Мой Свет

Небо затянуло тяжёлыми тучами, ветер хлестал голые ветви, и те с гулким стуком били в окно. Я сидел за последней партой и выводил на бумаге ту же мрачную картину: серые и чёрные пятна расползались, превращая белый лист в бездушное полотно. Как и небо за окном, оно теряло светлые оттенки. Последние лучики солнца дрожали, пока окончательно не угасли, словно перестали бороться с надвигающейся тьмой.

Этот внешний хаос был точным слепком моего внутреннего. Недавний развод родителей, который не грянул громом, а случился тихо и подло, как предательство — будто из-под ног выдернули самый прочный камень, а на его место постелили зыбучий песок. Переезд в чужой город, где даже стены в новой комнате пахли чужой жизнью. Поганое, бесцветное лето, растянувшееся в бесконечную тоскливую муть.

А потом — бабушка. Поездка к ней не подкосила, а добила. Я с ужасом наблюдал, как человек, когда-то делавший этот дом полным жизни, теперь медленно, но неотвратимо растворяется в нем, как призрак. Она блуждала по комнатам, и скрип половиц звучал громче её голоса. А её глаза... Сначала в них была мольба: «Останься, не уходи, верни всё как было». Потом — лишь вопрос: «Кто ты?». А теперь... теперь они смотрели куда-то сквозь меня, в абсолютную, леденящую пустоту. И самый страшный вопрос, который сверлил мозг, был не в том, ждёт ли такой конец всех нас. А в том, что мы все, возможно, уже идём к нему, просто ещё не знаем об этом.

До выпуска оставался всего год, но ощущение было, будто я уже отсидел свой срок и теперь просто доживаю дни в камере-пересылке. Класс встретил меня с тем же ледяным безразличием, с каким смотрит на мебель, что стояла здесь всегда. В одиннадцатом классе все социальные лифты уже давно заклинило, все роли розданы, а кружки по интересам больше походили на закрытые секты с своими ритуалами и неписаными уставами. Чтобы втереться в доверие, требовалось выставить напоказ какую-то свою особенность, но во мне просто не было ни желания, ни энергии на это шоу. Моё общение с одноклассниками было похоже на игру в пинг-понг без мяча: пустые реплики на переменах, ритуальные вылазки «покурить за компанию» — я не курил, но механически выполнял эти действия, словно читал по бумажке заученную роль из той самой книги по психологии. «Социализируйся, — говорила она, — иди навстречу». Так я и шёл — в никуда, в пустоту бесконечно тянущихся дней. Вечно пропадающая на работе мама. Квартира, в которой я был скорее призраком, чем жильцом. И тихая, всепоглощающая депрессия, ставшая моей единственной спутницей.

Спасение пришло внезапно и приняло форму, которую моё изголодавшееся по свету сознание было готово принять без остатка. Через месяц учёбы в классе появилась новенькая. Она была такой же тихой, как и я, но её молчание было иным — не пустотой отчуждения, а глубоким, бездонным спокойствием, словно она знала какую-то великую тайну, недоступную шумному миру.

День, когда она села за соседнюю парту, врезался в память не событием, а внезапно наступившей тишиной. Казалось, даже ветер за окном на мгновение затих, чтобы не спугнуть её появление. Её кожа была не просто бледной, а фарфоровой, почти прозрачной, и на этом хрупком холсте рассыпались золотистые веснушки, будто кто-то щедрой рукой бросил в небо звёзды, и они отразились на её лице. Рыжие волосы, как жидкое пламя, ниспадали на плечи, а розовый румянец на щеках и алый кончик носа делали её похожей на нежное существо, только что ступившая с заснеженной картины, а не из осенней слякоти.

Но главным были глаза. Не просто голубые, а цвета чистейшего горного льда, в котором отражается незамутнённое небо. В них не было ни капли привычной мне тоски или злобы дня. Они смотрели словно сквозь тебя, видя что-то более важное и вечное. В них было столько света, что, казалось, он способен разогнать любую, самую густую тьму.

Она всегда была скромно одета, и каждый её жест был отточен и лаконичен. Она не входила в комнату — она в ней проявлялась, как внезапный луч солнца из-за туч. Для меня, прозябавшего в сером унынии, она стала этим лучом. Всем. Абсолютом. Я не просто влюбился — я узнал в ней недостающую часть собственной души, ту, что я безуспешно искал в других и в самом себе. Теперь на моих мрачных рисунках, в самом центре композиции, рождался её образ. Я выписывал его с одержимостью алхимика, пытающегося поймать в реторте саму суть света. Я был одержим. И, возможно, это было чистой правдой.

Иногда я ловил себя на мысли, что рисую её не ради удовольствия. Скорее — чтобы удержать. Как будто каждый штрих закреплял её в реальности, прибивал к листу, не давая исчезнуть. Если перестану рисовать, если отвлекусь — может статься, что её и вправду не станет.

Мои грезы прервал оглушительный, разрывающий тишину звонок — резкий и беспощадный, как удар топора по хрустальному сосуду. Я вздрогнул, вынырнув из собственного сознания обратно в шумный, невыносимо яркий мир. Механически переписал домашнее задание и бросил взгляд на соседнюю парту. Она, неторопливо и грациозно, словно не подчиняясь общим законам суеты, собирала вещи.

Класс опустел за считанные секунды, но я остался. Мне нужно было запечатлеть её образ, пока он не растворился, не потускнел от соприкосновения с обыденностью. Достал альбом. Несколько точных мазков — и в рыжие волосы на бумаге вплелись ярко-оранжевые блики, словно пойманные и застывшие лучи заката. Да, так гораздо лучше. Только в творчестве я чувствовал призрачное подобие покоя, будто на мгновение обретал власть над хаосом внутри и снаружи. Но это было опасное увлечение — каждый раз, ныряя слишком глубоко в себя в поисках вдохновения, я рисковал не найти обратной дороги, натыкаясь там лишь на собственных демонов. Поэтому я дозировал его, как редкое лекарство, как сладкий яд, которым балуют себя, зная о его губительности.

Готовый рисунок я, затаив дыхание, протянул учительнице рисования. Та, молодая и всё ещё не растерявшая энтузиазма, внимательно посмотрела на работу, и в уголках её глаз дрогнула тень улыбки.
— Хорошая работа, — произнесла она, и в её голосе прозвучала неподдельная оценка. — Очень живо. Молодец.
— Спасибо... — мои собственные слова показались мне сиплым шёпотом из другого измерения.

Мысль о том, что она может уйти без меня, ударила током. Я рванул из класса сломя голову, подгоняемый внезапно нахлынувшей паникой.

— Эй, ты портфель забыл! — окликнула меня учительница, и её голос прозвучал как назойливый помеховый сигнал, едва не сбивший меня с ритма.

Чёрт! Рванувшись назад, я схватил забытую сумку, на ходу бессмысленно кивнул и помчался дальше, неловко расталкивая одноклассников в коридоре. В раздевалке было почти пусто. Мои глаза метались по помещению, выискивая рыжие волосы и синий шарф, но их нигде не было. Значит, задержалась. Она всегда была медлительной, никогда не спешила, словно её время текло по иным, неведомым нам законам.

Одевшись, я решил ждать её на улице. Ветер немного утих, превратившись в колкие, назойливые щипки. Холодный осенний воздух обжигал лёгкие. Тяжёлые, редкие капли дождя с глухим стуком падали на асфальт, расплываясь тёмными кляксами и делая мир ещё более мрачным и размытым. Я натянул капюшон, поднял воротник, спрятавшись от всего этого в своё маленькое укрытие.

Мимо меня тянулась вереница безликих теней, чужих голосов и смеха, не имевших ко мне никакого отношения. Я вглядывался в каждое выходящее лицо, пропуская сквозь себя десятки людей, но её среди них не было. Прошло двадцать минут. Из школы вышли все, даже те, кто обычно засиживался допоздна. Её не было. Внутри всё сжалось в ледяной комок тревоги. Раньше я всегда успевал за ней, всегда видел, в какую сторону она уходит, следя на почтительном расстоянии, как тень, оберегающая свой свет. Именно так я и узнал, где она живёт. Но сегодня что-то пошло не так.

В голову полезла липкая, отвратительная мысль: а что, если она заметила? Увидела краем глаза, почувствовала на себе пристальный взгляд и теперь специально задерживается, боясь выйти, пока я здесь? Нет, это абсурд. Я всегда был тенью, призраком, невидимкой. Я рассчитывал маршруты, менял куртки, сливался с толпой — я был идеальным наблюдателем. Она не могла меня вычислить. Да и к тому же, она была... чистой. Прямой. Если бы что-то заподозрила, то посмотрела бы на меня своими ясными глазами и спросила бы просто и открыто: «За тобой по пятам ходить?» Нет, здесь что-то другое.

Прошло ещё пятнадцать минут, каждая из которых растягивалась в вечность. Я сдался и зашёл обратно в школу. Холл был пуст и молчалив, лишь скучающий охранник лениво посмотрел на меня, но не удостоил и вопросом. Его равнодушие было оглушительным. Её здесь не было. Тревога, скребущая под ложечкой, переросла в полномасштабную панику. Что-то было не так. Каждая клеточка тела кричала об этом.

Я больше не мог ждать. Я побрёл прочь, подчиняясь внезапному животному инстинкту — спрятаться. Спрятаться от этого нарастающего ужаса, от давящей тишины школы, от безразличного взгляда охранника. Дождь к тому времени окончательно завладел городом, превратив тёмные улицы в блестящее мокрое полотно, на котором смутно отражались одинокие огни фонарей. Я шёл, и капли, стекающие за воротник, уже не щекотали, а жестоко жгли кожу ледяным огнём.

Весь вечер я провёл в состоянии, граничащем с помешательством. Тело сводила нервная дрожь, а внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок страха. Я метался по комнате, как зверь в клетке, и вглядывался в молчащий экран телефона, ожидая звонка — от классной, от мамы, от кого угодно. Но больше всего — от неё. Ведь я же ничего плохого не сделал. Наоборот, я был её тайным хранителем, щитом от всего грязного и опасного в этом мире. Разве можно желать зла такому хрустальному созданию? Её душа была чище утреннего снега, и сама мысль о том, что с ней могло что-то случиться, вызывала приступ физической тошноты.

Но телефон молчал. Это была самая оглушительная тишина в моей жизни. Я промаялся так несколько часов, пока за окном ночь не поглотила последние проблески сумерек. Мама была на сутках, и её отсутствие в тот вечер ощущалось особенно остро. Оставленный ужин в холодильнике казался мне чужим, несъедобным, будто из другого мира. Я не мог проглотить ни крошки — комок в горле стоял непроходимым барьером.

Заснуть удалось лишь под утро. Сон накатывал тягучими, беспокойными волнами. Сознание цеплялось за реальность, обостряя слух до предела. Каждый шорох в старой квартире, каждый скрип превращался в зловещий знак. А в промежутках между ними — монотонное, неумолимое тик-так часов. Каждый удар маятника отдавался в висках глухим стуком, отсчитывая секунды до неведомой катастрофы. Я зарывался лицом в подушку, пытаясь заглушить этот внутренний метроном ужаса, но он звучал прямо у меня в черепе.

Моё измученное сознание, спасаясь от реальности, принялось рисовать единственно возможное утешение — её. Я представил, как стою под промозглым осенним небом, и вот распахивается дверь школы, и появляется она. Мой идеал, мой недосягаемый свет. И будто по её мановению, свинцовые тучи начинают расходиться, уступая место розоватому закатному солнцу, которое окрашивает мокрый асфальт и унылые фасады домов в золотистые, тёплые тона.

Она неспешно идёт, а я следую за ней, как верный страж, как тень, охраняющая свой источник света. Мы сворачиваем с привычного маршрута и выходим на набережную, но она преображается. Вместо запаха речной воды и бензина в воздухе витает густой, пьянящий аромат цветущих лугов и хвойного леса. Асфальт под ногами мягко проваливается, превращаясь в полевое разнотравье. Мы идём по бескрайнему полю, уходящему за горизонт, и она, обернувшись, смеётся, и этот смех — единственная музыка, которую я хочу слышать. Я ловлю каждый её вздох, каждый звук, затаив дыхание, боясь спугнуть этот мираж.

Мы приближаемся к опушке леса — тёмного, дремучего, состоящего из древних, молчаливых елей. И тут идиллия даёт трещину. Сладкий запах хвои вдруг сменяется тяжёлым, гнилостным духом сырости и разложения. Воздух становится густым и влажным. Яркие краски мира гаснут, сменяясь грязно-зелёными и болотными оттенками. Это происходит мгновенно, словно кто-то переключил реальность на запасную, ужасную плёнку. И она, моя прекрасная девочка, оборачивается ко мне. Но это уже не она. Это будто кто-то снял с неё маску — маску её прекрасного лица — и под ней оказалось нечто уродливое и обманчивое, что все это время дурачило меня.

Нет, не может этого быть! Она — ангел, а не чудовище. Скорее уж весь мир расколется на части, чем я поверю в это! Но чувство тревоги, уже знакомое леденящее ощущение, нарастало, подчиняя меня себе. Мы будто попали в мощное подводное течение, которое неумолимо влекло нас к этой тёмной, недружелюбной чаще. Она, не ведая опасности, шагнула под сень елей и скрылась в их мрачной глубине.

Меня сковал парализующий ужас. Такое ощущение, что чья-то железная рука сжала моё сердце, а на горле затягивалась удавка, перекрывая кислород. Я не могу без неё. Не могу без этого света.

Я ринулся в лес, сломя голову, спотыкаясь о корни и хватая ртом влажный, спёртый воздух. Впереди мелькнуло её платье — она исчезала за поворотом тропы. Я пытался крикнуть, предупредить, но из горла вырывался лишь хрип. Вытянув руку вперёд, будто пытаясь достать её силой мысли, я побежал быстрее. Сердце колотилось, готовое вырваться из груди. Я свернул за ним и замер как вкопанный. Весь накопившийся страх, вся нервная дрожь, вся энергия — всё сжалось в одну точку в груди и взорвалось.

Внутри всё горело. Руки тряслись так, что я не мог их контролировать. Этого не может быть. Это морок, наваждение, бред.

Но картина передо мной была жутко реальной. Она. Та, что была для меня воплощением всего светлого и чистого. Она отдавалась какому-то парню. Грязно, низко, с животным наслаждением. Её объятия вокруг него были полны неприкрытой страсти, а на лице читалось лишь удовольствие. Её не принуждали. Она сама этого хотела.

Я стоял, парализованный, не в силах издать ни звука. Глаза были широко раскрыты от ужаса, а внутри росло пламя, выжигающее всё на своём пути. Во мне рождался крик — тихий, но бесконечно мощный, крик разрывающейся души. Но он так и остался внутри, не в силах вырваться наружу.

И тут эта... фигура. Парень без лица, просто сгусток тьмы, — заметил меня. Существо обхватило её шею своими руками и стало сжимать её с нечеловеческой силой. Она затрепетала в его хватке, пытаясь вырваться, но тщетно. Её взгляд, полный паники и мольбы, устремился на меня. Её прекрасные голубые глаза умоляли о помощи.

Но я не мог пошевелиться. Слёзы текли по моим щекам, вены на висках пульсировали. Я пытался заставить себя броситься вперёд, но ноги были будто прикованы к земле. Я мог только смотреть, как её глаза наполняются кровью, как по её бледной коже стекают алые слёзы, и как в них окончательно гаснет жизнь. Существо бросило её бездыханное тело на землю и растворилось в сгущающейся лесной тьме.

На тропинке остались только мы двое. Я и её труп с остекленевшим, ничего не видящим взором. Меня вырвало. Мир поплыл перед глазами. Я рухнул на колени, и последнее, что я увидел перед тем, как погрузиться в беспамятство, — это её бледную кожу, рыжие волосы и мёртвые, голубые глаза.

Я рывком проснулся, сердце бешено колотилось, а тело было покрыто липким, холодным потом. Монотонное тик-так часов на стене холодно и равнодушно отсчитывало секунды, показывая без пятнадцати шесть. Сон... Это был всего лишь сон. Кошмар. Неправда.

Я судорожно пытался вдохнуть поглубже, заставляя себя успокоиться. Конечно же, это был просто бред. Такое невозможно. Это существо без лица..., и она... она никогда... Она не способна на такую низость, на такую грязь. Она — чистота и свет. Это просто игра больного воображения, порождённая моей же тревогой. Стоит мне увидеть её в школе — живую, настоящую, с румянцем на щеках, — и этот дурной сон рассеется как дым. Всё вернётся на круги своя.

Я пытался внушить себе это, заставить тело расслабиться, но оно не слушалось, всё ещё находясь во власти адреналина. Обычно кошмары, даже самые страшные, отступали с первыми лучами солнца. Достаточно было встать, умыться ледяной водой, погрузиться в рутину — и от ночного ужаса не оставалось и следа. Но не в этот раз.

Этот сон впился в меня когтями и не желал отпускать. Перед глазами стоял тот самый остекленевший, безжизненный взгляд. Те самые голубые глаза, помутневшие от предсмертного ужаса. Образ мёртвой девочки преследовал меня, накладываясь на реальность, искажая её. Тревога, вначале просто неприятный осадок на душе, начала нарастать с лавинообразной скоростью, перерастая в полномасштабную, удушающую панику.

Я не выдержал. Так больше нельзя! В конце концов, это я больше всех переживаю о ней. Это я её настоящий защитник. А что если... что, если этот сон был не просто фантазией? Что если это знак? Предупреждение? Вдруг с ней и вправду случилась беда, и её душа таким образом пыталась до меня достучаться?

На часах было семь утра. За окном разгорался унылый рассвет, но свинцовые тучи, затянувшие небо, словно впитали в себя всю тьму моего кошмара и теперь нависали над миром, угрожающе низкие и тяжёлые. Казалось, та жуть, что преследовала меня во сне, не исчезла, а просочилась сквозь тонкую плёнку реальности, стремительно сгущаясь и затягивая всё вокруг в свой воронок.

Я не мог больше ждать. Выскочив из дома, я помчался, не разбирая дороги. Пустынный школьный двор, спящие улицы — всё мелькало смазанным пятном. Я выбежал на набережную и, не сбавляя темпа, рванул в сторону её дома. Того самого, в который она всегда заходила. Ноги горели, в груди кололо, я жадно хватал ртом влажный утренний воздух, но бежал, пока не достиг нужного места.

И тогда меня остановила тишина. Тишина и пустота.

Того самого дома не было. На его месте зиял пустырь, поросший бурьяном, с парой одиноких, полу засохших деревьев. Тротуар упирался в него и обрывался. Я замер, не в силах пошевельнуться, пока волна леденящего ужаса и полного непонимания накатывала на меня, смывая последние остатки здравомыслия.

«Где он? Где дом? Где ОНА?» — вопросы, как шипы, впивались в мозг. Я же не сумасшедший! Я видел этот дом десятки раз, приходил сюда, выслеживал... Я опёрся о фонарный столб, мир поплыл перед глазами, и меня вырвало. Сердце бешено колотилось, отдаваясь в висках глухими ударами. И тут поднялся ветер — пронзительный, злой. Он завыл и сорвал с того самого столба приклеенный кем-то листок бумаги. Тот закружился в воздухе и зацепился за сухую траву, словно пытаясь обратить на себя моё внимание.

Ветер, словно насмехаясь, подхватил сорванный им же листок и бросил его мне под ноги. Мои глаза, ещё затуманенные паникой, скользнули по пустырю, а затем остановились на этом клочке бумаги. На нём был чей-то портрет. Словно во сне, я медленно наклонился, вытер рот тыльной стороной ладони и поднял его.

Ледяная волна прокатилась по всему моему телу. На меня смотрела она. Её лицо, её рыжие волосы, её веснушки. И надпись жирным шрифтом: «ПРОПАЛА». Даты не было, но бумага выглядела потрёпанной, пожелтевшей от дождей, будто висела здесь уже неделя, а то и больше.

Мир вокруг поплыл и закружился. Это не могло быть правдой. Это был какой-то бред, ловушка, мираж. Тьма из моего кошмара не просто просочилась в реальность — она её полностью поглотила и переписала. Я судорожно сунул листовку в карман куртки и побежал прочь от этого проклятого места, не оглядываясь.

В школу я ворвался запыхавшийся, весь в холодном поту. Первый урок уже должен был вот-вот начаться. Я, не раздумывая, пошёл к кабинету классной руководительницы. Мои руки тряслись, когда я, пересиливая себя, постучал и вошёл.

— Марья Ивановна, — мой голос сорвался на хриплый шёпот. Я протянул ей смятый листок. — Это она... она пропала? Как давно? Что случилось?

Учительница взяла бумагу, внимательно посмотрела на фотографию, затем на меня. На её лице было одно лишь искреннее, неподдельное недоумение.

— О ком ты говоришь, Саша? Я не знаю эту девушку. Она не учится в нашей школе. И уж тем более в нашем классе. С тобой всё в порядке? Ты выглядишь очень плохо.

Её слова прозвучали как приговор. Как окончательный и бесповоротный разрыв с реальностью. Я не стал ничего объяснять. Я просто развернулся и выбежал из кабинета, из школы, на улицу.

Так не бывает. Это невозможно. Я чувствовал, как проваливаюсь в бездну, в чёрную дыру, которая вела в какой-то параллельный, ужасный мир. И я кричал внутри себя от ужаса, но снаружи не было слышно ни звука.

В квартире я действовал на автомате. Открыл старую мамину книгу, вытащил несколько купюр. Наскоро набросал записку: «Уехал к бабушке на пару дней. Всё хорошо». Я должен был уехать. Я должен был проверить последнее место, где она могла быть. То самое место из сна.

Я едва справлялся с собой. Дрожь в руках не утихала, а внутри зияла леденящая пустота, грозящая вот-вот заполниться до краёв паникой. Я почти не помнил, как купил билет и зашёл в почти пустой автобус. Отключил телефон, отрезав последнюю нить к привычному миру, и попытался глубоко дышать, но воздух казался густым и безжизненным.

Мне предстояло ехать больше двух часов. Я выбрал место посередине салона, подальше от чужих глаз, и уставился в запотевшее стекло. Чтобы остановить это терзающее душу наваждение, мне нужно было добраться туда. Проверить. Убедиться, что это всего лишь больная фантазия.

Возможно, организм, доведённый до предела, потребовал передышки. А может, сказывалась ночь, проведенная без сна. Как бы то ни было, мои веки отяжелели, и я провалился в короткий, тревожный сон.

Мне снилось, что я снова в школе. За соседней партой сидит она. Живая, тёплая, улыбающаяся. Солнечный луч играет в её рыжих волосах. Она что-то увлечённо рисует в своём скетчбуке, слегка наклонив голову. Я заглядываю через её плечо и замираю. На бумаге, выведенное уверенными штрихами, зияло знакомое изображение — мрачный, густой еловый лес. Тот самый.

Меня грубо растолкали. Я вздрогнул и открыл глаза. Над ним стоял водитель.
— Конечная, парень, просыпайся. Приехали.

Я выбрался из автобуса, и меня ослепило. Тучи разошлись, уступив место яркому, почти жестокому солнцу. Оно залило всё вокруг, смывая тени и заставляя щуриться. Казалось, неприятное чувство, сжимавшее горло, начало отступать под натиском этого света. Яркие лучи, как верные солдаты, прогоняли прочь тёмные мысли. Но где-то на дне души, в самой её глубине, шевелился холодный червь сомнения.

Дрожь в теле наконец отступила, сменившись ледяным, отрешенным спокойствием. Впереди, за бескрайним золотым полем, темнел знакомый силуэт леса. Я ускорил шаг, почти побежал, подгоняемый неведомой силой. Каждая секунда пути растягивалась в мучительную вечность, а тропинка, ведущая к чёрному зеву чащи, казалось, не имела конца.

Я замер на опушке. Моё тело вдруг стало чужим, тяжелым, отказываясь делать последний, решающий шаг. Это было похоже на физическое сопротивление, будто сама атмосфера этого места, густая и спёртая, выталкивала меня прочь. Чем дольше я смотрел вглубь тёмного коридора между деревьями, тем сильнее сжималось сердце, предчувствуя невыносимую боль.

Собрав всю свою волю в кулак, я пересилил себя и шагнул под сень елей. И тут же меня накрыла гробовая тишина. Солнце, ярко сиявшее на поле, словно не решалось заглянуть сюда. Его лучи бессильно скользили по вершинам деревьев, не в силах пробить плотный полог хвои. Здесь царил вечный полумрак и влажный, гнилостный запах прелых листьев и земли.

Я побежал по тропе, спотыкаясь о корни. Мне казалось, что за спиной у меня кто-то гонится — что-то большое, тёмное, дышащее в затылок. Со всех сторон, из чащи, мне мерещились её черты: мелькало рыжее пятно волос, слышался отзвук смеха. Мой ангел, мой свет, манил и пугал одновременно.

Тропа неожиданно вывела меня на поросшее редкой травой футбольное поле — творение местных энтузиастов. Его неестественная правильность посреди дикого леса казалась зловещей. Я, не останавливаясь, оббежал его и снова нырнул в чащу, глубже и темнее прежней.

Что-то вело меня, неумолимое и неотвратимое, как судьба. Я чувствовал, что здесь, в самом сердце этого мрака, кроется ответ. Ответ на все мои кошмары, на весь этот ужас.

Я выбежал на небольшую поляну. В её центре, слови древний страж, высился исполинский, полу засохший дуб. Я остановился, переводя дух, и стал жадно осматриваться. Метнулся к дереву, обошёл его, заглянул под каждый куст. Ничего. Пустота.

Облегчение, сладкое и обманчивое, начало разливаться по телу. Я выдохнул, и опустился на колени. Глаза сами собой поднялись к качающимся на ветру верхушкам деревьев, а затем упали вниз. И вот тогда я увидел их.

Пятна засохшей грязи и... чего-то тёмного, бурого. Мои перчатки. Те самые, что я потерял здесь неделю назад.

Я застыл, не в силах оторвать взгляд от знакомой ткани. Эти перчатки... я искал их всю прошлую неделю. Механически, почти не осознавая своих действий, я поднял их. Они были жёсткими от засохшей грязи, а на грубом материале проступали тёмно-бурые, почти чёрные пятна. Пятна, которые даже слепой опознал бы как запёкшуюся кровь.

Ледяная волна страха, настоящего, животного, накатила на меня, сдавив горло и выбив из лёгких весь воздух. Инстинктивно я поднял голову и уставился вперёд, туда, куда смотрели брошенные перчатки.

Из-под густых зарослей папоротника, из-под ветвей низко лежащей, полуразрушенной ели, торчала бледная, неестественно выгнутая рука.

Меня подбросило на месте. Я дико озирался по сторонам, выискивая хоть кого-то в этом внезапно ставшем враждебным лесу. Но вокруг никого не было. Только шелест листьев и зловещий свист ветра в вершинах деревьев. Меня затошнило, ноги подкосились, и я едва удержался на ногах. Какая-то сила, сильнее страха, заставила меня сделать шаг вперёд. Затем ещё один. Я шёл, как автомат, к тому, что лежало под деревом.

Когда я подошёл достаточно близко, мир перевернулся и рухнул.

Это была она. Та самая девочка, что снилась мне, чей смех ещё недавно звучал в моих фантазиях. Та, что сидела за соседней партой и казалась воплощением всего светлого. Теперь на меня смотрели её глаза — те самые, чистые голубые озёра, теперь помутневшие, налитые кровью и застывшие в немом предсмертном ужасе. Воздух вокруг лёгкого тела был густым и сладковато-тяжёлым от запаха разложения. Труп ещё не был тронут сильным тленом, но кожа уже отливала синевой и восковой бледностью. На её шее, впиваясь в плоть, темнела туго затянутая верёвка.

«Кто?.. Кто мог это сделать?..» — пронеслось в голове безумной мыслью. Кому могла помешать эта хрупкая, светлая душа? Комок подступил к горлу, слепящая боль ударила в виски.

В каком-то забытьи, в состоянии, близком к трансу, я приблизился и наклонился над ней, безумно пытаясь разглядеть в этом окоченевшем теле, искажённом ужасом, хоть крупицу той тёплой, живой девушки, которую я знал. И тут мой взгляд упал на верёвку. На её грубой поверхности я заметил несколько тёмных, коротких ворсинок. Идентичных тем, что прилипли к застывшей крови на моих перчатках.

Мир окончательно рухнул. Я рухнул на колени перед своим творением, и память, прорвав плотину отрицания, хлынула в сознание ледяным, сокрушительным потоком.

Воспоминания хлынули, смывая всё на своём пути, обнажая чудовищную правду.

Те выходные у бабушки. Пятница. Я бродил у поля в одиночестве, и там встретил её. Мы разговорились. Она оказалась невероятной: умной, начитанной, с тонким чувством юмора. Мы говорили обо всём на свете — о книгах, об искусстве, о том, как несправедливо устроен порой мир. Она была моей родственной душой, тем самым идеалом, о котором я всегда мечтал. Хрупкая, чистая, с лёгкой астмой, делавшей её ещё более беззащитной в моих глазах.

Все выходные мы провели вместе. Я боготворил её. В моём воображении она была не просто девушкой, а бесплотным ангелом, существом из иного мира, лишённым всего низменного и земного. Я любил её за эту созданную мной же кристальную чистоту.

А потом настало воскресенье. Вечер. Я увидел, как она, смеясь, шла с каким-то парнем. Они были так непринуждённы вместе, так близки... Их общение било током, в нём была какая-то своя, недоступная мне тайна. Я, как тень, последовал за ними в лес, уверенный, что стану свидетелем чего-то возвышенного.

Но то, что я увидел, разорвало мою вселенную на части. Они просто разговаривали. Она смотрела на него тем взглядом, который я считал принадлежащим только мне — полным доверия, восхищения и... понимания. Она касалась его руки, и в этом жесте не было ничего пошлого, но для меня это было страшнее любого физического акта. Это была не физическая измена. Это было крушение всего мифа. Мой идеал, моё хрустальное творение, оказался обычной земной девушкой, которая могла улыбаться, шутить и доверять кому-то ещё.

В её глазах светилась жизнь — настоящая, полная, не ограниченная рамками моих больных фантазий. И это было для меня самым страшным предательством.

И тогда во мне что-то надломилось. Ослепляющая, ядовитая ярость затопила сознание. Я схватил тяжёлую ветку и с размаху ударил парня по голове. Он рухнул без звука. Она закричала, но её крик лишь подлил масла в огонь моей ярости. Я обрушил удар и на неё — на эту предательницу, разрушившую мой идеал.

Потом был туман. Я механически сходил за верёвкой и лопатой. Я задушил их обоих в припадке слепой, животной ненависти. Парня я закопал в глухой чаще. А её... её я не смог. Оставил там же, под деревом, как символ своего крушения. А потом убежал, стараясь забыть, вычеркнуть, спрятать этот ужас в самых тёмных уголках памяти.

Теперь всё встало на свои места с ужасающей, кристальной ясностью. Мир не окружал меня тьмой. Я сам был её источником, её извержением, отравляющим всё, к чему прикасался. Я — убийца. Я отнял жизнь у живой, реальной девушки лишь за то, что она осмелилась не соответствовать выдуманному мной миражу. Она не давала мне никаких обещаний. Вся её вина была в том, что она оказалась прекрасной, но — человечной. А я.… я оказался чудовищем, не способным принять ничего, кроме собственной больной грезы.

Я опустился на колени перед её бездыханным телом, и наконец сквозь толщу шока и ненависти прорвалась неподдельная, всесокрушающая боль. Из моих глаз хлынули слёзы — тихие, горькие, бесполезные. Я плакал над ней, над её несостоявшимся будущим, над её красотой, обращённой в тлен. Я плакал над собой, над тем уродливым существом, в которого превратился.

Я понимал теперь, с пронзительной и окончательной ясностью, что никогда не был бы достоин её. Ни в каком из миров. Она была светом, а я — лишь поглощающей всё тенью. Даже её смерть не смогла сделать меня чище. Даже мои слёзы были осквернением её памяти.

И в этом была самая страшная кара — осознание.

Слёзы высохли так же внезапно, как и начались. Их сменила ледяная, безжизненная пустота. В любом другом случае раскаяние могло бы что-то изменить. Но не для монстра. Для него есть лишь один путь.

С почтительной, странной нежностью я снял верёвку с её шеи и ослабил петлю. Затем отыскал крепкий сук на могучего дуба неподалёку. Мои движения были точными и выверенными, лишёнными всяких эмоций. Я закинул один конец верёвки, затянул петлю и примерил её на своей шее.

В последний раз я посмотрел на неё. На её замёрзшие рыжие волосы, на её бледную кожу. Страха не было. Не было даже ненависти. Была лишь всепоглощающая, абсолютная уверенность в том, что это — единственно возможный итог.

Единственный способ остановить тьму, которую я нёс в себе.