Мой родной Элфдид

Сон — последнее прибежище, где человек укрывается от мира, как в коконе. Он наползает густой, вязкой тьмой, затягивает тревоги, вытягивает их из груди, будто чёрная река, уносящая остатки страха и памяти. Здесь растворяются пыль и шум, а за стенами комнаты, в трещинах штукатурки, прячутся невидимые сущности, шепчущие в углах — их голоса похожи на шорохи старых газет под половицами. За день нас истирает работа: вязкая, как городская слякоть, она крадёт не только силы, но и способность различать перемены. Возвращаясь домой, перестаёшь замечать, как холод проникает сквозь щели окон, не ловишь взглядом странные тени, не слышишь, что скрип половиц стал тяжелее, будто город дышит иначе. МоррисГрад — город, где даже воздух пахнет сырой кладкой, мокрым железом, чуть отдаёт гарью и чем-то сладким, тяжёлым, как забытый сон.

Но усталость не оставляет выбора. Остаётся только мечтать о провале в сон, где, в глубине чужого мрака, можно позволить себе то, чего наяву не дано: стать воином в тяжёлых доспехах, что гремят в тишине древних залов, или взмыть в небо на чёрном коне, уводя за собой чью-то судьбу; или превратиться в танцовщицу, чьё тело, как пламя, рассекает тьму, маня сытых и жадных зрителей. Сон щедро раздаёт роли, плетёт иллюзии свободы, но за каждую требует плату. Цена становится явной только тогда, когда ты просыпаешься и чувствуешь, как холодный воздух города режет кожу, а в ушах ещё звенит отголосок чужих голосов.

МоррисГрад уже ждёт тебя… Этот город не отпускает тех, кто однажды закроет глаза. Его ворота растворяются только для тех, кто решится шагнуть в темноту, где воздух дрожит от шёпота, а улицы полны теней. Подожди, Элфдид, не спеши. Прежде выслушай историю — историю клана, что звался «Дети ночи». Тех, кто поднялся из бездны и обратил Альказак в руины и прах. Думаешь, это скучно? Нет. Старые сказания не умирают — они живут в крови, в сыром камне мостовых, в голосах, что звучат в ночи, когда ветер проносит по переулкам запах гари и мокрых листьев. Лишь оборачиваясь назад, мы понимаем: всё ценное уже было. Настоящее — только бледное отражение, и иногда, в нём мерцает нечто иное — отблеск души, что горит, как фиолетовое пламя в самом сердце города.