Мой бесполезный жених оказался притворщиком. Том 2

Хорошая новость заключалась в том, что, начиная со второго курса, Императорская академия Санта-Петры ежемесячно выплачивала своим студентам стипендию. Ведь все мы были уже взрослыми людьми, которым полагалось крепко стоять на ногах. Плохая — в том, что эта стипендия равнялась двадцати пяти империалам, что составляло чуть меньше четверти от минимального жалования в империи, в связи с чем нам оставалось крепко стоять разве что на голове.

Чем мы все и занимались.

Стипендии хватало ровно на то, чтобы подать милостыню нищим возле храма и весь оставшийся месяц жить за на чувстве гордости от того, какой вы благородный и великодушный человек. На оплату услуг наемного убийцы, который согласился бы без лишних вопросов устранить вашего соседа по комнате, пришлось бы уже скидываться всей комнатой, включая того самого соседа.

И даже так — вам бы все равно не хватило.

Это обстоятельство ужасно расстраивало Платона, о чем он не уставал напоминать окружающим вот уже вторую неделю подряд. Как после такого все еще находились желающие окружать его лично для меня оставалось загадкой. Ладно я, мне было некуда деваться, но Лукьяну бы определенно стоило насторожиться. Пусть все мы прекрасно знали, какого именно соседа по комнате Платон мечтал отправить на тот свет, он все же никогда прямо не называл конкретного имени.

— Не понимаю, чем ты недоволен, — сказала я, едва сдерживая смех. — По-моему, ты получил ровно то, чего хотел.

— А то как же.

— О, именно так.

Платон был непреклонен в своем желании стать врачом. Он обивал порог кабинета ректора день за днем, сверкал глазами и всячески пытался убедить Ярослава Серафимовича, у которого и без того было предостаточно поводов для переживаний, пойти ему навстречу. Платон перепробовал все, что было разрешено по закону, все, что не было прямо запрещено и все, на чем его с высокой долей вероятности бы не поймали. И, хотя это было совершенно возмутительное и недопустимое поведение, у Платона все же были заслуги по части спасения жизни любимого племянника ректора, так что тот решил — ладно. Можно пойти на небольшую уступку, особенно учитывая то, что уступка была — с подвохом.

Не стоило, конечно.

Став единственным за всю тысячелетнюю историю существования академии студентом, обучающимся по программе двойного диплома, Платон не согнулся под тяжестью учебной нагрузки, не осознал тщетность своих стремлений и даже не принялся умолять о пощаде. Ему было совершенно без разницы где и в каком объеме валять дурака. Почуяв слабость ректора, как курсирующая в воде акула чует кровь, Платон вцепился в открывшуюся возможность со всем доступным энтузиазмом.

Разве то, что он обучался по двум программам разом не давало ему права на получение двойной стипендии?

Ректор считал, что — нет.

Платон, что — да.

А все мы считали — сколько дней ректору удастся продержаться и не поседеть от переживаний.

Другим поводом для щенячьего восторга Платона стало запечатанное в аккуратный белый конверт уведомление от коменданта общежития, в котором сообщалось, что его заявка на смену комнаты удовлетворена, и уже со следующего дня он сможет переехать в другую комнату, которую буквально пару дней назад освободили выпускники. Глаза Платона сверкали, и он радостно напевал себе под нос веселенькую песенку, пока шагал по коридору. Затем он открыл дверь своей новой комнаты и понял, почему какое-то нехорошее предчувствие все это время едва заметно терзало его сердце. Платону до смерти надоели его соседи по комнате, и это чувство было взаимным. Они тоже хотели уехать подальше от него и подавали заявки на смену комнаты. И, когда та освободилась, комендант разом переселил туда — их всех.

— Зато теперь мы на втором этаже, а не на пятом, — отметил Лукьян. — Если ты выбросишь Гордея из окна, то скорее всего не насмерть. Не получишь обвинений в убийстве. Здорово, разве нет?

— Эй! — мгновенно вскинулся Гордей.

— Ты должен быть на моей стороне, — надулся Платон.

— Я и так на твоей стороне, — вздохнул Лукьян. — Я ведь тоже переехал. Кто бы мне еще сказал, зачем мне это было нужно.

Солнце едва пробивалось сквозь густую крону, а отбрасываемая деревом тень служила отличным убежищем от жары. Это был редкий момент на занятиях по боевой тактике, когда все упражнения были нами выполнены, а новые еще не придуманы наставником, и мы могли просто рухнуть в траву и перевести дух.

Я устало подпирала голову рукой. Лукьян сосредоточенно общипывал растущие вокруг ромашки, и судя по количеству павших от его рук цветов, получавшийся раз за разом результат гадания его не то чтобы устраивал. Платон распластался на земле, накрыв лицо журналом по технике безопасности.

На каждом занятии нам полагалось расписываться в нем, подтверждая, что мы предупреждены и не имеем ничего против того, что каждое занятие может стать для нас последним.

Ведь наставник Громов, кажется, не бросал попыток нас убить.

Он ставил Лукьяна против Гордея на тренировочных боях. Он подначивал меня ударить молнией прямо в шпиль ректорской башни. И что куда хуже — он с готовностью отвечал на любые вопросы Платона, даже когда те касались охранных заклинаний, установленных в наиболее секретных частях академии, распорядка дня императорских охранников или молодости самого наставника Громова.

Они с графом Флорианским были примерно одного возраста и одно время даже служили вместе, так что Платон, вероятно, надеялся нарыть какой-нибудь компромат на отца. Нужно ведь было чем-то отбиваться в те дни, когда графу удавалось вырваться со службы и напрямую спросить кого-нибудь из нас двоих — как?

Как можно было вляпаться в очередные мутные проблемы Змеевых?

Как можно было привлечь безраздельное внимание императрицы?

И наконец — как мы собирались возмещать стоимость всех тех экипажей, которые стараниями Платона отошли Лукьяну в качестве моего приданого?

Граф смотрел на нас долгим пристальным взглядом.

— Я, конечно, рад, что он их все-таки не забрал, — сказал он, лениво махнув рукой. — Золото, а не молодой человек. Очень вежливый. Нам определенно нужен был кто-то такой в семье… Написал проникновенное письмо, я чуть не расплакался. Все объяснил, за всех извинился, в гости не стал приглашать, как угадал-то, что я все равно не поеду? И тем не менее, Платон, о чем ты думал?

— О пользе пеших прогулок?

— Попробуй-ка еще раз.

— А зачем ему экипажи без лошадей, когда у него теперь и так есть самая красивая наша лошадь… Ай, Дафнюшка, да за что!

— За ухо, Дафнюшка. Хватать надо за ухо. Главное определить именно то, из которого у Платона все вылетает. И оторвать. Может, хоть тогда в голове что-то задержится.

Против самой свадьбы граф Флорианский ничего не имел.

Его не пригласили на торжество?

Очень хорошо.

Вообще никого из родни не пригласили?

Еще лучше.

— Вы бы видели, как вытянулось лицо у тетушки Ангелины! — улыбнулся он.

Последний раз граф Флорианский так радовался, когда Платоша разгрохал подаренный той тетушкой сервиз, стреляя по тарелкам.

Лукьян не нравился императрице, одним своим видом вызывал истерические припадки у Змеевых, даже добросердечная Надя едва заметно дергалась от испуга, стоило ему оказаться к ней чуть ближе двух метров, не любил попусту трепать языком, а главное — не имел никакой родни, с которой бы пришлось знакомиться, а потом и общаться.

По мнению графа Флорианского, это было сказочное везение, лучший зять, о котором только можно мечтать.

Особенно учитывая то, что альтернативой, судя по слухам, был Гордей Змеев, на чью родню можно было натолкнуться даже прогуливаясь по своему собственному поместью.

Прислуга иной раз имела совершенно неожиданное происхождение.

Фекла, пожалуйста, перестань шипеть.

Платоша, прекрати хвататься за сердце, никто не поверит, что оно разбито, потому что у тебя его нет.

Я бросила взгляд в сторону Лукьяна, но отвела его прежде, чем он его поймал.

Теперь, когда Надя нашлась, у императрицы не было причин преследовать меня. У Илариона появилась невеста, обязанности и нервный тик, а в нашем с Лукьяном притворстве больше не было никакого смысла. Но, как верно подметила в свое время Евжена, и не уставал бубнить мрачный, куда мрачнее, чем положено быть парню, чья первая любовь нашлась после стольких лет, Иларион, шутка уже зашла слишком далеко.

Казалось, что вся эта непростая ситуация волнует только меня.

Лукьяна вообще ничего не смущало.

Мне редко удавалось застать его врасплох, и даже когда удавалось, наш разговор неизменно выглядел как-то так.

— А зачем нам что-то со всем этим делать? — спрашивал Лукьян.

— Это же сплошной обман.

— В чем именно?

Невероятно искренний тон, совершенное недоумение тянущееся из уголков глаз прямо к нервно поджатым губам — но я знала лучше. Лукьян меня дурил и даже не чувствовал себя виноватым. Он находил все это невероятно забавным.

Хотя формально Лукьян, конечно, был прав.

Условия храмовой грамоты были соблюдены.

Условия парсийской церемонии были соблюдены.

И мне, и ему уже исполнилось восемнадцать.

Если бы я захотела, я могла бы, невзирая на слова маршала Флорианского и его абсолютную уверенность в том, что до получения диплома о магическом образовании ответственность за меня несет именно он, а не всевозможные сколь угодно достойные молодые люди также, как и я, к слову, без образования, вне зависимости от того, кем они мне приходятся по бумагам, все же официально перейти из рода Флорианских в род Хилковых.

Я не делала этого, потому что мне так было проще.

Я могла сделать вид, что ровным счетом ничего не произошло.

Как делал сам Лукьян.

К тому же, попытайся сейчас мы с Лукьяном все отменить, это вызвало бы целый ряд ненужных вопросов и подозрений. Пока что высший свет хранил гробовое молчание. Но императрица бы точно взбесилась, смекнув, что в свое время я ее обманула. Или, что несомненно было в сто раз хуже, она могла бы увидеть в этом возможность. По слухам, Совет был не в восторге от Змеевых, от цесаревича и от самой императрицы. Немного подумав я наконец поняла, почему она так стремилась заполучить меня в невестки. Красивые слова были лишь красивыми словами, настоящая же причина крылась в том, что моим отцом был маршал Флорианский, обладавший значительным влиянием при дворе. Илариону бы очень пригодилась такая поддержка.

Возможно, Лисафья Андреевна и император сейчас были теми людьми, которых меньше всего радовало чудесное возвращение Нади.

— Мне кажется, что Его Величество ненавидит меня, — как-то раз сказала Надя.

Она весь день выглядела очень расстроенной, от одного только выражения ее лица суп казался пересоленным втрое, так что я не могла не спросить, в чем дело.

Лучше бы я не спрашивала.

— Когда ты вообще его видела? — удивилась Евжена.

— На прошлых выходных. Ее Величество пригласила меня во дворец. Она была так мила. И в саду мы встретили Его Величество, я… Я была так рада, я поклонилась и поприветствовала его, но он ничего не сказал. И императрица тоже резко замолчала. Тогда я подняла взгляд и… Его Величество так странно посмотрел на меня… Мне стало так неуютно и холодно. Должно быть, я совсем ему не понравилась. Он, наверное, думает, что я глупая. И некрасивая. И не подхожу его сыну.

Скептический взгляд Евжены говорил сам за себя, но она все равно подкрепила свою позицию словами.

— Уверена, он так занят, что даже не понял, кто ты такая. Его по десять раз на дню все приветствуют.

— Но Ее Величество представила меня. Думаю, она даже специально повела меня в сад. И она сказала, что… что раньше Его Величество всегда был рад меня видеть. А теперь… И Иларион, кажется, избегает меня.

— Не может поверить своему счастью.

— Евжена!

— Что? Может, это у них у всех какие-то проблемы. Причем тут ты?

Я так ничего тогда и не сказала.

Я не знала, стоит ли говорить Наде о том, что, глядя на нее, император, вероятно, каждый раз видит свои собственные руки, залитые кровью.

Нет, нельзя было ничего отменять до тех пор, пока Иларион и Надя не связали себя узами брака.

Взяв судьбу в свои руки, я как-то позабыла, что у меня руки-крюки.

И все же.

Я не понимала, какая польза была от этой ситуации Лукьяну, и это меня нервировало.

И потом — как кто-то вообще нам поверил?

— Мы же даже не целовались, — пробормотала я.

— Хочешь, чтобы я тебя поцеловал?

— Нет.

— Значит, не сегодня. Что ж. Ладно.

И, словно мало мне было тех проблем, которые я организовала себе сама, в империи творилось что-то неладное. Помимо Чеслава Змеева жертвами нападений стали еще несколько глав влиятельных родов. Им удалось избежать увечий, но все они были единогласны в описании нападавшего. Это была бесформенная, улыбающаяся тень.

Тут и там активизировались древние проклятия и духи.

Отношения с Азарским алтынатом снова трещали по швам.

А охотникам жандармерии так и не удалось понять, кто посеял хаос на прошлогодней церемонии распределения. Расследование ходило по кругу. А круг-то был заколдованный.

Мрачный морок цвел на протяжении трех дней, а потом растворился в воздухе, словно его никогда и не существовало.

Я хотела поговорить об этом с матерью. Я была уверена, что она что-то знает, но, когда я спросила ее, она только недоуменно похлопала глазами, нахмурилась, и наконец сказала, что цветы для своей свадьбы готовила не сама. Этим занималась ее помощница — Аглая. Та самая, которая так пристально следила за тем, чтобы я не потеряла корзину, которая пеклась об оформлении так, словно от этого зависела ее жизнь, и чей тихий вздох, брошенный мне в спину в тот последний раз, когда я ее видела много лет назад, теперь преследовал меня в кошмарах.

Потому что Аглая умела исчезать ничуть не хуже потусторонних цветов. Салон, который мама передала под ее управление, оказался закрыт, и все, кого я спрашивала, как один со стеклянными глазами твердили, что Аглае пришлось уехать.

Среди всего этого бардака мои чувства не волновали даже меня саму.

— В вашем возрасте я уже сражался в битвах с Азарским алтынатом! — громко объявил наставник Громов. — И такие как вы, которые только с прыщами на лице горазды сражаться, там не выживали, ясно? Однажды наш отряд забросило в пустыню, мы оказались без провизии, без медикаментов и воды, и что по-вашему мы сделали? Сдались? Умерли от жажды? Нет! Мы хотели пить, и мы пили слезы наших врагов!

Он вел себя так, словно это мы рвались на его кафедру, а не он понаставил другим преподавателям фингалов в попытках нас заполучить.

— Мы перекусывали их надеждами и мечтами! До конца перерыва десять минут, и вам лучше подумать о том, как бы в такой ситуации повели себя вы. Но учтите, что я не намерен тратить время на жалких слюнтяев!

Наставник Громов полагал, что боевые маги одним своим видом должны обращать врагов в бегство, и в этом смысле его занятия соответствовали желаемой цели. Вид синяков, ссадин, сбитых костяшек и припухших от слез глаз заставил бы вопить от ужаса кого угодно, но я все же сомневалась, что мы на правильном пути. Как жаль, что первым делом в его яркой, но недолгой военной карьере наставнику Громову, судя по всему, прилетело по голове.

Чудовищная потеря.

Чудовищная потеря здравого смысла, я имею в виду.

И вот, поглядите-ка, на подходе новый чемпион.

Если бы в мире существовали награды за неуместные комментарии этот парень собрал бы их все.

— Вот так история. Просто умереть со смеху можно, — в абсолютной тишине, воцарившейся после монолога наставника Громова, едким надменным тоном, от которого у людей обычно темнело в глазах, обронил Гордей Змеев.

Наставник Громов на мгновение замер, а потом вся его мощная фигура повернулась в нашу сторону. Он неспешно провел ладонью по своей густой черной бороде, словно обдумывая то, что услышал, и в его глазах зажегся нехороший огонек обиды.

— Вы все. Девять кругов вокруг академии, — процедил наставник Громов. — Гусиным шагом. Марш!

О, спасибо, Гордей, благодаря тебе на сегодняшний день мы — в ночном кошмаре любого студента. И, судя по недоброму прищуру наставника Громова, на все остальное время — тоже.