Мой бывший - будущий сват

После сорока не стоит слишком пристально разглядывать себя в зеркале.

Если, конечно, у вас изначально нет цели испортить себе настроение…

Стояла в ванной после душа, зеркало полностью запотело, кроме одного стратегически протертого ладонью пятна – ровно такого размера, чтобы видеть себя целиком.

Сорок лет. Круглая дата, и тело, что характерно, тоже стало более… круглым. Или, скорее, более тягучим.

Гравитация – не просто теория, а ежедневная практика, которую мое тело исправно выполняет.

Смотрю на грудь. Ах, мои бывшие «упругие яблочки» – где вы?

Теперь она больше напоминает носки, небрежно набитые манной кашей. Они ещё помнят форму, и хороший дорогой пушап поможет ее держать, но сама она уже… без энтузиазма. Провисла с таким видом, будто устала держать оборону и решила наконец расслабиться.

А живот! Не кубики, не плоское равнинное раздолье, а нечто мягкое, уютное и решительно отказывающееся втягиваться дольше, чем на пять секунд.

Живот, как верный пёс, который вечно стремится лечь тебе на колени.

И шрам от битвы за материнство. Награда – дочь. Цена – этот самый «фартучек», как деликатно называют его на форумах.

Ох, а лицо. Межбровка. Эта заломленная, недовольная складка меж бровей, которую я называю «печатью хронического умственного напряжения».

Она появилась лет десять назад и с тех пор лишь углубляется, будто я всю жизнь решаю интегральные уравнения, а на деле просто пытаюсь удержаться на плаву со своим бизнесом.

Несколько лет назад открыла иностранную школу. Потом – пару филиалов по городу. А два года назад развелась.

Николай Прохоров – переводчик высшей категории при официальных делегациях и персональный переводчик представителей власти, уехал в Китай работать при посольстве. Жену и дочь с собой решил не брать.

А когда я начала выяснять почему – узнала на свою голову, что там у него, оказывается, уже давно живет вторая семья. Китаянка Син Ляо и сын Мин Дзу.

“Ну и пошел он в … “мин зду”!” – повторяла моя лучшая подруга Марина до тех пор, пока я не пришла в себя от шока.

Шок, оказалось, – это роскошь, которую настоящая бизнесвумен не может себе позволить. Бизнес просел, прибыль едва покрывала расходы. Хоть плачь!

Морщинки у глаз – не лучики, а скорее лучи. От смеха? Если бы. Скорее от бессонных ночей, от забот, от того, как щуришься на людей, думая: «Боже, как же бездонна человеческая глупость!».

Подняла руками грудь повыше, и в голове сформировалась четкая мысль: «А что, если?»

В кой-то веке скопила-таки деньги. Не на яхту, конечно, не на учебу дочери, а лично для себя. Впервые за 40 лет! Может, сделать «коррекцию»? Вернуть грудь на её историческую родину, повыше.

Ох, как представлю: лифтинг, силикон, гладкая кожа без намёка на провисание. Одежда будет сидеть иначе. Платье без бюстгальтера – опять станет дерзким жестом, а не проблемой инженерии.

Мысль сладка и ядовита одновременно. Потому что за ней тянется шлейф вопросов. Не попытка ли обмануть время, которое я вроде как мудро должна принимать? И главное: я хочу этого для себя – или для того призрачного взгляда со стороны, который давно уже даже не ищу?

Вытерла зеркало начисто. Передо мной женщина. Не девочка. Мое тело – не ошибка и не проект.

И, может, стоит потратить накопления не на силикон, а на шикарное бельё, которое подчеркнёт нынешние формы, на массаж, на выходные в спа-отеле одной?

Или просто отложить, чтобы вложить в новое безумное хобби?

Гравитацию не обманешь. Но чувство юмора и легкую самоиронию – можно культивировать. Они держат настроение куда лучше любого хирургического шва.

Выключила свет и вышла из ванной.

Решила проблему, прикинувшись Скарлетт О’Хара. Мудрая была героиня. Я тоже не буду думать об этом сегодня. И, возможно, подумаю об этом завтра.

・・❤・・

Шла по коридору с чашкой остывающего чая, нацелившись на диван и тихий вечер с книгой. Тишина в квартире была привычной – мы с дочерью уже давно научились мастерски избегать друг друга, выстраивая маршруты из комнаты в кухню так, чтобы не пересекаться. Её дверь всегда была закрыта. Заслон от меня.

И вот, в этот самый вечер, из-под этой двери донёсся звук. Сначала – глухой удар, будто что-то тяжёлое и твёрдое швырнули об пол. Потом – сдавленный, яростный крик, больше похожий на рычание.

Я замерла, будто вкопанная, пальцы непроизвольно сжали чашку.

И полилось. Сквозь дубовую преграду, шипящим, сдавленным от бешенства потоком. Мат. Отборный, жёсткий, техничный. Не площадная брань, а какая-то точная, методичная разборка на части.

Она материлась на русском, потом срывалась на английский, вклинивала что-то резкое и отрывистое на китайском.

Это был не срыв истеричного ребёнка. Это была холодная, кипящая ярость загнанного в угол зверя.

А потом, сквозь этот шквал, пробился другой звук. Сначала – всхлип. Один-единственный. И потом – тихий, безнадёжный, разрушающий душу плач.

Она не рыдала навзрыд. Она выла. Глухо, уткнувшись во что-то, пытаясь задавить этот звук назло ему.

«Назло». Это было ключевое слово последних лет.

Она, наша блестящая лингвистическая принцесса, наследница кафедр и учебников, с детства щёлкающая языки как орехи, – подала документы на инженерную специальность.

Я помню её взгляд тогда: холодный, вызывающий, победный.

– Ну кто кого сломает, мама?

Она сломала. Поступила. А потом, уже позже, из небрежно оброненных слов нашего общего знакомого, я узнала крошечную деталь. Её поступление, это её «триумфальное» преодоление, – проплатил ее отец, Коля.

Тот самый, к которому она так рвалась в Китай после школы, а я, «злая, черствая мать», не пустила. Не сказав ей главного: что у него там уже есть новая жена и маленький сын.

Я думала, берегу её мир. А стала в её глазах тюремщицей, которая украла у неё отца.

Замерла у двери, и так хотела её открыть. Войти, сесть на край ее постели, обнять этот содрогающийся от рыданий комок горя и сказать…

А что сказать? «Прости, что не пустила тебя к папе, у которого была другая семья»? «Прости, что не сказала тебе правду, сделав себя монстром»? «Прости, что каждый раз, желая для тебя лучшего, совершаю ошибку»?

– Тая? Можно войти? – постучалась в ее дверь, сплошь оклеенную предупреждениями по типу тех, что висят на трансформаторной будке: «Не входи, убьет!», «Опасно для жизни!», «Мамам вход воспрещен!».

– Как хочешь… пофиг…

Ого! Должно быть, что-то серьезное, раз уж не отправила меня куда подальше.

Я вошла.

Комната дочери всегда была для меня отдельной планетой со своим климатом и ландшафтом, но сейчас она напоминала поле после битвы.

Бардак. Это было слишком мягкое слово. На столе, заваленном учебниками с непонятными схемами и графиками, соседствовали три пустые чашки из-под кофе, обертка от шоколада и рассыпавшиеся крошки печенья.

Одежда – джинсы, свитера, носки – лежала не в шкафу, а на стуле, на спинке кровати, на полу.

Я старалась не замечать этого хаоса, как старалась годами не замечать того барьера, что вырос между нами. Но сегодня это было невыносимо.

Она лежала на кровати, отвернувшись к стене, скрючившись в позе эмбриона. Ноги в простых серых носках были поджаты, спина, одетая в растянутую старую футболку какого-то забытого рок-фестиваля, казалась уязвимой и хрупкой.

Её светлые волосы, обычно собранные в тугой, деловой пучок или аккуратную прическу, сейчас рассыпались по подушке. Плечо слегка вздрагивало.

Я медленно опустилась на край её постели. Матрас прогнулся под моим весом, и её тело чуть качнулось ко мне, непроизвольное движение, вызванное физикой, а не желанием.

Очень медленно, будто боясь спугнуть, я положила ладонь ей на голову. Её волосы были теплыми, немного влажными у висков – от слёз или пота. Она не отстранилась. Не дернулась. Это был незначительный, но важный знак.

Я начала гладить её по голове, как гладила много лет назад, когда она приходила из школы, обиженная на подруг, или когда у неё болел живот.

Движения были неуверенными, скованными от долгой отчужденности, но ритмичными. Потом моя рука спустилась на её спину, стала водить ладонью по футболке, ощущая под тканью тонкий, напряженный позвоночник.

Она всё так же лежала неподвижно, лицом уткнувшись в подушку, но её дыхание, ранее прерывистое и сдавленное, стало чуть глубже.

Уснула.

Её правая рука, сжатая в кулак, раскрылась.

В ней – пластиковый, тонкий предмет.

Тест на беременность. С двумя яркими полосками.