Мой милый Арлекин

В свете принято улыбаться, даже когда хочется плакать.

И чем шире улыбка, тем затаеннее прячется за ней презрение.

Сегодня ей снова приснилось, что собственное отражение пытается задушить ее во сне.

Из мутного зеркала выползли руки – бледные, как ее собственные, но чужие и ненастные в каждом движении. Длинные крючковатые пальцы сомкнулись на горле, и она захлебнулась тишиной: долгожданный крик так и не сорвался с губ. Отражение склонилось ближе, и она увидела, что оно улыбается. Слишком широко, не по-человечески. Ослабив хватку, руки затягивались в зеркало и ласково шептали на ухо, словно молитву: "Скоро ты увидишь меня снова..."

Хорошо обещания выполняют. Каждую ночь возвращаются к ней, ненаглядной.

Она вздрогнула и открыла глаза.

В зашторенное окно богато обставленной комнаты пробивались лучи утреннего солнца. Они мягко ласкали мебель и медные рамы на стенах, словно оживляя комнату, пробуждая ее к новому дню. Солнечные зайчики уже давно играли на зеркале, метаясь по всей его поверхности, а настенные часы с кукушкой выстукивали восемь часов утра. Вдруг на кровати, накрытой неприступным темным балдахином, что-то дрогнуло, и через некоторое время из-под одеяла высунулась голова сонной девчушки. Она широко зевнула и потянулась в кровати, поправляя спутавшиеся волосы, еще вечером собранные в аккуратную косу. После полного пробуждения девочка кисло сморщилась и взглянула на стопки разбросанных повсюду книг и бумаг.

«Опять засиделась до поздней ночи над задачами, но ничего толкового так и не получилось», — подумала она, беспокойно скривив губы.

Впустую потраченное время. Как жаль.

Не успела девочка встать с кровати, чтобы прибраться, как в комнату вбежала ее горничная по имени Дуся. Она размахивала бумажным пакетом и попутно желала доброго утра. Ее подопечная с досадой прикрыла глаза от внезапного шума и скинула с себя душное, еще пахнущее сном одеяло.

— Дуся... зачем ты шумишь в такую-то рань? — девочка потерла виски и сдержанно прошипела: — И тебе... доброе утро. Тише ты, тише!

Горничная в свою очередь прочистила горло, поправила накрахмаленный передничек и намеренно драматично приложила руку к груди.

— Госпожа, случилось несчастье! — заголосила она, испуганно сжав брови и поджав губу. — Горе средь бела дня!

Девочка нахмурилась и настороженно потребовала объяснить, что же случилось. Не любила она эти фокусы-представления. Насмотрится ее горничная всяких дешевых фарсов на улице по дороге в ателье, а потом ум-разум у нее хоть ищи да свищи, да не найдешь никак. Наверное, поэтому она и получает от родителей подачки чаще остальных – такая наивная, такая душевная дурнушка. Хочется по головке погладить и простынкой накрыть. Скажешь, что жираф из зоопарка в спячку впал до весны, так слезы прольет горькие, потому что он ей больше всего нравится из живого уголка. Вот такая сентиментальная душа была.

Услышав ее, Дуся тяжело вздохнула и достала из кармана передника свежую газету. Она была не так грамотна, как ее юная госпожа, но страстно желала поделиться неким известием. Ее сонная подопечная лишь заглянула через плечо и устало протянула:

— Ах, ну вот… снова твои невероятные "сенсации"… Что же случилось на этот раз? Звезда упала? Луна убежала?

— Хуже! — горничная понизила голос до таинственного шепота и замогильным тоном произнесла: — Курица… родила яйцо квадратное.

Девочка выпрямилась и заморгала.

— Что?

— Ква-драт-ное, — Дуся отчеканила каждую букву, широко раскрывая глаза. — С острыми углами! Я сама читала в газете. Вот тут! — Она выудила из кармана измятую, видимо заранее вырванную из этой же газеты страницу, дрожащим пальцем ткнула в строчку и гордо вскинула подбородок. — «Редкий феномен природы!»

— Дуся… — девочка прикрыла лицо рукой. — Ты хоть подумала, насколько это нелепо?

— Да что вы, госпожа! — девушка возмущенно всплеснула руками. — Там даже художник нарисовал: яйцо квадратное, как кубик из детской игры! Значит, правда! А кубики я видела – их на Невском проспекте продают, в синюшного такого цвета лавке. Квадратные яйца, чудеса этакие, я вам говорю!

— Сама ты квадратная! — огрызнулась подопечная, размахивая руками. — Художник мог и слона с крыльями нарисовать. Но это еще не означает, что слон взлетел!

— Но ведь газета… — Дуся в отчаянии протянула бумагу, словно священную реликвию. — Разве в газете будут врать?

«Странно… пальцы до сих пор помнят холод этих рук. Такого еще не было. Холодно как, ох...»

— Будут. Тем более, в такой вот сомнительной на вид, — девочка откинулась на подушки и прищурилась. — Откуда ты вообще ее взяла? Где еще такую несусветную чушь выписывают, позволь поинтересоваться?

Юная госпожа еще раз потянулась в постели, глухо хрустнув затекшими костями, и запрокинула ноги на тканевый подол балдахина.

— Яйцо, Дусенька, по определению не может быть квадратным. Иначе цыпленок бы там в уголке насмерть застрял. Уголок впился бы в брюшко, и поминай его, непутевого, добрым словом.

Девушка округлила глаза, представив несчастного цыпленка со слезами на глазках-бусинках, тщетно пытающегося выбраться из "кубика".

— Бедное дитятко… — Она театрально всхлипнула, но тут же оживилась. — Но ведь если он выживет, какой же это будет необыкновенный петушок! Может, квадратный тоже…

Одеяло, под которое уже успела залезть девочка из-за холода в комнате, не выдержало и тихо затряслось в усмешке.

— Дуся, тебе пора меньше верить газетам. Завтра напишут, что самовар заговорил человеческим голосом, и ты побежишь прятать кастрюли от страха.

«Интересно, а если бы я не проснулась, то оно заняло бы мое место?»

— А что? — горничная вскинула брови и обиженно поджала губы. — Вдруг и вправду заговорит? У вас же все бывает, госпожа: и с куклой вашей шепчетесь, и задачки ночью решаете, ругаясь, будто с самим дьяволом спорите! А я всего лишь про курицу…

Девочка, услышав первый пункт – про тайные посиделки с куклой Настенькой, стыдливо нахмурилась и попыталась перевести разговор в другое русло:

— Получила свой новый заказ, Дусенька?

«Наверное, это просто очередной дурной сон»

Она прекрасно знала, как горничная любит всякие побрякушки: кольца, серьги, ожерелья... Когда они гуляли по Невскому проспекту, то девчушка не могла не заметить, как ее спутница впивалась взглядом в наряды и украшения проходящих мимо дам. Это было очень забавно, даже умилительно. Но вызывало жалость. Иногда хозяйка дома отдавала ненужные украшения Дусе, из-за чего та весь оставшийся день ходила счастливая и важная, как карапуз с новым деревянным солдатиком. Эпизоды такой щедрости случались нечасто, поэтому девушка выписывала каталоги дешевой бижутерии и заказывала именно ее.

«И выглядит хорошо, и по карману не очень ударяет», — хвасталась она своим приятельницам.

— Да, госпожа Аврора, сегодня утром привезли, — подмигнула горничная и начала вынимать содержимое из пакета. Девочка встала с кровати и подошла к Дусе, желая поближе рассмотреть заказ. Ей двигал чистый интерес.

У нее имя есть – Авророй ее зовут. Мать-француженка твердо настояла на этом имени, говоря, что так звали ее прабабушку – известную и уважаемую даму. Она так эмоционально его продвигала, что отец согласился. Его, по правде говоря, не особо интересовали подобные вещи. Николаю лишь хотелось, чтобы он однажды позвал свою дочь, и та сразу же прибежала. Безо всяких сомнений и колебаний. Хочет что-нибудь "свое", заморское – без проблем, милости просим. Хоть десятизначное, заимствованное из древнегреческого алфавита.

Горничная достала из пакета серьги со стекляшками, вполне похожими на настоящие камни, и горделиво покрутила в руках. Аврора смотрела на украшение с легким интересом, но ее лицо не выдавало ни радости, ни предвкушения. Она просто наблюдала.

— У тебя недурной вкус, Дусенька, — похвалила девушку ее подопечная, внимательно разглядывая украшение. И она не соврала. У щеголки действительно было некое "эстетическое" чутье, которое являлось плодом чтения модных журналов. В гостиной особняка их было тьма – под стать предпочтениям матери Авроры, которая слыла светской львицей.

Горничная зарделась, гордо выпятив грудь, и вдруг поняла: девочке давно пора к завтраку. Она подскочила и взволнованно объявила об этом, после чего в комнате начался переполох. Дуся подбирала платье так старательно, как будто от его выбора зависело что-то большее, чем просто удобство. Но Аврора знала, что зависело. Maman оценит, бросит взгляд – короткий и тяжелый – и либо останется довольна, либо сдержанно вздохнет. Отец же улыбнется и скажет что-то глупое – как всегда. Но никто не спросит, чего хочет она сама.

Дуся старательно разглаживала складки темно-синего атласного платья с воротником, пока девочка освежала свое лицо прохладной водой и старательно чистила зубы.Одевшись, Аврора уселась на стул туалетного столика, и горничная начала творить. У нее имелся определенный перечень причесок по случаям и дням недели, вплоть до определенных дат. Это являлось прихотью требовательной матери ее юной подопечной, но сама Дуся была не против: ей нравилось работать с длинными волосами девочки, белыми, как кубики сахара. «Вас словно кто-то сверху нарисовал, да без красок оставил», — иногда поговаривала горничная. Она в полной тишине расчесывала волосы и закрепляла прическу шпильками для прочности, пока Аврора не скривилась и не сказала:

— Сегодня четверг, — покачала головой девочка. — Снова эти жуткие косички по бокам пучка, которые давят на виски. Я не могу уже с ними! Можно ли хотя бы разок их распустить и походить налегке?

После комментария Дуси о том, что Аврора не может носить распущенные волосы ввиду того, что такой прически нет в ее графике, девочка горько вздохнула. Она сдалась, так как понимала, что от послушной горничной тут мало что зависит. Даже если бы ее милая Дусенька позволила ей распустить тугую прическу, то это было бы немедленно замечено проходящими мимо людьми. Они начали бы фыркать и шептаться о "распущенности, бе-бе-бе, юной особы".

По завершении утренних сборов Аврора подошла к большому зеркалу во весь ее рост, с медной витиеватой рамой. Оно массивно и грозно стояло среди лакированных шкафов, будто шептало: «Ну-ну, покажи, на что способна, негодница напудренная». Взглянув на свое отражение, девочка ощутила уже привычное для себя недовольство, которое тут же сдержала. Дуся поджидала ее у двери, и она, не желая задерживать ни горничную, ни себя, отошла от зеркала.

— Ну наконец-то! — весело произнесла девушка, махнув рукой. Она уже успела нацепить себе на шею и руки новые украшения, которые звенели на ней как колокольчики на озорной лошадке. — Время не ждет!

Аврора криво улыбнулась и поспешила за горничной. Дуся бодро шла своей стремительной походкой, а девочка, все еще сонная, медленно плелась за ней, лениво разглядывая картины и бюсты напыщенных дядек, украшавшие весь особняк. Ей больше всего нравились картины маслом, которые она очень любила изучать, каждый раз открывая что-то новое для себя. Вон там, у окна, задернутого плотными шторами, висит натюрморт с сочными и румяными фруктами – так хорошо нарисованными, что при взгляде на картину невольно текут слюнки. А вот справа можно было заметить большой портрет неизвестной Авроре девочки в очках, которая мягко улыбалась, держа в руках пушистого котенка. Юная аристократка, каждый раз проходя по коридору, который она окрестила "галереей художеств", разглядывала все картины без исключения. Она внимательно всматривалась в невидимые издалека детали и мелкие мазки кисточки – это был своеобразный ритуал.

Заслонка камина скрипнула. Аврора обернулась, но комната была пуста. Что-то заставило ее почувствовать дыхание за спиной. Невидимое, но отчетливо ощутимое. Такое, что берет за плечи и упрямо тянет к себе, тянет и тянет. Ты не можешь вырваться или закричать – рот сдавлен чужой хваткой. В отчаянии ты вгрызаешься зубами в эту мерзкую руку, но Оно не кричит от боли и не отдергивает ее. Его кровь растекается по твоему языку, вязкая и чужая, просачивается в горло. Инстинктивно принимая в себя весь ужас и мрак, что несет эта тень, ты и не замечаешь, как постепенно сам становишься ее невидимым отголоском.

Бред.

Когда горничная с ее подопечной вошли в столовую, то услышали обрывки разговора на французском языке.

— …но вы же понимаете, что это невозможно есть?! — истерично негодовала хозяйка дома, с глубоким отвращением держа подпорченное яблоко в руках. Поводом для ее возмущения стало то, что к завтраку подали несвежие фрукты – она была до крайности брезгливой женщиной. Кухарка рассыпалась в извинениях, уверяя, что сегодня же прояснит ситуацию с бакалейщиком. А пока пришлось довольствоваться тем, что было: лавки ведь и магазины были еще закрыты. Не пойдешь же и не сорвешь с дерева несколько сочных яблочек в такую-то изморозь.

— Изабель, душа моя, поймите, — ее муж откусил яблоко, будто демонстрируя его безопасность. — Это всего лишь фрукты, а не знамение конца света. Неурожай, человеческая оплошность... не повод для трагедии. Вон, зверушка Авроры уже забилась под юбку Жюли, испугавшись вашего тона. А вот и сама его хозяйка явилась.

Оба родителя девочки обратили внимание на вошедших в столовую. Аврора чуть поклонилась, после чего ее губы расплылись в широкой и неподдельно счастливой улыбке. Тряхнув головой, она скосила взгляд, наблюдая, как ее котенок прыгает меж складок юбки другой горничной, пока та испуганно отмахивается и дрыгает ножкой. Наверное, тоже вчера увидел, как та тайком рылась в шкатулке с матушкиными украшениями. Хороший мальчик.

Аврора, войдя в столовую, вежливо поприветствовала родителей на французском языке. Обычно она прибегала к этому лишь изредка, да и то главным образом тогда, когда в разговоре участвовала мать.

— Здравствуй, моя куколка! — лицо Изабель вмиг просияло, и от недавней истерии и следа не осталось. Она протянула руки к дочери, требуя, чтобы та подошла ближе, а затем нежно коснулась губами ее теплой щеки. Отец тоже не остался в стороне – наклонившись, он обнял девочку, выражая свое неизменное отцовское тепло.

Аврора обвела взглядом имеющуюся на столе еду и начала намазывать варенье на белый хлеб, облизываясь. Она очень любила варенье, которое ее мать называла джемом. Девочку забавляло, что на одном языке некоторые вещи называются одним словом, а на другом языке они уже меняли свою форму или даже значение. Если попадешь в Англию, например, и на местном языке попросишь у бакалейщика "cheese bulochki", то он лишь сделает недоуменное выражение лица, после чего останется лишь позорно уйти, оставшись без выпечки.

Огонь в камине потрескивал, горничная натянуто улыбалась, завязывая ленты на своих рукавах. Уютно. Тепло. Но что-то в этой утренней тишине казалось Авроре странным. Слишком правильным. Словно невидимый дирижер следил, чтобы каждый звук был на своем месте.

Спустя некоторое время отец девочки, ранее увлеченно читавший газету, отложил ее в сторону.

Посерьезнел.

Он выпрямился и лукаво усмехнулся. Значит, предстоит непростой разговор.

— Сегодня ранним утром я проснулся от громкого стука в окно. Это было неожиданно, ведь покои находятся на третьем этаже. Лениво встав, я подошел к окну и увидел синиц. Они яростно стучали в оконное стекло, как будто намереваясь что-то сказать. Когда я открыл окно, то птицы и вправду начали говорить, представь! И знаешь, что они мне сказали своим тоненьким мелодичным голоском?

Аврора недоверчиво приподняла бровь.

— Ну и что же они сказали, папенька?

— Они прочирикали, что моя дочь сегодня до рассвета сидела со своими учебниками по математике и записями! Когда спать будем, мадемуазелька? Я одобряю твою любовь к учебе, но будь добра, не ставь их во вред своему благополучию, — Николай обеспокоенно покачал головой, кладя сахар в чашку с чаем. — Ты у нас и без этого хиленькая девочка.

Аврора виновато опустила голову. С самого детства девочка увлекалась точными науками, что существенно отличало ее от ровесниц. Пока подружки хвалились натюрмортами и блестяще играли на фортепиано, Аврора предпочитала забиться в угол и рассчитать вероятность того, что если долго смотреть на люстру, то она непременно упадет прямо на противную хозяйку бала, ковыряющуюся в носу через платочек. Цифры, расчеты, вероятности и графики – вот, что одобряла Аврора. Они были идеальными. Этакие ровные линии, не терпящие наклона ни на градус. Математика – та же изящная наука, как и изучаемые детьми из высшего общества, но ее красота заключалась в искусстве точности, строгости и порядке. Девочка была глубоко предана математике, проводила за изучением формул и вероятностей большую часть своего свободного времени. Она желала продолжать и продолжать, углубляться и углубляться все больше. Отец гордился умом своей дочери и охотно поощрял ее стремления. Мать же, напротив, относилась к ее увлечениям с осторожностью. Изабель мечтала видеть дочь светской дамой, достойной брака с надежным и состоятельным человеком. Но когда она замечала, как счастлива Аврора, ее сердце смягчалось. Женщина была достаточно разумна, чтобы понимать: любое вмешательство только причинит вред. А желала она дочери лишь добра.

— Простите, папенька. Больше этого не повторится, — стыдливо прошептала Аврора, уткнув взгляд в только что образовавшееся от варенья пятно на скатерти. — Я постараюсь уделять время на свои увлечения днем.

Опять ее застукали, черт! Узнает этого "героя" – всю дурость выбьет!

— Вот и прекрасно, ангел мой, — отец нежно погладил свою дочь по голове и взял с блюдечка второе яблоко, надкусывая.

Весь завтрак семья провела в мирной и умиротворяющей тишине.

***

Девочка очень любила снег. Белый, тихий, он казался ей похожим на нее саму. В этих холодных искрящихся россыпях было столько чистоты и молчания, сколько ей всегда не хватало. Иногда Аврора представляла: вот она наденет сорочку и побежит в пустое поле, где нет ни единой души. Там никто не станет кидаться непрошеными советами, указывать, что делать, или произносить упреки противным скрипящим голосом. Там не будет ни одного человека, и приятных лиц в том числе. Ведь даже самые милые люди имеют способность надоедать.

К тому же, если быть честной, Аврора и не помнила, чтобы когда-либо встречала такого вот человека. Быть может, она и правда была так критична к человеческому существу. Ведь слишком часто в ее жизни за улыбками скрывались расчет и выгода: наигранная любезность, за которой угадывалось желание подойти ближе к кошельку ее семьи. «О-о-о, у них столько денег! Ух ты!» — словно слышала она их восклицания. Ей будто заранее было известно, о чем они думают: если завести с ней знакомство, то можно будет попасть в богатый дом, походить по роскошным покоям, полакомиться заморским зефиром и получать щедрые подарки на дни рождения.

Вероятно, когда-нибудь и найдется тот самый человек, что защитит ее перед другими, позаботится о ней и ответит на бесчисленное количество вопросов, непрерывно крутящихся в голове. Он, наверное, и не в курсе будет, но на его плечи ляжет такое гордое и важное звание как Настоящий друг.

А пока будут только она и кучки снега, никогда не претендующие на ее внимание. Снег белый, небо белое, Аврора белая.

Жизнь белая.

Девочка взглянула в окно кареты, в которой они ехали. На улице шли люди, укутанные в совершенно одинаковые шубы и головные уборы. Прохожие до смеха казались Авроре пушистыми зверьками. Она воображала, что все люди – определенные звери. Та изящная женщина в белой шубке была похожа на ласку, а тот пухлый молодой человек – на настоящего бурого медведя. Как увлекательно! "Ласка" украсила свой наряд модной заграничной шляпкой с мехом, а "медведь" лихо нацепил себе на голову клетчатую кепку. Хи-хи!

Аврора прыснула от смеха, продолжая свою небольшую игру. Но что-то в то же время отталкивало, вызывало необъяснимую досаду.

— Папенька, а когда мы приедем? — задала вопрос девочка своему отцу, читавшему какой-то заумный томик в дороге.

— Скоро, милочка, ско-ро, — пробормотал Николай, не отрываясь от чтения. Кажется, книга была действительно занятной, и Аврора решила не тревожить отца.

Они ехали в ресторан. Как объяснили девочке, там должна была произойти встреча с семьей коллеги ее отца. По словам мамы, дочь семейства была "mignon", но Аврора, при одном лишь упоминании этой особы, кривила лицо. Знала она, какой Екатерина Величавина была "хорошенькой". По мнению девочки, та была наипротивнейшей личностью, какую она только знала. Екатерина была очень талантлива: девочка прекрасно играла и на фортепиано, и на скрипке. Даже, ко всему прочему, имела талант к рисованию и вышиванию – как на подбор. И, кроме того, нахалка принципиально не отзывалась ни на какое обращение, кроме как "Екатерина". Ни "Катя", ни "Катюша", а целая Екатерина. Аврора готова была плеваться от такого. Она ощущала, как скулы сводит от странной зависти, в которой таилась и неловкость.

Экипаж остановился у здания ресторана. Лакей открыл дверь, выпуская семейство из кареты. Николай галантно взял свою супругу за руку, помогая ей ступить на землю, а позже игриво приложился губами к ее ладони в перчатке. Аврору тоже пришлось поддержать при спуске – не из-за возраста, а из-за ее вечной неуклюжести. Она постоянно поскальзывалась на начищенном паркете в особняке и не вальсировала на балах, ведь постоянно наступала своим танцевальным партнерам на ноги.

На входе в ресторан семью встретил швейцар с завидными усами и проводил их к забронированному столику. Само же помещение выглядело очень изысканно: оно было с большими окнами и бархатными шторами на них. Круглые столики были устелены белоснежными скатертями и украшены шелковыми салфетками, сложенными в дивные розочки.

«Как нерационально», — недовольно подумала Аврора, угрюмо косясь на салфетки. Она была прагматичной девочкой. Шелк являлся дорогим материалом, и использовать его в качестве манишки, чтобы подтирать грязный рот, было, по ее мнению, оскорблением.

Пока Аврора прибывала в своих размышлениях, из угла выплыли трое: коренастый мужчина с блестящей лысиной на голове, его ослепительная жена, высокая, как манекенщица, и их дочь – с надменным выражением лица и взглядом, которым она будто оценивала стоимость каждой вещи в помещении. Это, несомненно, прибыли Величавины. Аврора невольно сравнила супругов со стирательной резинкой и карандашом. С их дочерью ситуация обстояла хуже: на ее маленькой голове широкополая соломенная шляпа с цветами выглядела хоть и красиво, но довольно неуместно. Особенно зимой. Ну, пусть покрасуется, не Аврора ей судья.

— Ах, Изабель, душка! — внезапно воскликнула "манекенщица", кинувшись к матери девочки. Ее блондинистые кудри подпрыгивали, словно пружинки, а кружева на платье ловили каждый блик лампы под потолком. Выглядела она как актриса дешевой драмы – лицо ангела, мысли воробья. И платье такое пышное, габаритное! Ложку с чужого стола зацепила и уронила, пока мчалась к уважаемой Изабель Румянцевой. Тьфу!

Аврора презрительно цокнула: «Как будто нашла потерявшуюся лет так пятнадцать назад сестру, а не мадам, с которой виделась лишь несколько раз в жизни».

Какая мутная фальшь.

Девочка наблюдала, как женщины обнимались, подобно закадычным приятельницам. Увидев, что ее матери было неприятно, Аврора чуть-чуть расслабилась. Изабель была воспитанной дамой и не любила невежества, но при встрече с супругой коллеги мужа она решила промолчать. Для девочки она была примером: дисциплинированная мадам, умелая хозяйка и заботливая мать, угощавшая ее пряниками после благотворительных мероприятий. И сейчас она вновь восхитилась самообладанием своей матери. Даже если она дома затевала такие истерики, что сервиз трескался и голова ходуном ходила.

Аврора взглянула на Екатерину: та сняла свою шляпку и обнажила завитые кудри, черные, как вороново крыло. Поправив складки зеленого платья с оборками, младшая Величавина сделала книксен, нацепила на лицо мягкую улыбку и заговорила своим слащавым голоском на английском языке:

— Миссис Изабель, мистер Николай, мисс Аврора, добрый вечер! Я очень рада видеть вас на этом м-м... мероприятии! — пропищала девочка с явным акцентом, вдобавок приторно захохотав.

Изабель одобрительно улыбнулась, Николай захлопал в ладоши, а Аврору чуть не стошнило от такого номера. Ей казалось странным, что родители не распознали в словах девочки ни притворной нежности, ни театральности.

Величавины были похожи на пирожные с несвежей начинкой. Симпатичные с виду, гадкие внутри.

Вскоре, уже с окончательно испортившимся настроением, Аврора села за накрытый стол. Она уже приметила косые взгляды окружающих на себе и подрагивающие шепотки. Эти люди думали, что их шепот погряз в музыке оркестра, играющего в углу, но она прекрасно слышала, как женщины, спрятав лица за своими веерами, обсуждали ее "неестественную белизну" и жалели за "болезненность". Один мужчина вставил свое "знающее" слово в разговор дам, утвердив, что девочка «болеет смертельной болезнью, которая возникает, когда человек получает солнечный удар, лишается меланина и постепенно умирает», на что сплетницы с ужасом заохали и еще более заинтригованно покосились на Аврору. Та устало вздохнула и отвернулась. Впрочем, мужчина был совсем недалек от правды. Девочка привыкла, что в людных местах к ней приковывают взгляд, заинтересованно оглядывая сверху донизу. Именно поэтому она совершенно равнодушно относилась к этому, но не отрицала того, что в то же время ей было страшно неудобно. Как попугай в клетке. Может быть, стоит встать на стол, запрокинув назад ногу, и заголосить: «Аврора хорошая, Аврора хоро-ошая!»? Им должно понравиться. Может быть, пышные цветы с той вазы в углу подарят в качестве комплимента – они симпатичные.

Пока все за столом поедали деликатесы, девочка тихонько давила чайной ложкой зеленый горох в тарелке – ужинать в такой компании ей совершенно не хотелось. Она не могла смотреть, как Величавин облизывал свои грязные пальцы, пряча руку за манишкой и думая, что никто не заметит. Определенно, никто.

Екатерина с матерью возбужденно рассказывали о своей новой болонке, которую они завели на прошлой неделе. Забавно, но Аврора слышала эту историю раз десять, как ей казалось. Видимо, у Величавиных дома был целый собачий питомник, до отказа заполненный болонками Ричардами и шпицами Ванессами.

— …Ах, дорогая, вы не представляете, как я переживаю за Екатерину! Она ведь такая чувствительная – сразу замечает, когда кто-то делает ошибки в речи. Иногда мне даже жаль других детей… Представляю, как неловко им бывает рядом с ней...

Как ядовито. Фу.

Когда Величавин противно захохотал, выплевывая крошки еды на скатерть, терпению девочки пришел конец. Она сдержанно улыбнулась и повернулась к маме.

— Maman, кажется, я испачкала свое платье в соусе, — прошептала Аврора своей матери на ухо. Для большей правдоподобности она ухватилась за подол наряда, намеренно скрывая его часть. — Я отлучусь и приведу его в надлежащий вид, если можно.

После разрешения девочка, ни секунды не медля, покинула зал. Ей нужно было проветриться.

Походя по сверкающим коридорам здания, Аврора не нашла для себя ничего интересного и цепляющего, поэтому она приняла решение выйти на улицу. Девочка спустилась в гардеробную и накинула на плечи свою белую шубку. Головной убор было решено придержать в руках, не надевая. Кто увидит ее в вечерней мгле?

Когда девочка вышла на улицу, то в лицо ей ударил морозный и освежающий ветер. Она принялась неспешно прогуливаться по окрестностям, вдыхая воздух полной грудью.

Грязный, но чище, чем общество в ресторане.

Авроре нравилось смотреть на проезжающие мимо экипажи: на дороге были и старенькие повозки, покачивающиеся из стороны в сторону, и роскошные кареты, отделанные дорогим материалом. По своей сути, они выполняли одну и ту же функцию – довозить пассажиров из одного место в другое, но каким образом они это осуществляли – другой вопрос. Можно было сравнить повозки с кружками травяного чая. И там, и там чай, только в одном случае это удовольствие, а в другом – лишь способ утолить жажду.

Внезапно послышался стук, как будто что-то упало. Аврора обернулась и поняла, что он доносился из подворотни между высотными домами. Ей стало любопытно узнать, что вызвало такой грохот, и она свернула в переулок.

Девочка никогда не была в подобных местах, и ее многое удивило, вызвав некоторое отвращение. Резкий и тухлый запах, доносящийся из мусорных контейнеров, бумажные пакеты и объедки еды на асфальте, фразы неприличного содержания на кирпичных стенах – все это вводило в некоторое замешательство юную дворянку, прежде не наблюдавшую подобные красоты.

Ей было досадно.

Из-за угла послышался плач ребенка, и Аврора поспешила узнать, что произошло. Она чувствовала, что это не к добру. За детским плачем последовали возня и рассерженный мальчишеский голос:

— Федька, как ты мог так? Теперь нам нечего есть сегодня, олух! — кричал мальчик лет десяти, с дырявой кепкой на голове. — Теперь будем опять ходить да воровать! Нет уж, дудки!

Девочка спохватилась и спряталась за угол здания. Высунув свою белесую голову, ей удалось разглядеть ситуацию. Возле ржавого ведра стояла группа детей, возраст которых на вид варьировался от пяти до четырнадцати лет. Они были совершенно разные: в освещенном старым фонарем уголке толпились кудрявые и курносые, блондины и брюнеты. Но их всех объединяло одно: они выглядели неухоженными. На них была надета старая и местами заштопанная одежда, а самый маленький на вид ребенок был обут в ботинки, явно не подходящие ему по размеру.

— Но... Она была такая вку-усная... — выл маленький мальчик, вытирая с лица слезы, катящиеся градом по его грязным щекам. В руках малыш комкал пергамент с жирными каплями и крошками.

Девочка вдруг заметила свои руки. Чистые, ухоженные, белоснежные. На них не было грязи, не было ранок, обветренной кожи. Не было следов голода. А у них были. Ребенок с растрепанными волосами держал в руках корку хлеба, погрызенную по краям. Его руки были серыми от грязи, ногти сломаны. Аврора не знала, куда деть взгляд.

Стыд? Нет. Она не должна этого чувствовать. Не должна. Ведь так устроен мир… Разве нет? Но почему тогда ей вдруг стало так трудно дышать?

Другие дети недовольно смотрели на мальчика, рассерженно уперев руки в бока. Через несколько мгновений из толпы вышла высокая тощая девочка и раздраженно плюнула:

— Довольно! Этот дурень сейчас попляшет... За то, что лишил своих приятелей куска хлеба, который мы искали несколько дней! Ох...

Она взяла из ведра большую деревянную палку и опасно приблизилась к виновнику их бед. Тот еще более испуганно сжался, дрожа всем телом и всхлипывая.

Аврора осознала: если через минуту увидит этого малолетнего эгоиста лежащим на холодном асфальте и корчащимся от боли, то сегодня ночью заснуть она точно не сможет. Глупые, дурацкие закоулки… Только познакомилась с ними, а уже такое прелестное впечатление получила. Спасибо всем причастным!

Девочка резко вышла из-за угла, вставая между малышом и ребятами, которые только что на него кричали. Свет фонаря падал на ее бледное лицо, и казалось, что она светится в полумраке переулка.

— Оставьте его в покое, — твердо, но с предательски дрожащими нотками произнесла Аврора, сложив руки на груди. Ее переполняло презрение. Она чувствовала некую ответственность, находясь тут, в центре хоть и пустякового, но скандала. И спать хотелось сладко, не коря себя за то, что не вмешалась. Убежала, якобы, как последняя трусиха!

Наступила тишина.

Мальчишки замерли, переглядываясь. Один из них, долговязый и с веснушками на лице, первым отыскал дар речи:

— Грех, грех! — он отскочил, будто его ударило током.

— Белая, как покойник! Кто ты такая?! — выкрикнул другой, нервно переминаясь с ноги на ногу. Если приглядеться, то можно было увидеть, как его било мелкой дрожью.

— Дух барышни, умершей от голода... — пробормотала высокая девочка, выронив палку из рук и судорожно сглотнув. Ее ярость мгновенно испарилась, сменившись стыдом и страхом. Она наклонилась к земле, подняла сук и положила его обратно в ведро.

— Вот дела-то! Это из тех, дворян, — протянул самый смелый из детей, хитро прищурившись. — И с какого перепугу с нами такие благородные недотроги водятся? Али жизнь-то не мед, а?

— А если она заразная? — прошипел третий мальчик, прячась за мусорным баком. Он, судя по всему, был из тех, кто отличался особой трусостью и мнительностью. Скоро отучится.

— Дурни вы все! — фыркнула девушка с копной спутанных волос. — Это же девочка, да и настоящая. Барыня, к тому же. Вон, платье какое дорогое и чистое, не хухры-мухры.

— Барыня?! — выкрикнул рыжий. — А что же она тут делает, в этом грязном переулке? Да еще и за проклятого Федьку вступается?

Аврора сжала кулаки.

— Потому что вы несправедливы! — строго сказала она, глядя в глаза каждому. — Он был голодным в такой же степени, как и вы.

Должна же была она сказать что-то умное-заумное такое, дипломатическое. Чтобы дети сразу взяли и образумились, катаясь в слезах от собственной подлости. Но сама девочка чувствовала себя глупо, до жути глупо. Не в ее духе было выставлять себя в роли проповедника.

На секунду в воздухе вновь повисла тишина.

— Ну, может быть, может быть... — хмыкнул кто-то.

— Правду говорит... — шепнула одна малышка другой.

Ничего себе, сработало.

Ребята все еще переглядывались, но страх в их глазах постепенно сменялся интересом. Девочка в дорогом платье и шубке, которая была белее мела, не сбежала, не заплакала, и даже не ударила никого своим веером. Напротив – она смело вышла к ним и заговорила, как равная. Глаза детей были темными, пустыми. Они не говорили ничего, но Аврора чувствовала, как они оценивают ее. Ее одежду, волосы, руки, которые никогда не знали холода. Что им было нужно? Подаяние? Или они просто хотели запомнить, как выглядит жизнь, до которой им не дотянуться?

И это было куда страннее, чем если бы она и правда оказалась привидением.

Аврора чувствовала их взгляды. Они изучали ее, будто неожиданно обнаружили кусок фарфора среди грязных камней. В глазах детей читалось недоверие, проблескивали нотки насмешки. Некоторыми овладевало откровенное любопытство.

— Так ты кто вообще такая? — прервал тишину смуглый мальчишка, сидевший на разбитом ящике. Он скучающе болтал ногами по воздуху, разгоняя затухший запах яичной скорлупы из одного угла в другой.

«Вполне хороший вопрос, гляньте-ка», — с ноткой иронии подумала девочка и ответила спокойным голосом: — Меня зовут Аврора.

Некоторые переглянулись. Имя звучало необычно, непривычно для их среды.

— Иностранка балованная, что ли?— фыркнул кто-то.

— Скорее кукла, — лениво добавил другой голос. — Ты глянь, какая.

Смешки. Аврора понимала, что ее проверяют на прочность. Эти дети не знали вежливости. Им не нужны были фамилии, титулы, даже имена. Здесь каждый ценился за то, что он умеет, а не за то, кем он родился.

Она вздохнула и склонила голову набок, изучающе оглядывая говорившего.

— А ты тогда кто? — поинтересовалась девочка. — Раз я кукла, то ты, наверное... Лиса или волк? А может быть, зайчик?

Прямо таки ирония в квадрате, дружно восхищаемся! Браво мастеру Авроре Румянцевой!

В толпе кто-то прыснул от смеха.

Не смешно, вообще-то. Что, шуток нормальных никогда не слышали? У меня шутки лучше будут, я их потом ей расскажу, чтобы знала, как правильно шутить.

Мальчишка, что задел ее первым, нахмурился, но уголки его губ дернулись – то ли от злости, то ли от уважения к дерзости.

— Дерзкая барышня, аристократка... — глухо пробормотал он.

— Аврора, — четко повторила она, кротко улыбнувшись.

Теперь ее имя прозвучало тверже, теперь оно имело значение. Ей было жаль этих детей. Она не читала о них в заметках утренней газеты, как обычно это происходит, а именно увидела. И это оставило определенный след на душе.

Аврора быстро скользнула рукой в карман пальто, пальцами нащупав несколько мелких монет и что-то завернутое в бумагу. Сердце билось неровно, но она уже приняла решение.

— Вот, — внезапно сказала она, протягивая руку вперед. На ее раскрытой ладони лежали две монетки и карамель в пестрой обертке.

Дети замерли.

— Чего? — первым отреагировал долговязый, скептически прищурившись.

Малыш, незаметно доедавший корочку от хлеба, уставился на нее с широко раскрытыми глазами.

— Возьмите, — повторила Аврора, двинув ладонь чуть ближе. Ее родители всегда учили, что деньги – это ответственность, а сладости – привилегия. Но для нее это был всего лишь пустяк, капля из семейного достатка. А для них?..

— Ты что, сдурела? — сдавленно спросила девочка в рваном пальтишке.

— Подачку нам даешь? — злобно бросил кто-то сбоку.

Аврора на секунду растерялась, но быстро взяла себя в руки. Она не ожидала такого отклика со стороны ребят.

— Нет, — с нажимом сказала девочка. — Я не хочу, чтобы вы продолжали ваши ссоры.

Ах, милая девочка хочет попасть в рай! Как это трогательно, не находите? Сейчас расплачусь от умиления!

Мальчишка, тот самый, что сцепился с малышом из-за хлеба, покосился на Аврору, потом на ее ладонь, а после – снова на нее. Взгляд у него был колючий, почти испытующий.

— Знаешь, — вдруг усмехнулся он. — Если бы ты просто дала монеты, то я бы их кинул прямо тебе в лицо.

Аврора удивленно моргнула.

— Но леденец... — мальчишка прищурился. — Ты странная, аристократка.

"Аристократка" не стала отвечать. Только чуть сильнее вытянула руку, давая им решить.

Прошла секунда.

Другая.

Девочка уже подумывала уйти, не дожидаясь ответа. Не хотят принять помощь – сугубо их проблема.

Третья.

Четвертая.

И наконец, один из мальчиков с ухмылкой подался вперед, ловко стянул монетки с ее ладони, а конфету отдал карапузу, который крутился возле него как игривая собачонка.

— Пусть будет по-твоему, фарфоровая.

Тотчас же раздались довольные смешки.

— Смотрите-ка, нас купили! — шутливо бросил кто-то.

— Ну, хоть не задаром! — откликнулись ему в ответ.

Девочка в рваном пальто фыркнула, но улыбнулась – уголками губ, почти незаметно.

Аврора не ответила. Просто медленно убрала руку в карман и кивнула. После этого наклонилась к земле и промочила подол платья водой из лужи.

Теперь она могла уйти.

Сделала шаг назад.

Потом еще один.

Она должна была уйти. Должна была забыть.

Но пока шагала прочь, она чувствовала, как взгляд этих детей прожигает ее спину. Как будто она сделала что-то неправильное. Как будто она тоже была виновата.

Да ни в чем ты, дурнушка, не виновата. Отставь сомнения, эти дети без твоих денег завтрашний день не прожили бы. Они не ели уже дня так три. Не терпится поговорить с тобой лично. Ты меня неприлично заинтересовала.

А малыш все еще сжимал в ладошке пеструю карамель, не сводя с нее глаз.