Мой босс — Кощей

Надо было идти работать на нормально ненормальных.

На редакторов, корректоров, людей с пыльными рукописями, вечным кофе на столе и профессиональным неврозом, а не сюда. Не в стеклянный офис на верхнем этаже бизнес-центра, где даже воздух казался дорогим и осуждающим. Не к мужчине, который смотрел на мир так, будто лично застал начало времён и остался им недоволен.

Но ноутбук уже стоял передо мной, мёртвый и чёрный, как моя будущая карьера. А мужчина напротив молчал.

И от этого было хуже всего.

— Он сейчас включится, — сказала я с той степенью уверенности, которую обычно используют люди, стоящие по колено в болоте.

Ноутбук не включился.

Я нажала кнопку еще раз. Потом ещё. Ничего. Ни звука, ни вспышки, ни попытки ожить. Просто глухой, идеально чёрный экран, в котором я на секунду увидела собственное лицо — слишком бледное, слишком напряженное и совершенно неуместное в этом кабинете.

Большой стол. Стекло. Темное дерево. Москва в окне. Серый день. И я — с ощущением, что прямо сейчас меня аккуратно, дорого и без лишнего шума сотрут из списка живых.

— Любопытно, — произнес он.

Вот так. Спокойно. Негромко. Без повышенного тона.

И я почему-то сразу поняла, что, если бы он заорал, было бы гораздо легче.

Он стоял у края стола, одной рукой всё ещё держа стакан кофе из кофейни, уже почти пустой. Идеально сидящий тёмный костюм, белая рубашка, ни одной лишней складки, ни одного случайного движения. Волосы чёрные, коротко уложенные, и эта седина на висках — не старящая, а наоборот, делающая его ещё более… опасно собранным. Не старым. Не молодым. Просто слишком цельным для нормального человека.

И взгляд.

Ледяной. Светлый. Неприятно внимательный.

С таким взглядом, наверное, выносили смертные приговоры в очень тихих кабинетах. Или увольняли людей без повышения голоса. Или просто смотрели — и этого уже было достаточно, чтобы ты пересматривала весь свой жизненный путь, начиная с детского сада.

— Простите, — сказала я. — Я не понимаю, что произошло. Он работал.

— Пять секунд назад, — сухо уточнил он.

Я очень хотела сказать, что пять секунд назад у меня вообще была другая жизнь. Ещё до этого кабинета, до его взгляда, до мёртвого ноутбука, до ощущения, что мир сегодня целенаправленно решил меня добить.

Но промолчала.

Потому что на такую работу люди не приходят с репликами из внутренней истерики. На такую работу люди приходят собранными, аккуратными, адекватными и способными открыть презентацию без того, чтобы техника рядом с ними умирала в муках.

Я нажала кнопку еще раз.

Ноутбук не отреагировал.

Тишина стала почти осязаемой.

За окном медленно двигался город. Внизу, далеко, машины ползли по серой дороге плотным потоком, и я вдруг подумала, что там, на улице, внизу, в пробках, в сыром ветре, в людях, которые матерятся в закрытых машинах и покупают кофе навынос, мир был гораздо нормальнее, чем здесь.

Здесь всё было слишком ровным.

Слишком тихим.

Слишком под контролем.

Кроме, очевидно, меня.

— Дайте мне телефон, — сказал он.

Я моргнула.

— Простите?

— Мой телефон. Он у вас в списке на настройку. Дайте.

Точно. Телефон.

Я дёрнулась к столу, где рядом с папкой лежал его мобильный. Чёрный, тонкий, безупречный, как и всё остальное в этом кабинете. Я взяла его, стараясь не думать о том, что пальцы у меня, кажется, уже дрожат, и протянула ему.

Экран был темным.

Я нажала кнопку сбоку.

Ничего.

У меня внутри что-то очень тихо, очень внятно умерло.

Нет. Нет-нет-нет.

Я нажала ещё раз, дольше. Потом перевернула. Потом снова. Телефон не включался.

— Он… — начала я и сразу замолчала.

Потому что что тут можно было сказать?

Он, кажется, тоже умер, извините, Александр Леонидович, видимо, моя нервная система сегодня решила саботировать вашу технику?

Я подняла на него глаза.

Он смотрел уже не на телефон. На меня.

И впервые за всё это время мне стало по-настоящему не по себе.

Не как на собеседовании. Не как при чужом раздражении. Не как при страхе облажаться.

Как будто его внимание было слишком тяжёлым. Слишком точным. Будто он не просто видел, что я нервничаю. Будто он пытался понять что-то ещё. Что-то, чего не понимала я сама.

— Вы нервничаете? — спросил он.

Вопрос был задан тем же спокойным голосом.

Я почти обиделась.

— Нет, — ответила я автоматически.

Он перевёл взгляд на мертвый телефон в моей руке. Потом на ноутбук. Потом снова на меня.

— Разумеется.

У меня вспыхнули уши.

— Я правда не знаю, как это произошло.

— Это очевидно.

— Что очевидно?

— Что вы не знаете.

Вот тут мне захотелось швырнуть телефон в стену, развернуться и уйти. Лучше — в издательство. Лучше — в архив. Лучше — в маленький кабинет с пыльными книгами и редактором, у которого максимум странностей — любовь к тире и неприязнь к людям после обеда.

Надо было идти работать на нормально странных.

На такую вакансию стояла очередь, но кто-то из прежних работодателей сказал про меня простую вещь: я умею держать расползающийся день в руках и не вру о том, чего не умею.

Так вот. День расползался.

И впервые за очень долгое время я была готова признать, что не справляюсь.