Мой пердеж

МОЙ ПЕРДЕЖ

Знаете, я лежал в кровати целый день. Правда, с утра я сделал кучу дел. Нарисовал страницу комикса. Написал рассказ. Прочитал по главе в пяти книгах по очереди. Прочёл полностью вторую часть «Мета Чувака». А уже потом лёг в постель и ждал. Ждал, пока она соблаговолит хотя бы шевельнуться, обнять, сделать хоть что-то, что доказывало бы, что она живая. Но этого так и не произошло, а я уснул, и день был потрачен. День жизни... Какая уже к чёрту разница, верно? Перед отрубом единственное, на что я осмелился, — попросить её налить мне борща. Она улыбчиво это сделала. Наверное, это чистое создание даже и не догадывалось, как мне хреново. Как жрёт скука и одиночество, когда ты просто лежишь через силу и заставляешь время проходить сквозь тебя. Она та была в этом мастер. А я сдрейфил. Проснулся и не смог заставить себя отпустить этот день. Единственное, что пришло в голову, — это посмотреть, что идёт в кино.

Выбрал какой-то тупой фильм про маньяков, к которому локализаторы почему-то приписали слово «Крик». После слепил плюху, положил её на сижку, а сижку просунул в бутылку и вдохнул капельку жалкого счастья. Малость того, что могло принести мне улыбку в этот мрачный, дождливый день. Грязь на улице смешивалась с дождём, образуя лужи и хлюпающие звуки, от которых было не по себе, даже учитывая плюшку гаша.

Я брел и вспоминал, как провёл вчерашний день, и знаете, она так же лежала. А я весь день пердел. Она закрывала нос футболкой и почти не реагировала. Наверное, это и есть безразличие. Неужели я много прошу? Ну, поржать чуть-чуть с пердежа, ну и что, это так много? «Бог, вот тебе разве не смешно?» — спросил я, глядя в небеса. Ответа не послышалось, и тогда я пернул. Секунду ничего не происходило, а потом уебал гром. Видите? Даже несуществующий хрен въезжает. Чёртова жизнь. Скука. Отчаяние. Телефончики. Хмм. Маленькие тюрьмы одиночки из плоти. И ведь кому-то этого достаточно. Чёрт.

В «Перекрёстке» я накупил много вкуснях. Взял мармеладки, чипсы, сладкие булочки, хотел добить себя пивом, но отказался от этой затеи. Едва ли оно было бы способно подарить мне чувство удовлетворения. Поэтому я продолжал держать себя в руках, хоть иногда чувство паники или смеха настигали моё лицо. Но ничего серьёзного, ничего выдающегося. Впрочем, как и со мной. На что я вообще способен, если даже не могу заставить свою девушку улыбнуться... когда ей плохо, когда болит живот, когда она не видит ничего, кроме телефона. Возможно, это кара за всё, что я натворил. Но я старался об этом не думать и, дождавшись сеанса, сел в зале. Было пусто, и казалось, я в дешёвом драматичном фильме. Я смотрел в пустоту и ждал какой-нибудь глупости. Что-нибудь вроде сбоя пожарной системы, из-за чего водица начала бы драматично капать на меня одного, сидевшего в зале с дерьмовым фильмом. Жалкий нарик, доверяющий переживания своей машинки для письма. Никита Кузнецов, жалкий кизяк, любитель похезать на бумагу и выплеснуть всю желчь.

Как бы там ни было, я посмотрел это не выдающееся дерьмо, хотя сцены убийств были смешные. И, естественно, я съел всю еду. Как же могло быть иначе? А по дороге назад у меня заболел живот. Можно было услышать истошные крики чипсов, умирающих в огненной лаве моего желудка, и крики мармеладок: «О нет, чипсики сдохли!». И вправду, как жить мармеладкам, когда чипсики просто взяли и сдохли? Разве это дело? Особенно когда речь идёт о хорошем перекусе. Но это было уже не важно. Важно было иное. Как жить мне, когда любовь всей моей жизни, не смеется? Я был зол, а желудок мой издавал Ктулху-подобные вопли. Возможно, Лавкрафт просто описывал мой кишечник, и не более. Какая-нибудь деревушка вроде Инсмута вполне могла обитать внутри меня. В общем, меня всё заебало, и я решил отомстить ей. Кем это она себя возомнила? Не уж то думает, что лучше меня только потому, что способна удержать харю перед пердящим звуком? Нет, так не пойдёт.

Я зашёл в подъезд, затем в лифт, потом уже в дом и в комнату. Она всё лежала. Нет, ну вы представляете? Я переоделся и накинул халат, после нагнулся над её депрессивным, болеющим телом и подкурил хорошенькую такую сигару «DOS HERMANOS», а после выдул дым ей в нос, чтобы привлечь внимание. Она почти не повела и ухом. Наверное, думает, что я хмырь. Что ж, пришла пора подтвердить её мысли. Долго я сдерживал этого засранца, и пора его выпустить из клетки. Я разверзнулся к ней жопой и издал звук своей потной дыркой — что-то между ядерным ударом и кваканьем тысячи лягушек под дождём. Вполне возможно, вначале был ядерный взрыв, а после — тысячи лягушек, поющих литании погибшим, жалким людишкам, не способным даже девушку переждем рассмешить. Ну что же, это и вправду за муки?

Грохот прекратился грустным тромбоном, а после я стал халатом развеивать этот радиоактивный ураган в её сторону. Она закашлялась. Бедная... Вновь прикрыла носик-курносик футболкой. «Ну, непрошибаемая девка», — подумалось мне.

Я улыбнулся и, указав на неё сигарой, сказал:

— Нюхай вечность, крошка.

А после направился в толчок. Всё-таки я расстроился, мой живот тоже. Пришлось идти в туалет.

Я сидел на параше и плакал. Моя жопа, кстати, тоже. Коричневые слёзки стекали по моим булочкам, а вся эта вонь, плач, дым от сигары, возможно, пара волос — всё это падало и смешивалось воедино. Кажется, я засмеялся от абсурда происходящего. Возможно, это были последние капли каннабиноидов, растворившихся в моей тупорылой литературной башке. А потом я засвистел от боли и скуки, а НЕЧТО открыло дверь...

Знаете, НЕЧТО всегда открывает дверь, когда ситуацию уже не спасти. Когда человек не смеётся из-за пука, это серьёзная причина, чтобы вскрыться или оживить силы зла. Видимо, так и произошло. Весь мой необсмеянный ей пердеж, грустный и плаксивый, в виде сгустка коричневого дыма стоял передо мной и плакал. Единственное, о чём я успел подумать: «Видимо, эта тварь пряталась в вентиляции и росла в жалости и ужасе к себе».

Оно стало протягивать ко мне свои мерзкие ручонки.

— Не-еет! — закричал я. — Это уже преисподняя какая-то!

А после оно залетело внутрь меня.

Горло спёрло, сигара выпала на пол, захотелось блевать и плакать. Оно душило меня, и я наполнялся собственным дерьмом. Казалось, я стал параллельной версией себя, что не пердело та никогда и разорвалось от собственной вони. Так всегда бывает, когда никто не смеётся. Когда никто с тобой не гуляет, не проводит время. Ты умираешь одиноким на толчке. Умираешь от собственного пердежа, сидя в запертой комнате, в своей камере из плоти для одиночек, полной духоты и слёз, непонимания, мушек, щекочущих волосы у носа и наслаждающихся этой вонью, пока ты умираешь — сломленным, обдолбанным, безызвестным придурком. Даже не способным рассмешить любовь всей жизни самым смешным звуком на свете. «Так и уходят великие люди», — подумалось мне, а после наступила тьма.

Когда я открыл глаза, то обнаружил себя за машинописью. Текст на столе уже был готов и назывался: «Мой пердеж». Я не совсем въехал, что произошло, но подошёл к вентиляции. Ужасная вонь сморщила мой нос до состояния изюма, а после послышались ужасающие вопли чудовища, от которых я замер. Стоя один посреди кухни, полный страха и пердежа, над которым так никто и не посмеялся.

Чтобы не теряться подписывайтесь на мой телеграм канал там вы увидите мои стихи и мою пьяную рожу: https://t.me/satanokoja