Мой личный Ад

Предисловие 1

Менять имена я не буду специально, пусть все, кто читает это, знают тех, кто сотворил это. Слабонервным лучше отложить этот текст. Здесь будет присутствовать не нормативная лексика а также сцены насилия. Этот текст не художественный вымысел, здесь описание моей жизни. Чистая правда, от которой открестились все мои родные, тем самым, предав меня и доведя до суицида.

Предисловие 2

Стены, они всё помнят. Сколько я здесь не был? Больше десяти лет уже прошло. Такая знакомая обстановка. Но здесь до сих пор не удосужились даже переклеить обои. Старая рабочая общага на окрание Питера, теперь это коммуналка. Нет, не та коммунальная квартира, о которых мы привыкли думать. Здесь нет высоких потолков и шикарной лепнины. Здесь классическая советская общага.

Облупленные стены, горы хлама накопленного жильцами за годы существования здесь.

Знакомая дверь в комнату, и на ней номер. Даже спустя столько лет, я всё ещё слышу детские крики из-за этой двери. Из других комнат доносятся звуки весёлой пьянки, которую устроила соседка алкоголичка, переспавшая со всем отделением милиции, и по этому даже заявление на неё писать бессмысленно. Нет-нет, пьянка идёт не сейчас, этой соседки здесь уже давно нет, но стены помнят.

В самой дальней комнате беженцы из Армении, с Нагорного Карабаха. Вонь их кухни, смрад их немытых тел, потому что они настолько дикие, что не умеют даже пользоваться унитазом и регулярно срут на пол, в общем умывальнике.

А из-за этой двери так и слышны детские крики, мальчик и девочка, и ещё мужской голос. Что он там делает с ними? Я знаю, что. Слишком хорошо знаю.

Самое дикое, что этот мужчина не алкаш и не наркоман, он творит это в твёрдом уме и трезвой памяти. Но что же мать этих детей? А мать пашет как лошадь на двух работах, обеспечивая своих детей, и этого дармоеда. Но хуже всего, она прощает ему всё…

Глава 1

-Ближе!!! – кричит мужской голос откуда-то сверху. Я не вижу его лица. Знаю, как оно выглядит, серые глаза искаженные злобой. Лицо с острыми скулами, гладко выбритый подбородок, шрамы от ветрянки на скулах, острый нос.

Он сидит на раскладном кресле, на котором я сплю. А я стою потупив глаза, вижу серый советский линолеум, который стелили во всех общагах, краем глаза замечаю полки этажерки на стене, ободранный диван с лакированными подлокотниками из ДСП. Его растянутые синие спортивки проссанные на мотне. Он кричит, и требует подойти ближе.

-Ближе!!! – каждый крик, как удар хлыста. -Еще ближе!!! – И я делаю еще четверть шага.

-Ближе блять! – снова орет он. И так до тех пор, пока я не окажусь ровно между его колен. Мои плечи, маленькие детские плечи четырёхлетнего ребенка между огромных коленей взрослого мужчины.

-В глаза мне смотри!!! – Требовательно кричит он.

Мои глаза застилают слезы, я боюсь, животный ужас сковывает меня. Вонь его проссанной мотни бьёт мне в нос. Я знаю, что будет дальше.

-В глаза смотри!!! – Снова орет он.

И я поднимаю глаза, вижу безумство в них. Оно пляшет там, словно огоньки пламени, словно бы изучая меня. А потом…

Удар в поддых, резкий, быстрый как укус змеи. Я лечу на пол. Мне больно, так больно, что в глазах идет рябь, как на старом телевизоре. Происходит непроизвольное мочеиспускание. Голос мужчины продолжает кричать…

-Встань и прекрати ныть! Ты еще и обоссался, сука!!! – Он продолжает бить меня ногами. Удары приходятся по лицу, спине, животу. Меня тошнит от страха, лицо разбито в кровь. Возможно сломан нос. Кровь захлестывает горло, лужа мочи все больше, я с трудом сдерживаю дефекацию, иначе будет еще хуже. Хотелось бы потерять сознание, а лучше уж сдохнуть, чтобы прекратить эти мучения. Но никак не получается. Я даже не в курсе, за что получаю в этот раз. Возможно, что-то уронил, или сказал, а может быть, просто так. Потому что ему так захотелось.

Вспоминая те события, я часто спрашиваю себя, что мог сделать четырехлетний ребенок такого, чтобы заслужить такое наказание?

Знаете, у меня была девушка у которой была четырехлетняя дочь, я часто нянчился с ней, и вот ни разу я даже представить себе не мог, что эта кроха может натворить хоть что-нибудь такое, чтобы бить ее ногами. Не каждый взрослый может совершить что-то, чтобы заслужить такое наказание, не то, что ребёнок.

Иногда за этим наблюдала моя старшая сестра, она уже получила свою порцию пиздюлей, или еще ждала ее. Я помню ее свитер, растянутый и колючий, в серую, коричневую и изумрудную полоски.

-Может уже хватит? – Однажды спросила она. Помню этот момент как сейчас.

В какой из разов это было, кто бы только знал. Сколько их вообще было, таких избиений? Я не помню, да никто не помнит.

После экзекуций я вытирал пол от своих рвоты, мочи и крови.

Потом он, мой отчим, Качалов Алексей Николаевич, долго вправлял мне сломанный или выбитый нос. Он заставлял меня стоять смирно, двумя руками вправляя нос. Если я смел шевелиться, то был избит снова.

Я даже не знаю, сколько раз у меня сломан нос. На голове более пятнадцати шрамов, большая часть из которых образовалась после таких наказаний. Из пробитой головы вечно хлещет кровь как из ведра. Убирать ее потом очень долго. Но один шрам запомнился мне особенно сильно.

Так-как мы жили в коммуналке, обувь ставили в комнате, чтобы соседи алкаши не украли ее, а туалет был общим. Отчим очень трепетно относился к порядку и особенно к его вещам, его вещи нельзя было трогать никому, вообще, никогда, ни при каких обстоятельствах. У него была своя полка в шкафу, тумбочка и полка на стене. И к его вещам, как я и говорил, нельзя было прикасаться ни под каким предлогом.

Даже намывая полы, мы вынуждены были спрашивать разрешения, чтобы переставить его обувь. И вот, мне снова четыре, я очень сильно хотел по малой нужде, соответственно торопился и впопыхах задел мамину домашнюю туфлю. Как сейчас помню, это были кожаные серые туфли с каблучком рюмочка и железной подбойкой на каблуке. «Поправлю как вернусь» - Подумал я. По возвращению из туалета, меня ждал он. Разъярённый, с туфлей в руке. Я сразу понял, что сейчас будет, но, последовал всего один удар. Каблуком точно в темечко. Трещина в черепе и огромная лужа крови.

Моя мать до сих пор не знает об этом. Она часто видела фингалы на моем лице и следы побоев на наших с сестрой телах. Неоднократно выгоняла его, но он возвращался через пару дней, и она снова прощала его.

Его уходы и возвращения были ничем не лучше наказаний. Перед тем как его выгнать, обычно происходил жуткий скандал. Во время скандала дома летало и разбивалось все, посуда, мебель.

Отчим любил демонстративно рвать свои фотографии и документы, бить посуду. В какой-то момент в нашем доме остались только железные предметы быта. Несколько раз он метал в меня ножи или вилки. Мне везло, они втыкались только в ноги, в район берцовой кости. Больно, но не смертельно. Больнее всего было, когда в голову прилетел детский советский ночник. Он не работал, но нравился мне. В нем были резные латунные вставки, чтобы свет от лампы создавал рисунки на стенах. Шрам от этого ночника до сих пор напоминает мне о нем.

Помню хрипящую мать, пытающуюся задушить себя вафельным полотенцем, летающий кусок сливочного масла из-за того, что отчиму показалось, что ему чуть-чуть не доложили. Кастрюля с последним супом после дефолта в голодуху летящая с балкона потому, что я задел кусок хлеба рукавом, когда тянулся через стол. Куча битой посуды из-за того, что она не скрипела после того как моя сестра ее помыла.

Но вернемся к его уходам и возвращениям. Возвращаясь, он часто дарил подарки. Ублюдок знал, что дарить детям, все игрушки были неимоверно крутыми. А когда мать его выгоняла, или он просто очередной раз наказывал нас за что-то, подарки забирались.

Вы никогда не видели, как расстраиваются дети, которым подарили то, о чем они так мечтали, а потом, спустя время, непонятно за что, отбирали это?

Алексей, помимо физических наказаний, отлично умел давить на психику. Его психологические наказания были ничуть не лучше а иногда и гораздо хуже. Запереть в шкафу, поставить табурет на стол а меня на табурет часов эдак на пять. Но об этом чуть позже.

В те же мои четыре года мы поехали на все лето в родной поселок Алексея. Поселок называется Рощино. Лето было солнечным и теплым, но оно было не лучше чем дома. Племянник Леши, Дмитрий Качалов, ровесник моей сестры. Он часто в прикол мог обоссать меня. А однажды ударил раскаленной арматурой мне в лоб. Чисто позырить. Так я обзавелся первым шрамом на левой брови. Полсантиметра ниже, и был бы без глаза.

Лёша часто избивал без причины, в общем, все как всегда. Только теперь еще добавилось новое развлечение. Видеомагнитофон. Теперь мы смотрели фильмы по вечерам, вроде ничего смертного, но это были Кошмар на улице Вязов и ему подобные. Не преступление, по сравнению со всем остальным, однако тоже не добавляет психического здоровья. Самый главный пиздец (уж извините за мой французский), произошел тогда, когда домой кто-то принес кучу арахиса. Лёша тогда повадился проверять мое говно на предмет не до конца переваренной пищи. При нахождении оной, заставлял жрать это снова сопровождая пиздюлями, естественно.

Я, человек любопытный от рождения, решил проверить, что будет, если арахис глотать целиком. Съел так пару горстей, не интересно, ну и ладно. А потом орешки вышли…

Я был в панике, животный ужас сковал меня, когда отчим пошел проверять, я цеплялся за него и умолял хотя бы помыть их перед тем, как снова употребить в пищу.

Но никакого наказания не последовало. Может потому, что мать была дома, а может еще почему-то. Я не знаю, наказания часто были спонтанными, за одно и тоже действие можно было огрести или услышать шутку. Наверное главный ад заключался в том, что не было системы и правил. Я никогда не знал, как вести себя так, чтобы не огребать.

Много позже, эта история рассказывалась Лёшей всем моим друзьям, как веселая и юморная, но никто, никогда, так и не знал истинной мотивации моего поведения в той ситуации.

Отчим не работал, сидел у матери на шее, дома, готовил, стирал и убирал. Я был маленький еще, меня к домашним делам не привлекали, но от этого было не легче. Свешивать ноги с дивана было нельзя, если Алексей задевал мои ноги, то он немедленно стаскивал за ногу с дивана и бил меня ногами за это. Я быстро научился поджимать конечности так, чтобы они максимально не торчали в стороны.

Спали мы со старшей сестрой на одном раскладном кресле, что называется валетом. Ее пятки постоянно оказывались у меня на подушке, но это можно было пережить.

По ночам я иногда ходил под себя, за это отчим заставлял меня, он называл это стиркой, по факту же, просто жрать свое же дерьмо с моих трусов. Если я писался, то он ссал полный детский горшок и заставлял пить. Не редко мог и сам посрать в горшок и заставить съесть. Или заставить сестру сходить в мой горшок и опять-таки все это надо было съесть.

Один раз я отказался, тогда он он ударил меня, один раз, ногой. Я стоял по стойке смирно. Удар пришелся по правой руке, чуть ниже локтя. Раздался щелчок. Никто не понял, что произошло, Лёша заставил меня поднять руку, я не смог. Рука не держалась и падала. От злости он ударил меня еще несколько раз по лицу и в живот, но это не помогло, рука все равно падала при попытке поднять ее.

Тогда он, видимо испугавшись, повез меня в травмпункт. Леша тогда еще дико гордился тем, что отвоевал мне место в трамвае. В травме сказали, что у меня перелом лучевой кости. Загипсовали и отпустили. Перелом оказался не сложным. Месяц или полтора я проходил в гипсе, на это время избиения прекратились. А потом, мне исполнилось пять лет.

Глава 2

Третьего октября тысяча девятьсот девяностого пятого года мне исполнилось пять лет. У матери не было денег на нормальный подарок, и она подарила мне цветы. Пять гвоздик. На мою попытку их понюхать, мама сказала тогда, что эти цветы единственные, которые не пахнут. Но для меня они пахли, запах свежести и весны, моего праздника. Те цветы я запомнил на всю жизнь, их запах, цвет, форму и количество. Пять алых гвоздик…

Откуда взял деньги на подарок отчим, мне неизвестно, скорее всего у матери, ведь он не работал. Возможно, что это был их договор между собой, меня не посвящали. И мы пошли с ним в магазин с названием детский мир. Огромный, еще с советских времен, на первом этаже длинного жилого дома из красного кирпича. Этот дом и по сей день стоит по Проспекту Просвещения между Проспектом Художников и Улицей Ивана Фомина. В том магазине было много отделов, но в самом конце был тот, который естественно любили все дети. Отдел с игрушками.

Отчим отвел меня туда и мы купили машину на пульте управления. Здоровенный тягач с четырьмя осями, очень передовой по тем временам. Как сейчас помню, белый, с черными колесами и красными дисками на колесах. Они были в двух вариантах, пульт на проводе или на антенне. Я хотел без провода, но Лёша решил иначе. В семье вообще всегда учитывалось только его мнение.

Так вот купил и подарил он мне этот тягач, пришли домой, я играл, но в силу возраста не всегда мог понять как управлять машиной. Для поворота, я часто дергал за провод. Отчима это взбесило и понеслось.

Тягач был разбит об стену, потом сломаны мои трансформеры и следом, наверное, самое дорогое для меня, желтый фольксваген жук на иннерционном механизме. Его не за долго до этого купила мне мама. Кусачками он раскурочил всю машинку, затем растоптал ногами, как и трансформеров. Обломки этих игрушек долго потом хранились в пакете за батарей в захламленной комнате тайком от матери.

Я около десяти лет мечтал, чтобы мать таки нашла это однажды, боялся рассказать сам, но так надеялся на торжество справедливости. Пунктик на этом и по сей день работает.

Да, по сравнению с тем, что я рассказал выше, может показаться, что это не так уж и страшно, но посмотрите с другой стороны. Пятилетнему ребенку разбивают все его любимые игрушки за то, что тому, кого он называет папой, не понравилось как ребёнок играет. А затем, этот самый ребенок десять лет боится рассказать об этом самому дорогому человеку, маме, но ждет. Ждет, что мама как-нибудь сама узнает и заступится за него. Накажет обидчика, восстановит справедливость. Но, мама не знает, не знала тогда, не знает и по сей день…

А чуть позже началось и еще кое-что. Он назвал это игрой. Он говорил, что мы играем. Не помню как и когда это произошло впервые. Все словно в тумане.

Знаете, вообще каждый период детства ассоциируется у мня с каким-либо цветом. Четыре года, это серо-голубой, пять, это желтый, шесть зелёный, семь синий, восемь кросно-розовый, девять серый, десять черный, и тд.

Так вот пять лет, это желтый туман, запах промежности моей сестры, вонь члена отчима, рассечение на моем члене от его удара и мои трусы в кровище. Постоянное желание рассказать матери обо всем и животный ужас от одной мысли, что Лёша узнает о том, что я хотя бы подумал о жалобе на него.

Да, он домогался нас, но впрямую еще не насиловал. Заставлял лизать промежность сестре, на любую просьбу пихал свой член под нос и требовал за это «поцеловать воробушка». Так он это назвал. Эта фраза означала поцеловать головку члена. На робкий поцелуй всегда, абсолютно всегда следовало требование взять головку в рот. Чутка подержать или облизать, или и то и то. Так, он отучил просить его вообще о чем либо.

Избиений при этом меньше не стало. Даже наоборот, они стали более жестокими. Помню мою сестру орущую от боли, ползущую по полу на коленях и локтях, со спущенными штанами, голой задницей, отчима со шведкой (разводной трубный ключ), он бил ее по почкам и коленям за двойки в школе. Ей было девять или десять лет. А потом, он разбавил свое наказание насыпав красного перца ей в трусы и заставив их надеть. Она каталась и выла от боли.

Тогда же он придумал сажать нас в шкаф, ставить на стол табурет и загонять стоять под потолком, ставить меня в угол на весь день или всю ночь. По отдельности, эти наказания возможно и не так страшны, у многих на территории СНГ было нечто подобное в семьях. Но мы с сестрой получили своего рода джекпот в виде этого урода. У нас было все и сразу.

Опять-таки, спонтанность наказаний, я вообще не понимал, как не понимаю и сейчас, за что конкретно мы получали. Возраст пяти лет это новый круг ада. Помню, как он приехал из своего поселка и попросил меня удалиться на балкон. Причем потребовал находиться в той половине балкона, в которой я бы не видел окна нашего жилища. Отчим тогда сказал, цитирую: «Я соскучился по Тасе и хочу поцеловать ей пису и попу». Такова была его фраза.

Вся эта грязь не складывается в один хронологический ряд. Если события в возрасте четырех лет я хоть как-то могу выстроить, то пять, шесть или семь лет, это отдельные фрагменты. Я помню сколько лет мне было, но когда конкретно происходило то или иное событие, точно сказать не могу.

Запомнился день рождения сестры, в середине лета, как она счастливо поливала воду на перила балкона и говорила, что ей все можно сегодня. И после этого я ждал своего дня рождения надеясь на то, что и мне будет все можно. Тасе на тот день рождения подарили аудио магнитофон. Он был крутой, и Лёша очень любил ткнуть крутизоной этого магнитофона именно мне в нос. С тем подарком вообще куча дерьма связана. Но обо всем по порядку.

К действиям сексульного характера постепенно прибавлялись новые. Не знаю точно, что именно он делал с сестрой, на время их «игр» меня сажали в шкаф и выдавали игру электроника, где волк из «Ну, погоди» ловил яйца. Что он делал с ней там? Я не знаю.

Что же касается лично меня, то тут все шло по нарастающей. Сначала он дрочил мне, потом сосал, после стал просить трахать его в жопу, однажды начал ставить раком, спускать штаны, задирать футболку и тереться членом между моих полужопий пока его мерзкая сперма не зальет мне всю спину. После этого он вытирал ее полотенцем и отправлял меня в душ. Каждый раз давая наставление, чтобы я не вздумал смывать это все горячей водой.

Однажды я попробовал теплую воду, и в столь раннем возрасте узнал почему именно не стоит смывать сперму горячей водой. Белок сворачивается, липнет к рукам и спине, скатывается в катышки и никак не хочет отмываться. Ощущение очень мерзкое. Он ржал тогда надо мной, до кучи надавав поджопников.

Не помню точно в какой момент, но я перестал выдерживать все это дерьмо и стал мастерить на балконе нож и арбалет. Очевидно, что это было лето, балкон не был остеклен. Однажды отчим увидел мои потуги и спросил, зачем я это делаю. Я ответил, что на случай самообороны. Странно, но избиения и домогательства тогда прекратились на пару месяцев. Он боялся, ссыкло оно и в Африке ссыкло.

Тем же летом произошло еще одно событие, которое показывает, до какой степени я боялся отчима.

В тот день меня оставили дома одного. Я играл в комнате, за окном стояла солнечная погода. Из чистого любопытства, я решил потрогать ручку на дверце лёшиной тумбочки с аудио кассетами. Я говорил выше, что таковая была. И прикасаться к ней было нельзя, вообще, никак и никому. Ни при каких обстоятельствах. И вот в этот самый момент, ручка на дверце сломалась и упала мне в руки.

Страх перед тем, ЧТО он со мной сделает за это, был таким сильным, что единственным решением, которое я смог придумать, это сбежать из дома. Но я не умел завязывать шнурки на кроссовках, да и пуговицу на джинсах не получалось застегнуть, у меня на это просто не хватало сил. Более того, я не справился с замком. Тогда я решил выпрыгнуть в окно.

Когда я стоял на краю, снизу меня заметил мужчина, он стал со мной разговаривать. Спросил почему я хочу прыгнуть. Я рассказал. Он уговаривал меня не делать этого, уверял, что «папа» не накажет меня за всего лишь ручку тумбочки. Я хотел рассказать ему обо всем, но не успел. Вернулся отчим. Он тоже заметил меня снизу. И… И ничего. Наказания не последовало. Видимо, он сам зассал. И тогда тоже не было никаких проблем в течении некоторого времени.

Но позже, порочная натура взяла верх над ним. Все понеслось по новой. Так мы и подобрались к моему дню рождения, которого я так ждал. Но чуда не случилось. Денег на подарок для меня не оказалось. Даже сраных гвоздик не было. События осени и зимы тех лет вообще выпали из моей головы. Я просто жил какой-то сомнамбулой. Отчим вроде наконец-то вышел на работу с матерью. Возможно, стало меньше домогательств и избиений. Не могу быть уверен наверняка.

Где-то в это время сестра впервые прочитала мне Русалочку Пушкина. Сейчас я прокручиваю тот момент и припоминаю, что возможно именно тогда впервые проявилась моя сильная эмпатия. В конце сказки я рыдал, почти физически ощущая боль той девушки, что лишилась хвоста, вышла на сушу и ходьба причиняла ей боль, будто она ходит по ножам.

Примерно тогда же дома откуда-то появилась перьевая ручка и чернила к ней. Мы с сестрой любили рисовать ей и однажды, совершенно случайно, чернила брызнули и оставили кляксу высоко под потолком на стене. Маленькая капля ярко фиолетового цвета на потемневших желтых обоях. Мать и отчим тогда были на работе допоздна, и мы сидели обнявшись и боялись, что Лёша заметит эту кляксу и нам придет жопа. Но он не заметил. А я, если бы сейчас оказался в той комнате, с точностью до миллиметра мог бы показать место нахождения этой кляксы. Даже с учетом того, что ни ее, ни тех обоев там уже нет. Настолько силен был страх перед ним.

Самое тупое, что я даже не знал тогда, что Лёша мне не отец. Было смутное воспоминание о том, как я сестра и он шли по улице. Мы, как и все дети заваливали его вопросами называя по имени, и тогда он спросил, почему мы не зовем его папой. Тася быстро переключилась на это слово, а я, кажется еще несколько дней не знал точно, как к нему обращаться. Думал, что это сон, но много позже выяснилось, что это не так.

Кстати, тем же летом, когда мне было пять, этот кретин зачем-то учил меня пить водку. Как, зачем и почему? Эти вопросы так и останутся без ответа.

Еще я помню, что на стене у нас висел советский кусок материи черного цвета, и на нем были нарисованы два тигра. Что-то типа ковра, только больше похоже на прессованную вату. Там высоко под потолком был закреплен алфавит. Детские карточки с буквами и картинками к ним, до сих помню, что на букве А был арбуз, а на букве К кукла, а на букве Ю юла.

Почему я так подробно расписываю все это? Не для того, чтобы налить воды, а чтобы было понимание, что это не придуманная история. Такие мелкие подробности можно придумать, но думаю, что далеко не каждый автор способен на это. И уж тем более не я, не профессиональный писатель.

Алфавит мне предложила выучить сестра, в подарок ко дню рождения мамы. К пятому февраля, и всю осень и зиму 95-96гг мы учили буквы. Что смешно, так это то, что читать я тогда уже умел, просто не знал порядок букв, да собственно и писать печатными тоже. Тогда же сестра начала учить меня писать прописью. У меня долго не получалась заглавная прописная Д. Тася учила меня писать эту букву на листочках, для жесткости она подкладывала свою детскую поваренную книгу подаренную ей матерью. До сих пор на этой книге можно увидеть продавленные ручкой мои каракули.

Глава 3

Собственно, когда мне исполнилось шесть лет, стало чуть проще. Отчим вышел на работу с матерью и насилия заметно убавилось. Оно не пропало совсем, просто Лёша реже бывал дома.

Однако, чуть позже у сестры съехала крыша и уже она начала избивать меня. Тогда же, по знакомству, меня пристроили в детский сад. До этого был какой-то косяк с сертификатом о прививках и меня не брали.

В детском саду мне не понравилось. Причин для этого много. Мои родители, наверняка это была исключительно Лёшина инициатива, не разрешали мне брать с собой игрушки. Это не смертельно, просто обидно, что все дети с игрушками, а я без.

Помимо этого, вставать в такую рань для меня было не свойственно, и самое мерзкое, когда в детский сад отводил отчим. Он никогда не делал мне скидок на возраст. Ходить с ним куда-либо в те времена было тяжело. Отчим ходил быстро, и я почти бегал за ним. К тому же, он никогда не доводил меня до самого сада, заставляя перелезть ограду сада. Не знаю зачем. Может ленивый, а может издевался. Или и то, и другое. Не имею ни малейшего понятия, да и не хочу копаться в больной психики Алексея и его мотивов.

Ходить в детский сад, я, в итоге, отказался. Водить меня перестали и на том спасибо. До школы я дожил относительно спокойно. А перед школой начался новый круг ада. На этот раз постарались вообще все.

Регулярные избиения от рук сестры, но это можно списать на детские разборки. Дети все дерутся. А мать с Лёшей оторвались по полной программе.

Мать была одержима тем, чтобы мы с сестрой получили высшее, да и в школу нас определили обоих с углублённым изучением немецкого языка. У меня были вступительные экзамены в школу, немецкий со второго класса, экзамены с третьего. Мать регулярно сыпала угрозами на тему того, что если я принесу со школы хоть одну плохую оценку, мне будет пиздец.

Из-за этого, получив первую четверку, через две недели после начала обучения, я прятался за столом преподавателя и ревел в голосину от страха.

Дома продолжалась какая-то рутина. На меня повесили мытьё посуды и полов. Мы с сестрой должны были делать домашнюю работу по очереди, но Тася регулярно забивала болт и приходилось делать все мне. Избиения продолжались и от сестры и от отчима. Стала сильно меньше сексуальных извращений, но легче от этого не было.

Так продолжалось до второго класса. Тогда мать таки донесла до своего мужа, что нельзя избивать детей кулаками и ногами. Дескать надо ремнем. И знаете, лучше получить в дыхло с кулака, чем тот ремень.

Кожаная портупея. Помню ее в мельчайших подробностях. Отчим любил брать этот ремень в обе руки, сложив пополам, и громко щелкать им. Это вселяло ужас. А само наказание происходило так. Он снимал с меня штаны, ставил на колени и зажимал мою голову между своих колен и лупил со всей дури по жопе. Ремень часто попадал мне по яйцам, а жопа еще неделю как минимум была черного цвета от ударов. Мать на время этих экзекуций уходила курить. Сестра смотрела. За каждую двойку мне полагалось десять ударов. В тот день, когда я умудрился выхватить четыре двойки за один день, дома произошел какой-то ужас. Мать неохотно дала ему разрешение на очередную порцию насилия и ушла на кухню. Но я понял, что сорок ударов просто физически не вывезу. Тогда я попросился в туалет и долго не хотел идти обратно в комнату. Когда отчим начал ломиться ко мне в умывальник, я открыл окно и посмотрел на манящую землю с высоты восьмого этажа.

Это была не первая моя мысль о суициде, выше уже писал об этом. Я смотрел и вспоминал, что уже был на краю. В этот момент отчим таки вскрыл дверь и увидел меня на окне. Вбежала мать. В конечном итоге меня не били в тот день, как и вообще больше… ремнем не били. Но, когда Алексей и я остались дома одни, он оторвался по полной.

За то, что я угрожал суицидом, он пробил мне голову. Точнее сначала сломал нос, а затем пробил голову.

В том же втором классе я должен был играть в спектакле Муха-Цокотуха. С меня требовалось принести самовар для постановки. С матерью решили делать его из воздушного шара и бумаги. Вариант простой и рабочий. Тут и влез Лёша. Он начал давать советы, как лучше сделать. Причем советы вроде логичные, но тупые.

Объясню сей парадокс. Задача была приклеить бумажные части самовара к шарику. Краник, например, и тд. Так вот, бумага с пластиком склеиваются плохо, и по хорошему, пластик надо немного зашкуривать перед склейкой. Это и советовал Лёша. По шкурить, шарик, ШАРИК БЛЯТЬ!!! Дебилизм же.

Собственно, я и отказался от его варианта, честно сказав, что мне это не подходит. Итог? Скандал, избиение меня головой об стену, сотрясение и больничный по семейным обстоятельствам.

Вообще от регулярных побоев у меня лет до восьми не проходили шишки на голове и узелки под глазами от постоянных фингалов.

А в конце второго класса меня чуть не отчислили со школы за двойку по немецкому языку в четвертой четверти. Причем косяк был не мой, и все это знали. Личная неприязнь учителя, так бывает.

Мать, чтобы меня не отчислили из школы, договорилась сделать ремонт в паре помещений. Всю жизнь, пока я не съехал от родителей, отчим меня упрекал этим. Всю жизнь, при каждом удобном случае, он тыкал в это и говорил, что мой компьютер, велосипед, гитара, мяч, да что там еще просят у родителей дети, все это, было намазано на потолок в школе. Так он говорил.

Плюс, в том же году, у Лёши появилось новое развлечение. Он начал проверять мои уроки. За каждую помарку, тетрадь рвалась, мне прилетала пара зуботычин, а затем я переписывал всю тетрадь с самого начала. А у меня есть особенность, я не очень внимательный человек от рождения, сейчас уже развил эту черту, но от природы очень рассеянный. Переписывать тексты для меня пытка даже сейчас. Физически не могу заполнить ни одной бумажки без помарки с первого раза. А значит, тетради переписывались снова и снова, хоть всю ночь. Так подошел к концу второй класс.

Глава 4

О третьем классе толком сказать ничего не могу. Кроме, пожалуй окончания. Мало того, что дома постоянно давили на психику из-за учебы, так еще и в школе с первых дней учебы преподавали травили и угрожали экзаменом. Тем, что никто его не сдаст и все будут отчислены. Да, экзамены в школе начинались с третьего класса. Тогда я и заработал так называемую медвежую болезнь. По сути, диарея на почве постоянного стресса и давления.

В день экзамена я не слезал с унитаза, но кого это волновало? Пачку активированного угля и пиздуй на учебу. Всем было насрать. Болезни вообще не считались причиной непосещения школы. Пока температура не дойдет до критических значений, я должен был идти на учебу.

До кучи, отчим решил, что можно экономить на мне и моей одежде. А значит, ничего из одежды мне больше не покупалось. Весь третий класс я отходил в коротких джинсах, одна пара носок и одни трусы. Майки, рубашки и тд еще были в запасе. Зимняя куртка старая от сестры, шапка тоже.

Плюсом, отчим отказался стирать мои вещи со всеми остальными, и так-как стиральной машины по прежнему не было, белье замачивалось и стиралось на руках. Мои шмотки замачивались отдельно и исключительно в б/у воде, то есть после того, как в ней постирали что-то другое. Плюс стирка носовых платков всей семьи тоже легла на меня. Хотя, опять-таки, мои носовые платки замачивались и стирались отдельно.

Такая вот сегрегация внутри семьи.

А после окончания третьего класса, родители купили мне кроссовки. Коричневые. Я ненавижу этот цвет, отчем и сказал матери и отчиму. На что мне предложили выйти с ними на стройку и заработать самому на те вещи, которые я хочу.

Возможно, они хотели так показать мне, как зарабатываются деньги, или еще что-то. Не знаю. В любом случае, я согласился. Отпахал маляром наравне со взрослыми все лето. В конце лета мне выплатили мою зарплату, предварительно забрав половину. Типа за еду и кварплату. Это была идея отчима.

К пятому классу я собрал себя сам, полностью, от ручек и тетрадей, до зимней куртки. Ни копейки с тех пор я не брал у матери. Все свои каникулы, выходные, после школы, а иногда и вместо школы, я работал. Подарки, которые и до этого были редкими, стали носить чисто символический характер. Трусы и полотенце на новый год. Носки на день рождения.

А в пятом классе я сломал руку. На этот раз это был не отчим, разборки в школе с одноклассником. Ничего такого уж критичного не происходило. По сравнению со всем, что уже со мной произошло.

Фоном шли избиения, домогательства и тд. Словно день сурка.

Еще одна особенность, кстати, воспитания, заключалась в том, что лет до семнадцати не разрешали гулять больше двух часов. Потом я просто начал забивать болт на эти правила.

А когда рука срослась и мне сняли гипс, уже ближе к окончанию пятого класса, я совершил глупость.

В нашей комнате стоял здоровенный лакированный стол. На нем копилась куча всяких мелочей. На самом видном месте стоял магнитофон отчима. Двухкассетный панасоник. Там же дисковый телефон с гербом СССР, подставки под кассеты и еще тысяча всяких разных вещей.

Пыль на столе не протиралась почти никогда. А я, придя с учебы, протер ровную полосу на краю стола. Лёша увидел это, и избил меня детским деревянным стулом. Предплечья были сбиты до крови от локтя и до запястья. Пару недель пришлось ходить в кофте с длинными рукавами, чтобы мать не видела. Если бы она узнала, отчим вломил бы еще сильнее.

Кстати в том же третьем классе мне тоже подарили магнитофон. Да, и это стало еще одним поводом для того, чтобы гнобить меня. Мало того, что появились регулярные упреки в том, что сестре моей купили магнитофон на десятилетие а мне раньше по возрасту, так еще и отчим на следующий же день пошел и купил магнитофон уже себе. Но круче чем у меня. И при каждой удобной возможности мне указывалось на то, какой же блять пиздатый магнитофон.

Вот как это можно объяснить? Дешевый понт перед ребенком. Непонятно только нахера. Причем он практиковал такое унижение регулярно. В разных аспектах. Одежда, обувь, техника, роликовые коньки и тд. Все перечислять особо нет смысла, оно проходило фоном через всю мою жизнь.

А на счет того злосчастного магнитофона, самое тупое, что мне еще и пользоваться им запретили. Отчим был твердо убежден, что я, та самая криворукая обезьяна, которая сломает все, к чему прикоснется.

Да, у меня часто бывает так, что вещи ломаются прямо в руках. Не знаю как объяснить это, но факт. Не потому, что неаккуратный, а просто так получается. Так вот Лёша даже дал мне кличку. Нарушенный, так он меня называл.

Отчим вообще часто придумывал нам с сестрой какие-то прозвища. Обидные или не очень, по разному.

Тогда же у него было развлечение регулярно дергать меня за уши, додергался в итоге до того, что из ушей потекла какая-то жидкость в перемешку с кровью. Мать ничего не сказала ему. Даже замечание не сделала.

А потом я пошел в пятый класс. В сентябре еще я сломал руку в школе. Перелом был сложный, так что почти весь учебный год отходил в гипсе. Избиений было меньше, домогательства наоборот участились.

Дальнейших событий было не много. Не в этот год, а вообще. Расписывать одну и ту же грязь по кругу я не вижу смысла. Побои, домогательства, снова побои, унижения, психологические пытки, все это тянется нитью через всю мою жизнь.

Иногда он специально меня подставлял так, чтобы мать на меня орала. Ему, наверное, было в кайф от того, что я огребаю.

В конце шестого класса меня перевели в частную школу. Из-за этого появился новый повод для упреков. Вообще любые траты на меня, всегда оборачивались упреками. Потому я и пахал с ними на стройках, чтобы как можно меньше зависеть финансово. Все свои телефоны, походы по концертам, вещи, учебники и тетради, все это я покупаю себе сам с пятого класса.

Глава 5

И вот пройдя весь этот Ад, я дожил до двадцати лет. Сестра тогда собиралась рожать. Не за долго до родов я зашел к ней в гости. Мы пили чай, и сестра спросила меня, помню ли я что-нибудь о воспитании Лёши. Я ответил ей так, что хотел бы, чтобы у меня была амнезия лет до пятнадцати. И дальше сестра добавила, что ей скоро рожать, и если она узнает, что он хоть пальцем тронул ее ребенка, она его убьёт. И я пообещал ей, что помогу в этом деле.

Больше, мы никогда не поднимали эту тему. Но в моей голове запустился неприятный процесс. До того разговора я жил не думая об этом дерьме. Психика отгородилась и все. Но тот разговор сковырнул корку.

У меня начались нервные срывы, мысли то и дело возвращались к тем событиям. Мне понадобилось лечение, сейчас я пожизненно на антидепрессантах и нейролептиках. Есть три психиатрических диагноза, механическое повреждение мозга. Не инвалид, но от стресса часто возникают жуткие боли в спине.

В том же году дома был скандал, уж не помню из-за чего точно, но я наконец-то рассказал матери все. И о растлении в том числе. И знаете что, она его простила. Простила даже когда моя сестра подтвердила мои слова.

Спустя девять лет после того скандала был еще один. На этот раз из-за того, что мой отчим повадился лапать за жопу мою девушку пока я на работе. Я еще раз высказался матери. А потом задал ей прямой вопрос. Нормально ли ей жить с человеком, который искалечил ее детей. На что она мне ответила, что это ее жизнь, и ей с ней жить.

И вот на этом моменте, я хочу обратиться к матери. Это не только твоя жизнь. Она как минимум еще моя и моей сестры.

А в тридцать четыре мне вновь понадобилось лечение у психиатра. Мать, двуличная сука, по другому я не могу ее назвать. Мне она регулярно говорила, что все мои диагнозы я придумал себе сам. Да, именно так, ПТСР, биполярка и органическое тревожное расстройство, я придумал блять сам. И в то же время, мать бежала к сестре и плакалась ей, что она переживает за мое состояние.

Тогда же, когда я вновь лечился, решил еще раз высказать матери. И она спросила, почему мы с сестрой тогда ей не рассказали, в детстве. Ей же даже в голову не приходит, что мы просто боялись. Боялись до безумия. Мы ссались от страха, буквально. В детстве, меня до тошноты скручивало от страха перед отчимом. Да и то сказать, ладно, она не знала о домогательствах, но разве ей было мало наших избитых тел. Про побои она знала, и ничего не сделала. Вообще ничего. И до сих пор продолжает жить с ним.

А еще через год, после того случая, я не выдержал. Решил разобраться с этим дерьмом раз и навсегда, внутри семьи. Поставил матери ультиматум, мы с сестрой или он. И она выбрала, его. Просто молча закинула меня в черный список. Таков был ее выбор.

Я обратился за поддержкой к сестре. Кто как не человек, который прошел этот Ад со мной, мог бы понять меня. Но сестра решила иначе, сказала, что сам заварил кашу, сам и расхлёбывай. И тогда я уже сестре задал прямой вопрос, не страшно ли ей оставлять с ним троих своих детей. На что она заявила, что никого ни с кем не оставляет, в отличие от меня. Так она решила упрекнуть меня в моем разводе и в том, что не общаюсь с детьми от первого брака. И вот знаете, она просто грязная лгунья. Оставляет и еще как. Об этом знаю я, все наши знакомые и друзья. Оставляет, и я даже не представляю, как она может это делать. Зная, что он может сделать с детьми.

Да, Лёша не бьет своих внуков, но он и без побоев может натворить херни.

После такого предательства со стороны матери и сестры я не выдержал и попытался совершить суицид. Обожрался таблеток, но меня откачали. Сутки в коме, потом в дурке неделю. И даже когда выслал сестре выписку своей истории болезни, сестра назвала меня пиздаболом. Так и закончились мои взаимоотношения с семьей. Ненавижу их теперь. Ненавижу, и никогда не прощу.

Конец.