Мой муж объелся груш

Иван Андреевич Крылов не любил шума. Он предпочитал диван, тёплый чай и тишину, в которой можно было услышать, как думает черепаха. В последние годы он почти не выходил из дома — не от болезни, а от усталости: мир стал слишком громким для человека, привыкшего говорить через лисиц, ворон и муравьёв.

Однажды к нему зашла соседка — пожилая вдова, которая знала: у Крылова нет жены, но есть сердце, и оно принимает фрукты. Принесла корзинку груш.

— Садовые, — сказала она. — Поспели поздно, будто ждали, пока вы снова напишете басню про терпение.

Он поблагодарил. Съел одну — сочную, с лёгкой кислинкой, как правда. Вторую — уже медленнее, с размышлением. Третью — потому что рука потянулась сама. Четвёртую — чтобы не обидеть соседку. Пятую… ну, пятая уже была делом чести.

Ночью его скрутило. Не болью — нет, скорее упрямством. Будто кишечник решил: «Хватит переваривать мудрость. Пора стать моралью самому».

Утром пришёл врач — старый знакомый, тоже любитель басен. Осмотрел, вздохнул и сказал:

— Всё внутри замерло. Даже мысли не проходят.

Через несколько дней Крылов ушёл. Тихо, как герой, который понял: пора уступить место новым глупцам.

А потом началось самое удивительное.

В переулках, на лавочках, за самоваром стали передавать:

— Слышал? Жена Крылова сказала: «Мой муж объелся груш».

— Да у него же не было жены!

— А кто сказал, что для правды нужна жена? Иногда достаточно слова — и оно само становится живым.

Так появилась фраза. Без автора, но с душой. Народ не стал спорить с фактами — он просто **вложил в уста несуществующей женщины то, что чувствовал сам**: лёгкую грусть, тёплую иронию и понимание, что даже великие люди умирают от самых обыкновенных причин.

С тех пор, когда смерть приходит не с мечом, а с корзинкой фруктов, говорят:

— Мой муж объелся груш.

И в этих словах — ни страха, ни осуждения. Только тихое признание: человек был человеком. Ел груши. Любил тишину. И ушёл, как уходит осень — незаметно, но оставляя плоды.

А Крылов, где бы он ни был — возможно, в саду, где деревья сами выбирают, кому дать плод, — сидит под грушей, улыбается и думает:

«Пусть будет жена. Главное — чтобы смех не умер раньше меня».