Мой фундаментальный 2025 год!!!

Мой фундаментальный год — 2025

Итоги. Люди. Воздух.

Зачин. Год начался не так, как обычно

Мой 2025 начался странно — как будто кто-то нажал на кнопку «вернуть молодость, но без наивности».

31 декабря мы неожиданно поехали в Питер.

Идея пришла от Егора — он как-то бросил, что мечтает однажды сесть 31-го и рвануть по пустой новогодней трассе, когда город уже выдохнул, а ты ещё можешь успеть в другое место и в другое настроение. Он сам так и не поехал, но эта мысль почему-то зацепилась у меня, как заноза-подарок.

И вот спустя почти двадцать пять лет после той юности, когда Новый год был «сейчас-сейчас-сейчас», мы снова мчим к друзьям — семьёй, почти как тогда, только с багажом другого возраста: ответственности, усталости и умения ценить тишину.

Без фейерверков внутри. Без надрыва. Душевно, тепло, как будто жизнь сказала: «Всё. Давай ровно. Давай по-человечески».

Так и начался год: спокойно — снаружи. И очень громко — внутри.

Год детей. Когда сердце живёт на трёх частотах

Если честно, весь год у меня шёл как будто на трёх параллельных дорожках — и все три были про детей.

Не в смысле “какие они молодцы” (хотя да, молодцы), а в смысле — как я за каждого переживала по-своему и как каждый из них в этом году сделал свой шаг во взрослую жизнь. Иногда красиво, иногда через страх, иногда через упрямство. В общем, по-настоящему.

Арсений — младший. Мой последний птенчик и почти невозможный выбор

Арсений в этом году сделал то, что по всем рациональным таблицам должно было не случиться.

Он — человек, который всю жизнь был про движение: хоккей, авантюры, характер, хулиганство, обаяние.

И вдруг он говорит: “Я хочу быть артистом”.

Не “попробовать ради прикола”, а по-взрослому — поступать в сильнейшие театральные, туда, куда с подготовкой годами не всегда проходят.

С апреля началась наша весна в режиме: прослушивание — ожидание — тишина — снова прослушивание — снова ожидание.

Я проживала каждую его попытку так, будто сама выходила на сцену. Потому что понимала: это не “хочу”, это “мне туда надо”.

И был момент, который я запомню навсегда.

Я стояла на улице, курила, и Арсений позвонил:

“Мам, сейчас решается всё. Пожалуйста, помолись за меня.”

И я выбросила сигарету и сказала вслух — как договор:

“Если ты поступишь, я больше не буду курить.”

Он поступил.

И я правда перестала. Не потому что я железная. А потому что в такие секунды ты понимаешь: есть вещи, которые держит не сила воли, а смысл.

Осенью он уехал в общагу — и это был мой внутренний “щёлк”: мой младший вылетел из гнезда.

Я его почти не вижу. За три месяца он ночевал дома один раз. Он учится так, как будто у него включился режим “24/7”, и он отрабатывает долг за всю жизнь сразу.

Я была на его зачёте — и сидела с ощущением: так за три месяца не делают. Это невозможно. А он делает.

Егор — средний. Тот, кто держится тихо, но держит многое

Егор в этом году как будто был менее “громкий” на фоне поступления Арсения — но это не значит, что ему было легко или что внутри не было напряжения.

Он заканчивал институт, и это не просто “получил диплом”. Это про переход:

что дальше, как дальше, как с работой, как с армией, как не потерять себя в этом “надо” и “пора”.

И он был рядом со мной — больше, чем я иногда осознавала.

Не в формате пафосных разговоров, а в формате: молча подхватывать, жить рядом, терпеть мои качели, пытаться радовать бытовыми мелочами, быть “нормальным” там, где мне самой не очень удавалось.

У него в этом году были и свои победы: его повысили, он стал руководителем проекта (в огромной системе, где просто так это не происходит).

Он занялся большим теннисом, взял индивидуальные занятия, купил билеты на Формулу-1 в Китае — и для меня это всё про одно:

он не просто “плывёт”, он строит свою жизнь и учится быть взрослым без истерик и лишних слов.

И знаешь, что важно?

Он часто оставался в тени моих бурь — но именно такие люди потом оказываются теми, на кого можно опереться.

Лада — старшая. Моя девочка, за которую сердце болело особенно

А Лада… Лада — это отдельная линия года, потому что я за неё переживала не как за “взрослую дочь”, а как за мою девочку, которая в какой-то момент выглядела так, будто живёт не свою жизнь.

Первую половину года у меня было ощущение, что она на переломе: как будто она делает правильные вещи, но внутри не туда.

И я видела, как она ищет, как сомневается, как устает, как будто пытается быть “как надо” — и от этого ей тесно.

И вот во второй половине года произошло то, что я до сих пор воспринимаю как чудо в человеческом формате:

Лада поступила на актёрский факультет — взрослой, на второе образование, при этом продолжая работать в школе, быть сильным классным руководителем, держать детей, держать ответственность.

Она теперь живёт в режиме “работаю-учусь-работаю-учусь”, почти без воздуха.

Плюс она ещё занимается индивидуально актёрским мастерством.

И я смотрю на неё и понимаю: это не романтика и не каприз — это характер и верность себе, которую она всё-таки нашла.

И вот тогда я впервые за долгое время выдохнула про неё.

Потому что когда твой ребёнок находит своё — ты как будто тоже находишь опору.

* * *

Если собрать всё честно, то этот год был годом, когда каждый мой ребёнок сделал шаг:

младший — в мечту,

средний — в структуру,

старшая — в себя.

И да, я ими горжусь.

Не “потому что надо гордиться”. А потому что это правда.

Год работы и ответственности

Если про детей этот год был про вылет из гнезда, то про работу — про удержать крышу, пока внутри идёт ремонт.

Где-то в апреле у меня случилось прозрение без пафоса, без красивой музыки и без озарения на закате. Просто цифры сложились так, что стало понятно: клиника начинает уходить в минус. Не «чуть-чуть просела», не «подождём до лета» — а именно туда, где дальше либо ты принимаешь решения, либо решения принимают тебя.

И в этот момент у меня включилась моя любимая часть личности — внутренняя взрослая, которую никто не зовёт, но она всё равно приходит. Та, которая не умеет долго рыдать в углу, потому что в углу у неё очередь из пациентов, сотрудников и задач.

Я помню это ощущение: ты ещё вчера была «ну нормально, мы справимся», а сегодня понимаешь, что надо менять концепцию, команду, процессы — и делать это быстро. В маленьком бизнесе нельзя сказать: «Коллеги, я на недельку в расфокус». В маленьком бизнесе расфокус — это касса. Расфокус — это графики. Расфокус — это репутация, которая строилась годами и рушится иногда за две недели.

И дело не в усталости. С ней у меня на “ты”.

Самое неприятное — когда ты понимаешь: никто кроме тебя этого не сделает.

Можно, конечно, найти сто причин отложить:

• «Сейчас весна, люди болеют, потом выровняется».

• «Сейчас у детей важный период».

• «Сейчас я сама на нуле, мне бы полежать».

Но клиника не читает мои оправдания. Клиника читает реальность.

И вот я начинаю делать то, что не люблю больше всего: резать по живому.

Часть людей пришлось отпустить. Не потому что они плохие — потому что система с ними не работала. Потому что «в целом норм» в медицине не спасает. Тут либо держится уровень, либо ты каждый день платишь за «в целом норм» своими нервами, деньгами и чувством вины.

А ещё есть такая взрослая правда, о которой почти никто не говорит:

искать людей — тяжело.

Хороших — ещё тяжелее.

А когда ты сама уже на износе — это превращается в отдельный квест, где в награду тебе дают не сундук золота, а ещё одну ответственность.

И поэтому в какой-то момент я стала сама собой заменять половину позиций.

То есть формально я директор.

А по факту — иногда администратор, иногда кризис-менеджер, иногда психолог на ресепшен, иногда человек, который «пожалуйста, давайте без истерик, у нас тут живые люди».

И я не героизирую это. Это не подвиг.

Это просто режим «иначе никак».

В клинике я особенно остро чувствую одну вещь: людям неважно, как у тебя дела.

Это даже не жестокость — это нормально. У человека болит. У него страх. У него анализы. У него мама. У него ребёнок. И он приходит не в мой красивый внутренний мир, а в место, где ему должно стать легче и яснее.

Иногда я ловила себя на мысли:

«Юля, вот сейчас ты хочешь, чтобы тебя пожалели. Но ты в белом халате руководителя. Здесь так не работает».

И в какие-то дни это собирало меня в стержень. А в какие-то — хотелось просто… исчезнуть на сутки. Не умереть, нет. Просто чтобы мир на день перестал требовать от меня быть взрослой.

Параллельно сверху шёл второй пласт — проекты, встречи, переговоры, идеи. И я понимаю, как это звучит со стороны: «Ну так сама же всё берёшь». Да. Беру.

Потому что есть ещё одна честная штука:

я не умею жить только «по инструкции».

Мне нужна жизнь, где есть смысл, движение, люди, сцена, красота, поворот сюжета. И это не отменяет клинику — это как будто два мира, которые я тащу на себе одновременно.

Иногда я чувствовала себя женщиной, которая держит в руках два пакета: в одном — медицинская реальность, в другом — творческая. И оба тяжёлые. И бросить один нельзя. Потому что в одном — ответственность, а в другом — дыхание.

И вот так я и прожила большую часть года:

днём — клиника, решения, персонал, цифры, контроль;

вечером — идеи, созвоны, планы;

ночью — попытка не развалиться, пока мозг пересчитывает всё заново.

Было много моментов, когда я думала:

«Господи, если Ты мне это даёшь — значит, я выдержу. Но можно без вот этого дополнительного уровня сложности?»

А потом приходило утро, и я снова делала то, что умею:

вставала, ехала, улыбалась, собирала, держала.

И да — не всегда получалось красиво.

Бывали дни, когда я проваливалась. Когда путалась, забывала, злилась, уставала до тошноты. Когда хотелось закрыть телефон и никого не видеть. Когда я понимала, что я не железная.

Но именно в этом году я впервые по-настоящему увидела: усталость — не враг.

Враг — делать вид, что усталости нет.

Я не стала «идеальной руководительницей».

Я просто стала чуть честнее: с собой, с реальностью и с тем, что я не обязана сиять 24/7, чтобы иметь право продолжать.

Этот год работы был не про «успешный успех».

Он был про выдержать, перестроить, не утонуть, не потерять смысл — и постепенно вырулить туда, где опять появляется воздух.

И, наверное, именно поэтому дальше — уже будет про вторую часть: про то, что кроме удержания конструкции, всё-таки случалось и другое. То, что поднимало. Давало вкус. Давало рост.

Год BrightStar и другого уровня

Если клиника в этом году была про «удержать крышу», то BrightStar — про то, что, оказывается, можно ещё и окна открыть. И увидеть, что за ними есть другая жизнь — не лучше и не хуже, просто другая: громче, наряднее, требовательнее к качеству и к твоим нервам.

BrightStar не был мечтой «с детства». Это была идея, которая сначала выглядела как авантюра: красиво, смело, рискованно. Из разряда тех решений, которые ты принимаешь вечером с горящими глазами — а утром просыпаешься и думаешь:

«Так. И кто это всё будет делать?»

Ответ, как обычно, оказался простым и неприятным: мы.

Мы со Светой — две очень разные женщины, но странным образом идеально совпавшие в одном: если уж мы во что-то вписались, то назад не отползём. Света — как тихая опора, которая не кричит, не делает драму, не падает в обморок посреди дедлайна. Просто стоит. И ты в какой-то момент понимаешь: именно на таких людях держится мир. Мой мир — точно.

И вот мы начали делать проекты. Настоящие. Не «ну корпоративчик», а такие, где хочется дотянуться до красоты по-настоящему: чтобы у человека не только желудок радовался, но и душа поднимала голову.

Тут есть одна честная деталь: когда ты заходишь в премиальный сегмент, тебя не оценивают по тому, какая ты «умница». Тебя оценивают по тому, насколько у тебя всё безупречно. Там не прощают «ну почти». Там не работает «мы старались». Там работает только «сделано».

И вот это — другой уровень ответственности. Плотный. Требовательный. Иногда даже наглый.

Зато он же даёт одно чувство, которое я очень люблю: ощущение роста. Когда ты понимаешь — ты не просто «живёшь и выживаешь», ты расширяешь свою реальность.

И с расширением реальности случилась смешная вещь: в мой круг начали заходить люди и пространства, которые раньше были как будто не для меня. Киноиндустрия, художники, продюсеры, дипломатические мероприятия, серьёзные переговоры — всё то, что я раньше видела где-то сбоку, как зритель, а не как человек, который туда входит с именем и задачей.

И это было очень странное чувство. Как будто ты всю жизнь ходила по одному этажу здания, а потом вдруг нашла лестницу вверх — и там другие двери, другие запахи, другая скорость речи и другая цена ошибок.

* * *

История с «Вертинским» и Алексеем Филимоновым

Отдельной линией в этом году шла моя странная, упрямая история с «Вертинским».

В феврале мы с Елизаветой Михайловной поехали в Грузию — наша ежегодная поездка, которая всё больше похожа на паломничество: молитвы, святые места, разговоры не “про погоду”, а про то, что болит и что держит.

И там я посмотрела «Вертинского».

И меня буквально пробило: актёр, который играл, был гениален. Настолько, что мне стало физически важно понять — кто он, какой он, как он устроен. Это была не “влюблённость”, не “романтическая история”, а профессионально-личное: когда ты видишь мастерство — и в тебе включается внутренний магнит.

Я не знаю, как это объяснить нормальным людям, которые умеют просто посмотреть сериал и жить дальше. Я так не умею.

Меня если цепляет — я иду.

И я пошла. Я подняла всех знакомых, половину Москвы, весь свой навык «связывать несвязываемое», потому что этот человек закрыт, не даёт интервью, не любит внимание и живёт так, будто мир может подождать. А мир, как назло, не любит, когда его просят подождать.

Но в какой-то момент мне дали его контакт. И мы весь год как будто шли рядом по одной тропинке, не встречаясь: раз в месяц короткие сообщения, попытки найти окно, терпение, уважение к его ритму.

И в ноябре—декабре мы наконец встретились с Алексеем Филимоновым. Почти четыре часа разговора — тёплого, умного, глубокого. Без игры, без позы, без «давайте впечатлим друг друга». Просто два живых человека, которые умеют видеть и слышать.

И это тоже важный итог года: невозможное возможно. Иногда не быстро. Иногда не так, как ты придумала. Но возможно.

* * *

И вот уже — посольство Катара

Осенью начала приходить отдача от того, что мы делали со Светой.

Сначала — маленькие сигналы. Потом — более заметные. А потом нас позвали на приём в посольство Катара.

И вот тут я поймала себя на странной смеси: восторг и почти детская робость. Потому что это не просто “сходить на мероприятие”. Это другой мир. Там у всего есть вес: у улыбки, у слов, у того, как ты держишься, как говоришь, как выглядишь. Там важно не только “быть интересной”, но и быть уместной.

И когда я туда вошла, я внутри сказала себе:

«Юля, вот это — новая ступень. Не потому что ты лучше, а потому что ты доросла. Теперь держись аккуратно».

Параллельно с этим пришли и заказы на декабрь, новогодние корпоративы, первые серьёзные подтверждения: мы не играем в агентство — мы действительно им становимся.

И опять включилась моя любимая «двойная жизнь»:

днём — клиника, реальность, ответственность;

вечером — проекты, сценарии, переговоры, красивые смыслы;

ночью — попытка не перегореть, пока мозг продолжает работать без спроса.

* * *

BrightStar в этом году был для меня не просто работой.

Он был доказательством того, что я всё ещё умею начинать новое, даже когда тяжело.

Что я не обязана «доживать», я могу строить.

И да — временами это было слишком.

Временами я думала: «Господи, зачем мне ещё одна вершина, когда мне бы на ровной дороге отдышаться».

Но потом происходило что-то хорошее — встреча, проект, улыбка, «спасибо, это было настоящее» — и я понимала: вот зачем.

Это был год, когда я не просто тянула.

Я ещё и росла.

Июнь. Слом и милость

Если до июня я жила в режиме «держим конструкцию», то к июню я вдруг поняла: конструкция держится, а человек внутри — нет.

И это было не красиво.

Не «я устала и решила пересмотреть приоритеты».

Это было… как будто у тебя внутри кто-то выключил свет, а ты ещё пару недель по привычке ходишь по комнате и бьёшься обо все углы, делая вид, что видишь.

Самое странное: внешне всё шло к развязке, к хорошей точке.

Арсений поступил. Егор закрыл важный этап. Лада начала выруливать из своей тревожной “не моё — моё — не моё”.

Я должна была выдохнуть и сказать: «Слава Богу. Мы сделали это».

Но вместо этого меня накрыло.

Не «грустью». Не «усталостью».

А каким-то внутренним обвалом — как будто я держала на себе потолок, а потом он вдруг перестал давить. И я… не побежала жить дальше. Я рухнула.

Меня жалко было так искренне, так по-настоящему, что в какой-то момент мне казалось: я одна.

Не метафорически. А буквально: одна во всей жизни, где никто меня не любит, никто не понимает, никто не ценит.

Где-то далеко в голове ещё теплился маленький трезвый голос:

«Юля, так не бывает. Не могли твои дети за одну неделю превратиться в чужих людей. Не могла семья исчезнуть. Не могло всё это быть правдой».

Но эмоции говорили громче. Эмоции были как буря: спорить с ними бесполезно.

И вот тут я сделала то, чего от себя не ожидала.

Я начала ругаться с детьми.

С интервалом в неделю — как будто у меня был график: “вторник — сломать отношения с одним, следующий вторник — с другим”.

Я удаляла переписки. Блокировала. Делала хуже. Делала совсем ужасно — удалила их контакты из телефона.

И при этом плакала не переставая.

Не «слезинка прокатилась».

А часами. Днями. Так, что потом не помнишь, когда последний раз ела и почему у тебя болят мышцы лица.

Это был какой-то жуткий коктейль: обида, отчаяние, жалость к себе, злость, страх — и всё одновременно.

Я как будто постарела на сто лет за пару недель. И мне казалось, что так теперь и будет.

И вот здесь случилось то, что я называю милостью.

Моя семья показала себя без слов и без пафоса.

Дети сначала, конечно, обиделись — потому что нормальные люди обижаются, когда мама внезапно превращается в ураган.

А потом они поняли: дело не в них. Со мной что-то случилось.

Они начали списываться между собой по утрам, не зная, как помочь.

Как будто у них появился штаб спасения мамы — без опыта, без инструкции, но с какой-то взрослой любовью, которая в такие моменты сильнее любых психологических книжек.

И Лада… моя девочка… моя старшая…

Она вдруг стала той, кем я всегда надеялась она станет — но не хотела, чтобы ей пришлось становиться так рано:

мудрой женщиной в семье.

Она позвонила.

Я долго не брала трубку. Я помню этот момент как в тумане: телефон звонит — а ты смотришь на него, как на чужую вещь.

И вдруг — милостью Божьей — я взяла.

— Мам, — сказала она, — ты можешь кричать, обижаться, говорить всё, что угодно. Только поговори. Пожалуйста. Просто поговори.

И вот это “пожалуйста” — не требовательное, не обиженное, не обвиняющее — пробило дыру в моей броне.

И я… не знаю как… но начала говорить.

Я не скажу, что меня «отпустило».

Но как будто в комнате появилась щёлка воздуха.

А когда есть воздух — можно выживать.

Влад тоже сделал то, что умеет лучше всего: без философии, но по делу.

Он не пытался меня “починить словами”.

Он сказал простое, мужское, почти приказное:

— Езжай. Куда угодно. Хоть к морю, хоть в лес. Только отдохни.

И дети добавили своё — уже жёстче:

— Если ты не поедешь, мы тебя положим в больницу.

И знаете… я им поверила.

Не потому что они угрожали.

А потому что я сама уже понимала: я на грани.

Я выбрала самый прямой и самый спасительный маршрут — туда, где есть море и где меня ждёт человек, который не будет меня «чинить», а просто даст мне быть живой.

Я поехала к подруге Тамаре в Турцию, в её апартаменты.

Я очень боялась.

Боялась дороги — мне казалось, я не соображаю, всё теряю, всё забываю, я не справлюсь.

Боялась испортить подруге отдых своей тьмой.

Боялась, что улечу — и там станет ещё хуже.

Я даже заранее внутри придумала себе план “если станет плохо”:

из Турции — любым рейсом в любую страну, лишь бы не оставаться наедине с этим внутренним обвалом.

Но произошло другое.

Я провела почти три недели, которые стали не отпуском “с коктейлями”, а возвращением в тело.

В сон. В тепло. В простые вещи.

Море, которое ничего от тебя не требует.

Еда, которую ты ешь, потому что можешь, а не потому что “надо поддерживать ресурс”.

Тишина, в которой ты впервые за долгое время слышишь себя, а не список задач.

И самое важное: там я вдруг поймала мысль, которая звучала очень просто и очень по-новому:

«Если я так сломалась — значит, я слишком долго была сильной без остановки.

Значит, мне не надо стыдиться. Мне надо научиться беречь себя так же серьёзно, как я берегу других».

Я вернулась другим человеком.

Не идеальным.

Не “просветлённым”.

Просто человеком, у которого снова есть силы.

И уже потом, оглядываясь назад, я поняла: это был не конец света.

Это был момент, когда Господь будто бы остановил меня за плечо и сказал:

«Юля. Ты не бессмертная. Ты не должна тянуть всё одна.

Смотри: у тебя есть дети. У тебя есть муж. У тебя есть люди.

И даже когда тебе кажется, что ты одна — ты не одна».

И вот с этой мыслью начинается следующая часть года.

Не “сказочная”.

Но уже другая: осень, отдача, первые плоды — и тихое чувство, что всё-таки я выжила. И не зря.

Осень и конец года

Осень. Когда возвращается воздух

Осень в этом году началась не как «новая страница», а как тихий пересчет: кто я, где я, сколько меня осталось — и что у меня вообще сейчас в руках.

После лета у меня было странное ощущение: будто я вернулась в свою жизнь, но с новой прошивкой. Не «я теперь другая навсегда», нет. Просто я уже знала, где у меня тонко — и перестала делать вид, что можно бесконечно жить на моральных батарейках.

К концу сентября я впервые за долгое время почувствовала, что клиника не тонет. Не «идеально», не «ура, богатство», а просто — держится. И это слово для малого бизнеса звучит как музыка: держится — значит, можно дышать. Я закрывала хвосты, долги, переделывала то, что нужно было переделывать еще раньше, и временами ловила себя на мысли:
«Юля, ну вот же — ты умеешь. Просто цена у этого “умеешь” иногда слишком высокая».

Сентябрь был тяжёлый еще и потому, что я впервые в жизни позволила себе очевидную вещь, которую не позволяла никогда: помощь деньгами, без гордости и без позы. Мне помогли близкие — и это стало отдельным уроком взрослости. Не “как же я докатилась”, а “как хорошо, что мне есть на кого опереться, когда надо просто пережить участок дороги”. В этот момент во мне что-то мягко подвинулось: меньше стыда, больше благодарности.

И дальше началось то, что я называю «осенняя награда». Не фейерверк, а первые плоды — такие, которые не купишь ни мотивацией, ни “планированием на год”, ни правильными аффирмациями. Это когда ты долго делаешь, не сдаешься, растишь систему — и вдруг мир начинает отвечать.

Появлялись новые контакты. Открывались двери. Кто-то писал: «Мы хотим с вами». Кто-то присматривался: «А вы правда можете?». И это было похоже на игру, в которую я давно хотела играть — но боялась, что “не хватит уровня”. И осенью я впервые почувствовала: уровень есть. Да, с усталостью, да, с сомнениями, да, иногда на последней капле сил — но есть.

Был ещё один важный эффект осени: я стала замечать, как меняется моя внутренняя оптика. Раньше я всё время смотрела вперед и вверх — на задачи, на планы, на следующий проект, на чужие ожидания. А осенью я начала смотреть и вокруг: на людей, которые рядом; на маленькие знаки; на простые вещи, которые держат жизнь на месте, когда ты сама на грани улететь.

И где-то в ноябре у меня появилось чувство, которого мне очень не хватало весь год: тихая устойчивость. Не «я сильная», а «я стою». И это, пожалуй, самый взрослый тип счастья: когда ты не прыгаешь от радости, а просто внутри спокойно, потому что всё на своих местах.

Декабрь пришел, как всегда, без сантиментов. События, люди, дедлайны — всё в плотности. Но в этом декабре я вдруг поймала себя на мысли: я не живу “до конца года”, как до точки спасения. Я живу внутри года, и я умею быть в этом.

И ещё одна неожиданная вещь: к концу года я начала писать. Не “посты по делу”, не “чтобы было красиво”, а писать так, будто внутри меня давно жила эта потребность — просто раньше я ее глушила делами. Как будто вместо еще одной переписки, которая ничего не строит, я выбрала текст, который меня собирает.

Конец года получился не “свершением”, а сборкой.
Без лозунгов. Без “с нового года новая жизнь”.
Просто я увидела: жизнь бывает разной, и в этом году она была максимально разной — громкой, тяжёлой, смешной, страшной, благодатной. И всё это — правда. А правда, как выяснилось, действительно выносима.

Люди года. Свет

В этом году я особенно ясно увидела одну простую вещь: жизнь держится не только на силе воли. Она держится на людях — на тех, кто не исчез, когда тебе самой хотелось исчезнуть; на тех, кто держит, и на тех, кто вдохновляет.

Опора

Лада — моя старшая, моя девочка. В этом году она удержала связь, когда я сама пыталась её оборвать. Без упрёков и давления — любовью и взрослой мудростью. Я это помню. И буду помнить.

Арсений — мой младший, мой почти невозможный. Он — доказательство того, что мечта бывает не «красивой идеей», а реальностью. И что иногда Бог отвечает так, что ты потом долго сидишь и не веришь.

Егор — мой тихий фундамент. Он не громкий и не демонстративный, но очень надёжный. Он был рядом в бытовых мелочах и в моих качелях — и именно это часто спасает сильнее, чем разговоры.

Влад — у нас бывает по‑разному, и мы не всегда говорим на одном языке. Но факт остаётся фактом: он был рядом. Иногда молча, иногда по‑своему, иногда не так, как мне хотелось бы «в идеальной картинке». Но он стоял.

Света — моя тихая сила. Человек, который не делает драму, не падает и не растворяется в хаосе дедлайнов. Она просто стоит — и на неё можно опереться. И только с такими людьми возможно строить проекты, где важны и красота, и выдержка.

Ольга Владимировна — мой взрослый профессиональный фундамент. Та редкая опора, которая выглядит не как «пожалела», а как «помогла вырулить»: мозгом, решениями, спокойствием и точностью.

Стас — близкий друг, человек, который оказался рядом в момент, когда помощь была нужна не «для комфорта», а по‑настоящему. Дружба в такие годы проверяется очень просто.

Танюшка Акимова — моя подруженька, которая всегда‑всегда рядом. В этом году она и вся её семья по‑настоящему поучаствовали в нашей жизни: Арсений, её девчонки, муж Фёдор — это было тепло, забота и ощущение, что ты не одна. Это тот человек, которому хочется позвонить, когда всё хорошо — и первым похвастаться: «Смотри, у меня получилось!» Потому что ты можешь это позволить и точно знаешь: в ответ будет любовь и радость.

Татьяна Александровна — человек, с которого в моей жизни когда‑то началось движение: рост, вкус, вера, направление. Она про любовь, про щедрость сердца и про ту женскую силу, которая не кричит, а делает. И даже такие вещи, как мои пусеты, становятся символами: когда тебе помогают осуществить красивое, это как будто подтверждает — ты не зря живёшь и стараешься.

Команда клиники

И отдельно — команда моей клиники. Это те люди, без которых невозможно «удержать крышу», когда внутри идёт ремонт:

• Надюша

• Марина

• Ольга Сергеевна

• Ольга Александровна

• Юлия Ивановна

• Ольга Литвиненко

• Светлана Владимировна

• Виктория Михайловна

Я правда вас вижу. И я правда ценю. Потому что команда — это не слово, а ежедневная реальность.

Вдохновение

Елизавета Михайловна — человек моих ежегодных поездок, которые всё больше похожи на паломничество. Это не «туризм», а особое пространство: молитва, тишина, разговоры о настоящем. Она умеет превращать дорогу в смысл — и для меня это очень ценно.

Тамара Александровна — та самая подруга, к которой я уехала в Турцию, когда мне нужно было не «развлечься», а выжить и восстановиться. Там было море, тишина и возможность просто быть живой. И рядом был человек, который не лечил меня словами и не спасал показательно — просто дал мне место, где можно прийти в себя.

Тата — мой солнечный креатив. Человек, который вдохновляет, поддерживает, воодушевляет и напоминает, что жизнь — это не только ответственность, но и игра, и красота, и лёгкость, и идея «а давай сделаем вот так».

Мария Гамалея (Машенька) — моя косметолог и человек‑солнце. Это тот случай, когда хочется ехать не только на процедуру, а просто побыть рядом: она приносит в мою жизнь тепло, лёгкость и ощущение гармонии. Благодаря ей я чувствую себя увереннее — и это, как ни странно, тоже часть моего внутреннего фундамента.

Тихие огни

Мамочка — это любовь без условий. Самая терпеливая и самая сильная в своей мягкости: она не требует, не торопит, не ставит оценок — просто ждёт, принимает и молится. С ней можно быть разной — успешной, растерянной, уставшей — и всё равно оставаться любимой.

Татьяна Васильевна — это редкая форма любви: спокойной, выдержанной, без претензий и давления. Она умеет поддерживать не громкими словами, а присутствием — тихо, по‑домашнему, с теплом, которое не надо заслуживать.

Таня (сестра) — это мой тыл и близость без лишних слов. Когда она рядом — мир устойчивее.

Настя — это забота и присутствие. Иногда достаточно просто знать: человек есть — и он на твоей стороне.