Мой вампир

Смеркалось. Небольшой сквер на Театральной набережной был тих и безлюден. Александр сидел на скамейке и доедал невкусный бургер, купленный в ночнике за углом. "Больше никогда с чесночной булкой", – пообещал он себе, но съел всё до последней крошки и бросил смятую салфетку в мусорку. Не попал.

"Всё равно никто не видит", – решил он, но тут на дорожке показалась тёмная фигура и мелькнул красный огонёк сигареты. Салфетку пришлось поднять – неудобно.

Фигура, высокая, с головы до пят укутанная в одеяло, двигалась медленно и плавно, будто плыла. Александр присмотрелся – благо незнакомец остановился в трёх метрах от него.

Высокий старик с суровым, изрезанным морщинами лицом, кутался не в одеяло, а в тяжёлый бархатный плащ. Длинные седые волосы, гладко зачёсанные назад, лежали по плечам жидкими прядями, крючковатый массивный нос нависал над тонкими губами, а из-под насупленных бровей сверкали пронзительные светлые глаза. Сигареты у незнакомца не наблюдалось – красные отблески полыхали в глубине его зрачков.

"Вот это да!" – восхитился Александр.

– Впечатляюще! Вы из Национального?

Старик посмотрел на вопрошающего тяжёлым взглядом, и когда Александр уже пожалел, что вообще решился зацепить его, замогильным голосом ответил "нет".

Походка, грим, костюм, хорошо поставленный голос – всё это подсказывало Александру, что перед ним большой артист. Вдруг сам Чарбадашвили?

– Ладно, – он сделал вид, что верит. Артиста можно понять – поклонники бывают очень навязчивы, а поздние репетиции настроения не поднимают. И чтобы завязать разговор, добавил: – Решили прогуляться?

Опять длинная пауза. "Театральная", – со знанием дела отметил Александр.

– Голод гонит меня к людям, – медленно ответил старик. Он говорил негромко, почти не разжимая губ и как бы цедя слова.

Александр уже собирался посоветовать ему маленький круглосуточный магазин "У Лиды", но вспомнил свой несвежий бургер и прикусил язык. На ум пришёл хороший ресторан, открытый до трёх утра.

– Можно поискать "Цветок папоротника", вроде бы здесь недалеко. Сейчас погуглю точный адрес, – он с готовностью полез в карман за телефоном, но был остановлен презрительным смешком.

– Идиот. Папоротник не цветёт в это время года.

Александр слегка смешался, а старик вдруг встрепенулся и раздражённо зашипел:

– Откуда этот смрад?

Он беспокойно втягивал носом воздух и подозрительно осматривался.

Александр тоже растерянно оглянулся и даже принюхался к себе – мало ли.

– Эм… я ничего не чувствую, – ответил он и спохватился: "Маэстро импровизирует, а я веду себя как дурак." И чтобы показать, что тоже не лыком шит и сразу понял, кто перед ним, искренне сказал:

– Заза Георгиевич, вы гениальны. Образ сто из ста. Можно автограф? – и тут же вспомнил, что при себе нет ни блокнота, ни ручки.

"Мать мне не простит", – подумал Александр, и вдруг очутился нос к носу со стариком. Вжавшись в спинку скамейки, он с восторгом наблюдал, как тот принюхивается к нему.

– Смердишь чесноком, – с отвращением сообщил старик.

"Булка", – с досадой догадался Александр.

– Хм… да. Я ел недавно…

– Не-е-ет, тут другое, – протянул старик. Ноздри его раздувались, а губы зло кривились, обнажая недлинные, но очень острые клыки. Он походил на зверя, обнюхивающего свою добычу.

"Вот это обоняние", – с уважением подумал Александр и признался:

– Это ладанка с чесноком.

В свете луны и тусклого фонаря блеснула серебряная цепочка, которую он извлёк из-за ворота.

Старик чуть отпрянул.

– Но зачем?! – воскликнул он удивлённо.

– Отец настаивает. Он впадает в истерику, если я её снимаю.

Александр уловил запах земли и рассмотрел алый подбой плаща, в очередной раз восхитившись целостностью образа.

– Мы с матерью ему уступаем в некоторых вещах, так как он серьёзно болен.

Старик присел рядом с Александром и тот почувствовал холод, будто от глыбы льда, но этот удивительный эффект остался без объяснений.

Александр заметил интерес в глазах собеседника, и на него напал приступ откровенности:

– Это наш крест, – признался он. – Отец всю жизнь по психушкам. На работах не задерживается, получает мизерную пенсию по инвалидности. Бывают периоды ремиссии – месяцы и даже годы, а потом опять срывается… Мы как на пороховой бочке…

– Что с ним?

– Одержимость.

– Чем или кем он одержим?

– Графом Дракулой.

Старик вскинул брови от изумления.

– Его мать и сестра погибли, когда он был ребёнком. Отец утверждает, что их убил вампир и что он видел это собственными глазами.

Александр машинально пригладил волоски на руке, которые почему-то встали дыбом. Он озяб и жалел, что не захватил с собой куртку.

– Двоих сразу, – задумчиво проговорил старик. – Зачем? Это восемь литров крови. Столько выпить невозможно.

Александр хлопал глазами.

– Твой отец клеветник, – заключил старик.

– Вы подумали, что… Нет-нет, между их смертями прошло несколько лет, – уточнил Александр, приглаживая волоски уже на другой руке.

Ему хотелось включиться в импровизацию, но он не умел.

– Выражаться надо яснее, – прошипел старик и недовольно покосился на ладанку, отчего Александр торопливо спрятал её обратно под футболку.

– Где сейчас твой отец?

– Не знаю, бродит где-то. Последнее время его тянет к Национальному театру – волнуется перед премьерой "Дракулы". Сегодня с самого утра ушёл. Мать переживает, отправила меня на поиски.

– Что ж не ищешь?

Александр опустил глаза. Не хотелось признаваться, что он сыт по горло такой жизнью, и лучше бы отец сгинул навсегда.

Старик будто прочёл его мысли и мрачно усмехнулся.

– Ясно, – сказал он и поднялся.

– Уже уходите? – встрепенулся Александр.

– Да. Пропал аппетит.

Чтобы запечатлеть собеседника хотя бы со спины, Александр достал телефон, но откуда ни возьмись на него спикировала летучая мышь, потом ещё одна, и пока он от них отбивался, старик растворился в темноте.

***

Я стою на привычном месте возле универмага и жду. Стыдно признаться, но жду я подаяния. Несколько недель назад я застыл здесь в раздумьях – зайти-не зайти, – и добрая женщина вдруг всучила мне булочку, приняв за нищего. Я не возмутился, а долго и многословно благодарил её, пока не понял, что разговариваю сам с собой – моя благодетельница давно ушла. С тех пор иногда стою здесь в робком ожидании. В глаза прохожим не заглядываю, руку не протягиваю – в конце концов меня может увидеть сын.

За моей спиной рекламный плакат во всю высоту двухэтажной витрины: корзина с фантастически-идеальными ягодами и фруктами – "Здоровье и долголетие по доступной цене". Витрина свежевымыта, и глянцевый блеск стекла делает дары природы ещё ярче и притягательней. Я смотрюсь пыльным серым пятном на этом фоне и невольно думаю, что подавать сегодня будут охотнее. И хотя по другую сторону от входа встала старушка и перетягивает всё внимание на себя, надежды не теряю.

Фруктово-ягодный плакат оживляет воспоминания, которым я предаюсь с каким-то мучительным мазохизмом: вспоминаю мать, которую потерял в пять лет и которую не должен помнить в силу возраста. Детская память и щадящая, и беспощадная одновременно: она легко стирает болезненные воспоминания, но вместе с тем стирает и бесценные… Но я помню. Помню.

Пальцы матери розовые от клубничного сока – она перебирает спелые ягоды: обрывает зелёные хвостики, чтобы сварить варенье. Я пытаюсь помочь, и после моих усилий ягоды превращаются в бесформенное месиво. Мать смеётся и называет меня своим помощником. Затем мне доверяют высыпать сахар в большой эмалированный таз, и я с большим энтузиазмом берусь за дело, радуясь, когда белый снег толстым слоем укрывает клубничную поляну. Позже этот снег осядет, в нём появятся розовые проталины, и если наклонить таз, можно будет добыть вкуснейший приторно-сладкий сироп. Но самое захватывающее в варке варенья – это огромной деревянной ложкой-веслом загребать вязкие, дымящиеся, с розовой пеной волны. Мне не хватает сил для круговых движений, но я делаю всё, что могу, высунув кончик языка от стараний. Лицо и грудь обдаёт жаром, но незаменимого помощника крепко держат надёжные руки. Но вот хватка слабеет, а затем меня отпускают вовсе. Не успеваю испугаться, как чувствую толчок в спину. Превращаясь в невесомый сухой листок, лечу в огонь, и там, вопя и корчась от боли, сгораю в очищающем пламени под отвратительный смех своей полоумной бабки. "Это бесы, бесы из него выходят!" – визжит она...

Прохожие чаще посматривают на витрину. С опаской оборачиваюсь и успеваю заметить, как яркий плакат медленно, красивыми крупными складками опадает на пол. Интересно, что следующее: косметика, выгодное кредитование, автосалон? Верните мне мою фруктовую корзину, в ней ягоды, собранные руками моей матери!

– В вашем возрасте, молодой человек, я работал.

Дедушка в старомодном пиджаке смотрит с укором.

– Извините, – смущённо мямлю я, и он, качая головой, заходит в магазин, перед этим галантно придержав дверь женщине с коляской.

Смотрю вслед дедушке с благодарностью – меня заметили, а значит я есть.

Раньше, когда я начинал растворяться в воздухе, когда тело моё становилось невесомым и ноги отрывались от земли, я всеми доступными мне способами хватался за реальность: что-то бросал, ломал, кого-то толкал. Начиналась суета, крики, принимались меры. Заканчивалось всё больницей для душевнобольных и моим дорогим Вадимом Валерьяновичем, который, по-доброму улыбаясь, говорил: "Опять к нам?".

В больнице обо мне хорошо заботились, но не из любви, а по долгу службы. Искренне любят меня только мои бесценные родные – жена и сын, и оттого так тяжело смотреть им в глаза по возвращении. В глазах жены печаль и скрытая боль, сын отстранён и немножко зол, но всё равно они любят меня, такого жалкого и никудышного, и годами, и даже десятилетиями, я окружён их лаской и заботой.

Порой я вижу отражение сына в витринах и понимаю – он рядом. Я тоже всегда рядом, сынок! Прости своего горемычного отца, но то, что все окружающие считают бредом, то, за что моя полоумная бабка раз за разом отправляет меня на костёр анафемы – существует. Я бьюсь годами, я теряю память и даже жизнь, но защищаю вас с мамой от той страшной сущности, с которой столкнулся в детстве и которая преследует меня вот уже больше сорока лет…

Вздыхаю и смотрю вверх. Луна лежит плоским блином на чугунной сковороде неба.

"Мама меня бросила!", – я реву от страха. "Мама уехала", – уверяет бабка, и выставив на стол безлимитное клубничное варенье, кормит меня ажурными дымящимися лунами, стопка которых возвышается на большой тарелке. Её ложь работает до тех пор, пока запасы маминого варенья не иссякают. Она подсовывает мне чужое, тоже клубничное, но я очень чувствителен к вкусам и моментально её разоблачаю.

В конце концов открывается горькая правда: мама умерла. Я хлопаю глазами и не верю. Чтобы смягчить удар, добавляются ободряющие обещания: "Мама на облачке, она видит тебя и всегда будет рядом". Ладно. Но что мне делать в безоблачную погоду? Я теряю дар речи и бабка метается в панике...

Оглядываюсь на витрину. Там рабочие уже сгребли в охапку мой чудесный плакат и приволокли огромный рулон нового баннера. Возможно, это будет реклама чудо-сковородок, на которых пекут лунные чудо-блины.

Я вспоминаю высокого человека в чёрном, склонившегося над спящей матерью, а после – её мраморное застывшее лицо и тонкую струйку крови, сочащуюся из едва заметной ранки на белоснежной шее.

Мама меня не бросала, её у меня забрал тот жуткий человек. А может, это и не человек вовсе… Помню, как смотрел ему вслед, и он, будто почувствовав мой взгляд, медленно обернулся и своими красными глазами-углями выжег дыру в моей груди. Теперь он всегда сможет разыскать меня по запаху пепла.

Набравшись смелости, я рассказал о чёрном человеке своей бабке, ещё не зная, что в поисках поддержки ошибся адресом...

Время к закрытию, а мне так ничего и не подали. "Старушке нужнее", считают благодетели и даже не смотрят в мою сторону. Тем ценнее внимание того чудесного дедушки. Порой слово дороже любых денег.

Старушка мне улыбается… Бесполезно. Я уже давно не обманываюсь улыбками пожилых женщин. Присмотревшись, понимаю, что улыбается она с издёвкой.

Старушки всего мира одинаковы: у них беззубые рты и седые космы. Я их опасаюсь. Лично меня моя беззубая седая бабка уничтожала много раз и всегда успешно. Чего я только не вытерпел благодаря её убийственной заботе! Я сгорал, тонул, растекался воском, разлетался обрывками гадальных карт. Меня высыпали на перекрёстках, ломали с тонким щелчком моё игольное тело, завязывали в узел и подкладывали в гробы к покойникам...

Незаметно глазу зажглись фонари, постепенно набрали силу, и теперь в потоках их яркого света пляшут ночные мотыльки. Чувствую слабость и пью воду из мятой пластиковой бутылки. Тут же начинает крутить живот – это голод даёт о себе знать, ведь я не ел весь день.

Можно купить поесть, а можно сэкономить и накопить на картридж для Полароида. Сейчас этот скрипучий фотоаппарат мирно лежит в объятиях моей самодельной сумки. Во внутреннем кармане куртки спрятаны семь отснятых за последнюю неделю фотографий. Восьмой кадр, последний, пока берегу, не отщелкиваю. Снимки на Полароид – дорогое удовольствие, и я благодарен своим замечательным родным, что они находят возможность снабжать меня этими золотыми картриджами.

Допиваю воду и рачительно прячу бутылку в сумку – ещё пригодится. Урчание в животе вызывает очередное воспоминание: я сижу напротив тучной бабки, чья поясница обмотана пуховым платком, и недоверчиво смотрю, как она, полуприкрыв глаза, скороговоркой шепчет себе под нос заклинания, призванные избавить меня от испуга. Чуть в стороне сидит моя собственная бабка и смотрит с таким напряжением, будто прямо сейчас из моего затылка пойдёт дым и унесёт этот испуг, из-за которого я молчу уже вторую неделю. Бабка с платком шепчет долго, поплёвывает через плечо, и вдруг я осознаю, что разбираю её невнятную скороговорку – это ассиро-вавилонский язык, которого я никогда не знал, но сейчас понял, что владею им очень хорошо. Проникаюсь к бабке с платком уважением и с готовностью пью воду из банки, которую она мне протягивает в конце сеанса. Это одна из лучших целительниц нашего района и к её дому моими ботиночками протоптана довольно внятная тропинка.

Спустя много лет я перекочевал в руки других специалистов, и если народная магия лишь исказила мою реальность, то сильнодействующие лекарства официальной медицины уверенно и беспощадно выжгли куски памяти так, что до сих пор приходится восстанавливать события по крупицам.

Мне было за тридцать, когда я узнал, что тоже присутствовал на похоронах матери. Узнал я об этом случайно, благодаря плохо сделанному любительскому фотоснимку, на котором в группке скорбящих худенький растерянный мальчик держит в руках две огромные тигровые лилии, не решаясь положить их в гроб. Мальчику десять и его глаза черны как ночь. Этот мальчик – я. Моя полоумная бабка утверждает, что мальчик с лилиями наш сосед. Пусть так. Но тогда откуда я знаю, что мать нарядили в голубое платье, волосы убрали под белый платок, а её сложенные на груди руки обвили цепочкой с крестиком? От горя мне пришлось повзрослеть на пять лет, а глаза мои потемнели от слёз.

В тот момент, когда я осознал своё присутствие у гроба матери, я осознал и силу фотографии: память часто подводит, свидетели перевирают, сон замещает реальность и лишь фото не лжёт.

Все свои фото, какие только смог добыть, ревниво храню в тяжёлых картонных альбомах с засаленными от частых прикосновений тканевыми обложками. Эти альбомы – хроники моей жизни. Аккуратно продолжаю пополнять их и сейчас: здесь фото из больничных палат – их сделал сам Вадим Валерьянович, семейные пикники, прогулки по городу, фото с многочисленных мест работы – провальные попытки стать добытчиком и опорой. Есть даже фотография моей полоумной бабки, которая в тот день заполнила белой керамикой чёрную бездну рта и с тех пор застыла в своём новом образе: хищный оскал на иссохшем лице.

Я почти не помню свою свадьбу, но когда пересматриваю свадебные фотографии, смутные образы приобретают чёткие очертания, становятся осязаемыми, и вот уже мне в лицо летит жменя пшеницы – для достатка в доме, вот я жую маленький кусок щедро посоленного каравая – специально откусил мизер, тем самым вручив жене штурвал капитана нашего корабля, вот мне жмут руку и хлопают по плечу, давая шуточные наставления.

Год за годом вклеиваю в альбом фотографии нашего дома, и можно проследить, как он ветшает.

Вокруг нашей маленькой крепости десятилетиями бродит жуткое порождение ада – теперь я знаю его имя, – и ждёт момента, чтобы забрать жизни моих жены и сына. Но я никогда не теряю бдительности: все подоконники завалены чесноком, двери и окна окроплены святой водой, над воротами приколочен крест, а забором служит осиновый частокол. Случается, что вампир преодолевает все эти преграды, и когда я слышу скрип открываемой входной двери, то с дикими воплями и с осиновым колом наперевес бросаюсь в бой. После этого в альбоме появляется очередная фотография зелёных больничных стен.

Мои родные мечтают дождаться того дня, когда я перестану скупать чеснок тоннами, выносить канистрами из церкви святую воду под неодобрительные взгляды тамошних завсегдатаев и фиксировать на фото каждый свой день. "Когда-нибудь твой Полароид покроется пылью, я уберу его на дальнюю полку и ты этого даже не заметишь", – недавно сказала мне жена. Я промолчал, чтобы её не расстраивать. Разумеется, мой Полароид никогда не запылится.

Старушки уже нет на месте – ушла, когда иссяк поток покупателей. Она права – универмаг скоро закроется и делать здесь больше нечего.

Чувство голода нарастает. Ещё можно успеть в буфет, но мне нужнее доказательства прожитых дней, поэтому приоритет за картриджем, а значит, нужно экономить.

Вопреки надеждам жены, как масло не смешивается с водой, так и я не могу смешаться с этим здравомыслящим миром. Но я обязан стремиться к этому ради своих родных, и я стараюсь изо всех сил.

Сейчас, когда я начинаю растворяться в воздухе, когда тело моё становится невесомым и ноги отрываются от земли, я не буяню, а подхожу к прохожим с безобидными вопросами: "Не подскажете, который час?", "Скажите, как пройти в библиотеку?". Мне отвечают, я приобретаю вес и снова подвластен гравитации.

Оборачиваюсь на витрину и вижу, что начинают поднимать баннер. Медленно и неотвратимо он ползёт вверх, и я заворожённо наблюдаю, как передо мной предстаёт мрачное изображение: на фоне предгрозового неба старик с суровым лицом и холодным взглядом. Несколько мгновений наши глаза на одном уровне, затем фигура растёт, и я медленно поднимаю голову, не в силах оборвать зрительный контакт. У меня мурашки по спине: это он. Я помню этот крючковатый нос и острые клыки, выпирающие из-под верхней губы. Возле дряблой шеи поблёскивает красным рубин – а может, это кровь моих сестры и матери? А вот и знакомый мне бархатный плащ в пол – сейчас он напоминает сложенные крылья летучей мыши.

Баннер заполняет собой всё пространство, и когда он развернётся весь, чудовище шагнёт сквозь витрину.

"Заза Чарбадашвили в спектакле Дракула"… Не верю своим глазам.

Читаю и перечитываю: режиссёр-постановщик, художник по костюмам, первый состав, второй состав, и в самом углу: широкоформатная печать "Аттика-принт".

Сначала пячусь, а потом, одёрнутый раздражённым прохожим, разворачиваюсь и иду быстрым шагом куда глаза глядят. Мысли путаются, я не замечаю ничего вокруг. В какой-то момент осматриваюсь и понимаю, что очутился в сквере на Театральной набережной.

Значит, чудовище пригвождено к афише, снабжено именем и фамилией и перекочевало на театральные подмостки? Хочется смеяться, но я подавляю этот порыв, зная из горького опыта, что можно не суметь остановиться.

Бессильно опускаюсь на скамейку, и поразмыслив о своей жизни, решаю: хватит этих бесцельных скитаний по городу, хватит чеснока, святой воды и зелёных стен! Мой враг обезврежен, а его острые клыки легко сломает любой театральный критик.

Решительно достаю из-за пазухи фотографии, и встав во весь рост, с размаху, веером бросаю их подальше от себя.

И сразу понимаю – я не готов. Это поспешное решение убьёт меня – не зря же так больно кольнуло сердце. Сначала нужно увидеть падение чудовища и его освистание. Возможно, я буду свистеть громче всех.

Судорожно пытаюсь вырвать свою потерю из лап тёмных сумерек, мечусь и выгляжу безумцем. Обследую даже те пределы, до которых фотографии долететь не могли. Удалось найти шесть из семи. Последней нигде нет. Бросаюсь на колени, и, не щадя одежды, обшариваю пространство под скамейкой. Ничего. Ползу к её противоположному краю – снимка нет. Не сдаюсь, в отчаянии ползу обратно, чтобы перепроверить, и неожиданно утыкаюсь в плотный бархат, из-под тяжёлых складок которого видны носки чёрных кожаных сапог. Под громкий стук сердца медленно поднимаю голову и вижу фотографию, которую мне протягивает старческая рука. Как страшны длинные узловатые пальцы с ногтями пиками! Я почти физически ощущаю их убийственную остроту. Перевожу взгляд выше, на лицо. Я у ног Дракулы. Он смотрит надменно и слегка презрительно, неярко поблёскивает красный огонь в глубине его глаз и белеют рассыпанные по плечам волосы. Он здесь, и он реален. Мгновенно смиряюсь: я слишком измучен и за себя сражаться не стану. Зажмуриваюсь в ожидании своей участи и с горечью думаю о жене и сыне...

Бегут секунды, но ничего не происходит. Открываю глаза – фотография по-прежнему у моего лица.

Мне кажется… нет, я убеждён, что взять что-либо из рук этого монстра, означает предать память моих сестры и матери. Тем не менее беру.

Фотография у меня, и я прижимаю её к груди, будто она способна успокоить моё истерзанное сердце.

Плащ взметнулся, перед глазами молнией мелькает его алый подбой, и бархат мягкой пощёчиной задевает моё лицо – вампир уходит.

Растерянно и недоверчиво смотрю на удаляющуюся высокую фигуру. Это всё? Наше многолетнее противостояние кончено? Или нет? Мне необходимо знать, чтобы быть спокойным за родных! В порыве отчаяния хватаю сумку и мчусь следом, ясно осознавая, что, вероятнее всего, бегу за своей смертью.

Высокие старомодные фонари горят все, но аллею освещают плохо. Да и сама аллея выглядит жутко, незнакомо. И разве она всегда была такой длинной?

Мой мучитель уходит медленно, будто плывёт по клубящемуся ковру тумана приползшего с реки. Как странно, я не помню здесь таких туманов...

Я бегу, но расстояние между нами не сокращается. Может, на самом деле я не двигаюсь с места и лишь пребываю в иллюзии бега? Останавливаюсь, и меня осеняет: я не смогу приблизиться, если он не позволит.

– Простите за настойчивость! – кричу я. – Пожалуйста, разрешите с вами поговорить!

Присматриваюсь, и различаю хищный профиль – монстр остановился и повернул голову, будто прислушиваясь. Затем он медленно-медленно поворачивается ко мне всем телом. Расцениваю это как разрешение, и, умирая от страха, на ватных ногах начинаю свой путь. Лицо Дракулы размыто мраком, лишь светятся глаза – два красных угля. По мере приближения угли остывают, и вот я стою перед кровожадным чудовищем, и глаза его прозрачны и холодны как лёд.

Я мнусь и не знаю, что сказать. Как невозможно предъявить хищнику за убийство ради пищи, так невозможно предъявить и монстру за его сущность. Мои бедные сестра и мать, теперь я понимаю, что у вас не было шансов!

Но сейчас я попробую добыть этот шанс для жены и сына.

В смятении осматриваюсь и замечаю мраморный шахматный стол – поле битвы уличных гроссмейстеров. На столе стоят готовые к игре фигуры, и я вдруг выдаю:

– Давайте сыграем?

Пусть и не сразу, но вампир садится за стол, а я дрожу от страха: зачем предложил, ведь играю я плохо! Но упускать этот мизерный шанс не имею права и опускаюсь на скамейку.

У меня белое войско, у противника чёрное. Дебют е4 е5. Шахматные фигуры тяжёлые, основательные, и меня немного успокаивает стук их подошв по мраморному полю. Вампир к своим фигурам не прикасается, они двигаются сами по себе. Замечаю, что он почти не смотрит на игровое поле, больше интересуясь мной. Не хочу думать, почему так. На кону жизнь родных, поэтому максимально сосредотачиваюсь на игре. В какой-то момент забываюсь и рассуждаю вслух, проговариваю свои атаки и ловушки. Соперник не пользуется моим промахом, и в итоге я, заикаясь от волнения, объявляю ему шах и мат.

Монстр смотрит на меня со смесью интереса и удивления. Этот интерес сродни интересу энтомолога, столкнувшегося с занятной букашкой и доставшего лупу, чтобы получше рассмотреть находку.

Пауза затягивается, и не понятно, что делать дальше. Озарение приходит как всегда неожиданно: выигравший ведь имеет право на три желания! Как и всякое могущественное существо, Дракула может их исполнить.

Вампир слегка прищуривается и чуть подаётся в мою сторону, будто прислушиваясь. Не удивлюсь, если он может читать мысли.

Монстр пристально смотрит, и я, храбро глядя ему в глаза, прошу за родных:

– Пожалуйста, не причиняйте вред моим жене и сыну... Бабке можно.

В зрительной дуэли я первый отвожу взгляд. Молчание расцениваю как согласие и приободряюсь. У меня остались ещё два желания и я задумываюсь. Оказывается, когда твои родные в безопасности, желать больше нечего. И всё-таки… А что, если попросить вернуть мне знание ассиро-вавилонского языка? Я сводил им с ума окружающих всё моё детство.

Вампир наклоняется ещё ближе, красным поблёскивают его глаза, и мне уже кажется, что он не прислушивается, а присматривается, ловя момент, чтобы броситься и вонзить в меня свои острые белые клыки. Его верхняя губа кривится и они угрожающе сверкают в свете тусклого фонаря, нависшего над столом. Мне очень не по себе. Сейчас я защищён только серебряной цепочкой с крестиком да молитвой, которую ещё в детстве слепил из обрывков народных заговоров и всем известной "Отче наш".

От недоверия и растерянности начинаю про себя читать эту нелепую самодельную молитву, и вдруг взмываю в воздух, до хруста в рёбрах ударяюсь о клетчатый мрамор, хриплю и таращу глаза от ужаса и нехватки воздуха.

– Заканчивай с этим, А́дам, – угрожающе шипит мне в лицо чудовище. – Я очень терпелив с тобой, но ты уже у последней черты.

Полулежу на столе, сучу ногами и безуспешно пытаюсь своими слабыми руками разнять железную хватку. Вампир без усилий удерживает меня за ворот одной рукой, и я слышу, как трещат швы моей старой куртки. Начинает ускользать сознание, но хватка немного слабеет и я с шумом вдыхаю туман, смешанный с затхлым дыханием монстра.

– Твоя мать умерла от болезни, а сестра утонула в шестнадцать, – цедит он. – И ты никогда не говорил на ассиро-вавилонском. Даже я не знаю этот язык.

Про мать я не верю. А что до сестры… Это ты опустил её в воду, когда выпил румянец с её щёк... Я не могу сказать это вслух из-за пережатого горла.

При мысли о сестре саднит сердце. Моя бедная Офелия! Твои горестные песни долетают до меня в тиши бессонных ночей. Я не помню твоих похорон, но хочу верить, что положил лютики и ромашки в твой гроб…

В глазах монстра сверкает бешенство. Ещё рывок – и я почти утыкаюсь носом в его лицо. Глаза Дракулы так близко, что я заглядываю в них, как в окна, и вижу огромное количество людей. Оказываюсь в этой толпе и начинаю метаться в поисках матери и сестры, холодея от мысли, что могу их не узнать. Хватаю за плечи и разворачиваю к себе каждую женщину, если мне кажется знакомым русый завиток у её виска или тонкий профиль. Долгие и отчаянные поиски безуспешны, слёзы катятся по моим щекам и я сдаюсь.

Монстр тоже заглянул в мои окна и теперь знает обо мне больше, чем я сам. Он отпускает меня и я безвольно падаю на скамейку. Его лицо белеет жуткой маской, но в прозрачных глазах уже нет ни злости, ни раздражения. Он действительно очень терпелив, не каждый потратил бы на меня столько времени.

– Времени у меня в избытке, – говорит вампир, прочитав мои мысли, и я больше не холодею от его голоса.

Какое-то время мы сидим молча, затем я набираюсь смелости и спрашиваю:

– Можно вас сфотографировать?

Не получив в ответ ни да ни нет, решаю вопрос в свою пользу.

Без резких движений подбираю с земли сумку и медленно достаю фотоаппарат. Вампир равнодушно наблюдает за мной, кажется, он не понимает о чём речь.

Поднимаю вспышку, выставляю метраж крупного плана и вижу в видоискателе суровое неподвижное лицо. Белая молния ослепляет, на секунду превращая монстра в алебастрового идола, а он даже не вздрагивает от неожиданности – это порождение ада ничем не проймёшь.

С тихим знакомым жужжанием из узкого окна выскальзывает фотография – глянцевая, материальная. Кладу её по центру стола и мы молча смотрим на её серый квадрат. Я очень люблю наблюдать за появлением изображения, и каждый раз с замиранием и трепетом жду начала этого волшебства. Но сейчас время идёт, а магия не случается. Жду достаточно долго, но вижу лишь пустоту.

«Как пройти в библиотеку?» – крутится в голове. Нет, не то. Не то.

В попытке удержаться за реальность, вцепляюсь руками в края мраморной столешницы, и вдруг обнаруживаю, что фигур на ней нет. Скорее всего, они разлетелись, когда монстр вспылил. Заглядываю под стол, но их нет и там. Испарился даже бесстрашный белый ферзь, принёсший мне победу.

"Не было никакой партии", – пронзает догадка. Я тону в безумии, и сейчас вокруг меня смыкаются зелёные стены. Однажды я не сумею вынырнуть на поверхность и даже не узнаю об этом.

– Считаете, моим родным будет лучше без меня?

Монстр неопределённо пожимает плечами. Глупо задавать вопрос, ответ на который я знаю.

Я шмыгаю носом и смотрю на великолепную рубиновую застёжку на его плаще. Будь я смелее, я бы вцепился в этот тяжёлый холодный бархат, и никто и никогда не сумел бы разжать мои цепкие пальцы.

Вампир не спеша поднимается.

– Ухо́дите? – с тревогой спрашиваю я, глядя на него снизу вверх.

– Да. Скоро рассвет, а я не из тех, кто любит солнце.

У меня больше нет моих трёх желаний, но есть благосклонность монстра.

– Я знаю, что не имею права просить вас, и мне не хочется злоупотреблять вашей добротой, но…

– Спрашивай.

– Вы же не тронете моих жену и сына?

Монстр закатывает глаза, и я вижу, как сильно я утомил его своими мучительными подозрениями.

– Не трону, – обещает он.

– Можно пойти с вами?

– Нет.

Похоже, я уже за гранью безумия, раз спрашиваю подобное.

Знаю, что если исчезну, то частокол вокруг нашей маленькой крепости падёт и его сменит ажурный белый заборчик, о котором так долго мечтает жена, а палисадник вместо чесночных грядок расцветёт тысячами цветов. Исчезнут с подоконников тяжёлые гирлянды из чеснока и осиновые колья из углов комнат. Мои верные бессменные стражи! Все слишком устали от вас за эти годы.

Прикусываю губу до боли и признаюсь себе, что окончательно запутался в лабиринте жизни и вконец измучен его бесчисленными тупиковыми путями.

– Мне нельзя домой, – в отчаянии шепчу я. – Куда мне идти?

На лице вампира мелькает удивление.

– Дорога прямо перед тобой.

Я смотрю вглубь аллеи, туда, где два ряда тусклых фонарей сливаются в светлое зыбкое пятно.

– А вы куда?

Он показывает в противоположном направлении. Оборачиваюсь, и вижу полную, всепоглощающую тьму.

Нам в разные стороны, и сегодня мы разойдёмся навсегда.

От вампира веет холодом, но я больше не зябну.

– Прощай, А́дам.

– Прощайте, граф Дракула.

Он как будто хочет возразить, но передумывает, и, безнадёжно покачав головой, уходит в свой ночной мрак. Когда он проходит мимо, я тайком прикасаюсь к его плащу. Будто лёгкий электрический разряд пронзает руку и застревает в груди. Темнеет в глазах, но лишь на секунду.

Я тоже хочу встать и идти, но не могу. Не оглядываюсь на монстра, зная, что он тоже этого не сделает.

Взгляд падает на фотографию, и я с волнением пододвигаю её ближе. Изображение всё-таки появилось: в ночи уходит вдаль моя длинная туманная аллея с двумя рядами жёлтых старомодных фонарей. Всматриваюсь в фото до боли в глазах, пытаясь разглядеть хотя бы отсвет бледного сурового лица. Его нет. Но я что-то вижу…

Я вижу человека со спины, ссутулившегося и обессиленного, который медленно бредёт по аллее, прижимая к груди небольшой предмет, и я знаю, что это сумка со скрипучим старым фотоаппаратом. В нём больше нет кадров, но они уже и не нужны. Дорога бесконечно длинная, идти по ней тяжело, но человек не останавливается. Я наблюдаю, как он медленно удаляется, становится всё меньше, и фонари за его спиной гаснут один за другим, предавая забвению уже пройденный путь. Фото постепенно темнеет и уже почти не видно этого путника. Вскоре он превращается в едва различимую точку на фоне далёкого тусклого света, гаснет последний фонарь, и весь мир погружается во тьму.

2025 г.