Мой путь

1991 год. Казахстан.

Мой отец приехал сюда с дипломом ленинградского ветеринарного института и с молодой женой, которая была на пятом месяце.

Мама говорила, что когда они вышли из поезда, первым делом ее ударил ветер. Степной, сухой, чужой. В Ленинграде ветер пах Невой и мокрым камнем. Здесь — полынью и пылью.

— Ты чего? — спросил папа.

— Ничего, — ответила мама. — Просто ветер.

Она не плакала. Она вообще редко плакала. Просто стояла на перроне, держала в одной руке сумку с вещами, а другую положила на живот, где спал я, и смотрела на горизонт. Горизонта не было — одна серая степь, которая уходила в такое же серое небо.

Им дали комнату в деревянном доме, где половицы ходили ходуном, а печь топили углем. Папа быстро научился растапливать ее с одной спички. Мама научилась не вдыхать, когда ветер дул со стороны фермы.

Они были ветеринарами. В Ленинграде они представляли себе породистых скакунов, голубых доберманов, дипломы и диссертации. А здесь, в казахстанской степи, их ждали колхозные коровы с выменем, распухшим от мастита, и овцы, которых надо было вакцинировать вручную, по сотне голов в день.

Папа не жаловался. Он вообще был молчаливый. Возвращался домой пропахший йодом и навозом, мыл руки в тазу на улице, заходил в комнату, садился рядом с мамой и клал руку ей на живот.

— Толкается? — спрашивал он.

— Толкается, — отвечала мама.

Она ждала меня в этой комнате, за окном которой не было ни набережной, ни мостов, ни даже приличной дороги — только пыль, трактора и бесконечное небо.

Потом она говорила:

— Назовем Артемом.

— Артем, — повторял отец. — Хорошо.

Так в степи, в год, когда перестала существовать огромная страна, появился я.