кавендиша, — прошептала я одними губами, не в силах выдохнуть звук.

И вот тут Костику действительно поплохело.

Весь его округлый мир сжался в одну точку леденящего страха. Ведь именно герцог Стэнфорд Кавендиш Сент-Мор когда-то определил его самого, его отца и ещё целый ряд «бунтарей» в сырые казематы Хинганской тюрьмы.

Для Костика Сент-Мор был не человеком, а олицетворением безжалостной, неумолимой системной ловушки, которая могла в любой момент снова захлопнуться.

— Я больше не буду играть с ним в Го! — срываясь на истеричный, тонкий визг, воскликнул Сомов и тоже вцепился в ручки своего кресла, точно от них зависела и его карьера, а сама жизнь.

— Если Лис сейчас к этому громиле не выйдет… — Катька сделала свои и без того огромные глаза на худощавом, бледном лице просто гигантскими, — …то его охрана нам точно весь салон разнесёт! Я не шучу! Они уже всех выгнали, у входа стоят, как статуи, с автоматами… Конец света какой-то устроили, ей-богу!

Внутри у меня всё перевернулось, смешав страх, ярость и дикое, неудержимое любопытство.

Два года.

Целых два года от него не было ни слуху ни духу.

Он растворился в своих миссиях, как призрак.

А тут — на тебе!

Здрасьте!

С целой частной армией, пятью чёрными лимузинами! Совсем что ли с катушек съехал?

— На хрена он такой цирк-то устроил, — огрызнулась я, потому что гнев оказался самой удобной и быстрой маскировкой для всех остальных чувств. Он помог вдохнуть, выпрямить спину, собрать вокруг себя хотя бы подобие уверенности.

— Уже иду! — бросила я перепуганной Катьке и резко поднялась с места.

Я поспешила к выходу из нашего подвального логова, прочь от мерцающих мониторов и гула серверов, вверх по узким, слабо освещённым коридорам, которые вели в «нормальный» мир парикмахерского салона.

Пока я бежала, мозг лихорадочно пытался состряпать самую ядовитую, самую убийственную фразу для встречи.

Что-то такое, чтоб с порога, с первого взгляда, заставить этого наглеца, этого герцога с его внезапными театральными жестами, пожалеть о том, что он вообще решил появиться.

Слова крутились в голове, колючие и острые, но никак не хотели складываться в идеальный удар.

И пока я напряжённо соображала, ноги, помня дорогу лучше сознания, сами вынесли меня из полумрака служебной зоны в просторный, залитый холодным светом зал парикмахерского салона.

Картина, открывшаяся мне, была достойна голливудского боевика. Тот самый «конец света», о котором кричала Катька.

Через огромные панорамные окна было видно, как по периметру уличной территории, словно часовые из кошмара, замерли фигуры в чёрной тактической экипировке.

Ещё несколько таких же головорезов стояли внутри: у самой входной двери, блокируя её, и у прохода в мою рабочую зону.

Их лица были скрыты тёмными очками, позы — профессионально расслабленными и готовыми ко всему одновременно.

Воздух салона, обычно наполненный ароматами лаков и жужжанием фенов, теперь был электризован немой угрозой.

А посреди этого военизированного спектакля, в самом его эпицентре, невозмутимо, с королевским спокойствием, сидел в моём рабочем кресле клиента сам виновник переполоха — Герцог Стэнфорд Кавендиш Сент-Мор.

Лощёный, идеально выбритый, в безупречно сидящем дорогом костюме цвета мокрого асфальта. Он сидел точно там, где сидел два года назад, когда был «Владимиром Волиным».

Но теперь без маскировки.

Его мощный, бритый наголо череп возвышался над спинкой кресла. Этот вид был вызовом, плевком в лицо всей этой буржуазной обстановке салона, миру мелких бытовых забот, который он так легко мог раздавить.

Не успела я, в своей простой рабочей форме и накидке, сделать и пары шагов в зал, как он плавно, почти лениво развернулся ко мне в кресле.

Его взгляд — тяжёлый, всевидящий, лишённый теперь той фанатичной трепетности, что была в лаборатории, — медленно, с оценивающим интересом скользнул по мне с ног до головы. И затем его губы растянулись в широкой, уверенной, почти хищной улыбке. В этой улыбке не было ни тепла, ни раскаяния. Была лишь непроницаемая, дразнящая уверенность в себе.

— А ты не торопишься, — хмыкнул он низким, узнаваемым голосом, и эти простые слова повергли меня в лёгкий, но мгновенный шок.

Это я-то не тороплюсь?!

Закипело внутри. Да его самого два года носило по свету, ни звонка, ни намёка! А тут является с таким размахом и ещё заявляет, что я медлю!

Я вобрала в грудь побольше воздуха, грудная клетка расширилась под накидкой, губы уже скривились, чтобы выпалить ту самую, идеально отточенную, уничтожающую отповедь. Ту самую фразу, которая должна была поставить его на место, сбить наглый, королевский лоск, напомнить ему обо всём — о лаборатории, о его побеге, о двух годах молчания, о моих слезах, которые он не видел.

Как вдруг…