Моя геройская академия: А я так просто — Железный Человек

Поле боя на руинах командного центра «Мстителей» представляло собой сюрреалистический ад, словно сошедший с полотна безумного божества. Багровое, неестественное небо, изрытое молниями бесчисленных порталов, клубилось удушающим дымом от павших кораблей Читаури, и этот дым пах озоновой гарью и расплавленной сталью. Воздух, густой от пыли и пепла, звенел в ушах оглушительной тишиной — звенящей пустотой, наступившей после бури, предвещающей финальный, решающий аккорд. Земля, испещренная воронками и усеянная обломками титановой техники и тел павших, дышала жаром тлеющих пожарищ, а под ногами хрустела стеклянная крошка, оставшаяся от былого величия этого места. Но для Тони Старка, пытавшегося перевести дыхание сквозь разбитый, потрескавшийся шлем, весь этот хаос, весь этот грохочущий мир, сузился до одной, доминирующей над всем фигуры, затмившей собой даже кровавое небо.

Танос, истекая лиловой, почти черной в отблесках пламени кровью, но не сломленный, не побежденный, а лишь разъяренный, как раненый зверь, поднял свою могущественную руку. Легендарная перчатка, усеянная Камнями Бесконечности, вспыхнула ослепительным, слепящим каскадом энергии, вобравшей в себя весь свет угасающего дня и породившей новое, искусственное солнце в его кулаке. Его мощная грудь вздымалась, а голос, прорвавшийся сквозь хрипы и свист поврежденного горла, прогремел, будто удар погребального гонга, возвещающего о конце самого мироздания.

— Я сама неотвратимось,— прогремел его голос будто гром, возвещающий о конце.

И в этот миг на него с криком набросился Тони Старк. Это был отчаянный, последний бросок. Он вцепился в руку Титана с перчаткой, пытаясь вырвать, оторвать, остановить любой ценой.

Танос, ощутив лишь легкое, почти призрачное сопротивление, с презрительным, коротким фырканьем, будто отмахиваясь от назойливой мухи, встряхнул рукой.

— Надоел!

Мощный, сокрушительный толчок, полный нечеловеческой силы, отшвырнул Тони, как щепку. Он с глухим, костоломным стуком врезался в груду искореженной, острой арматуры и обломков бетона и рухнул на колени, ощутив во рту привкус крови и пыли. Сквозь нарастающий, пронзительный звон в ушах он слышал, как его броня судорожно трещала, выдавая предсмертные, затухающие сигналы тревоги. Он был повержен. Разбит. Но его правая рука, сжатая в кулак, была инстинктивно прижата к груди, будто обнимая самое дорогое сокровище.

Танос, не удостоив его и взгляда, с возродившимся торжеством вновь поднял свою перчатку, все еще сияющую, но уже пустующую. Его пальцы, пальцы, стиравшие с лица галактик целые цивилизации, сомкнулись для нового, рокового щелчка.

Тишина.

Она была оглушительнее любого, самого мощного взрыва. Надменная, непоколебимая уверенность на лице Титана поползла вниз, как маска, сменяясь сначала легким, почти комичным недоумением, а затем —медленным, леденящим душу, животным ужасом, искажающим его черты. Он снова, с большей силой, щелкнул пальцами. Снова — ничто. Его взгляд, полный нарастающего, панического неверия, упал на перчатку. Гнезда, еще мгновение назад хранившие безграничную мощь, были пусты. Сияющие артефакты исчезли.

И тогда, повинуясь какому-то древнему, доисторическому инстинкту хищника, почуявшего другого, более опасного хищника, он медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на Тони.

Тони стоял на коленях, сгорбленный, будто неся на своих плечах тяжесть всех павших миров, всю вину за каждую потерянную жизнь. Из-под треснувшей, обугленной брони его правой руки и груди пробивался слепящий, мучительный свет. Камни, насильно вплетенные в наноструктуру, жили своей собственной, чужеродной, дикой жизнью. Золотисто-багровые, похожие на живые молнии, прожилки чистой космической энергии ползли по его броне, как ядовитые щупальца, пожирая ее изнутри, перестраивая на атомном уровне. Нанометалл плавился, испарялся и осыпался на землю черным, ядовитым пеплом,обнажая тлеющую, обугленную до кости плоть. Это была агония, растянутая во времени и видимая невооруженным глазом — жестокая расплата, вселенная, методично сжигающая своего спасителя изнутри.

— Что... Что ты наделал? — шепотом, полным неверия и ярости в произошедшее произнёс огромный Титан.

Тони с нечеловеческим, титаническим усилием, заставившим вздуться каждую вену на его шее, поднял голову. Его лицо, залитое потом и кровью, было искажено гримасой невыносимой, всепоглощающей боли, каждый мускул был напряжен до предела, до дрожи. Но его глаза... Его глаза, синие, как океан, в который он когда-то упал, горели. В них, как в калейдоскопе, отразилась вся его жизнь: первая запаленная плата в гараже, залитом теплым светом, первый ошеломляющий взлет в небо Калифорнии, насмешливый, но полный нежности взгляд Пеппер через полированный стол бесчисленных переговоров, тихое, безмятежное счастье в объятиях маленькой, хрупкой Морган, пахнущей детским шампунем и яблоками. В них была вся цена, которую он с самого начала, с той самой первой брони, знал, что однажды ему придется заплатить сполна.

Прости меня, моя девочка, — пронеслось в его разуме, обращенное к далекому, хрустальному смеху дочери, такому же чистому и хрупкому, как утренняя роса. Прости своего глупого, самонадеянного отца. Но эта цена и есть — твое будущее.

Он медленно, будто против воли самой реальности, скрипя каждым суставом, каждым уцелевшим мускулом, поднял свою правую руку. Камни, украденные технологией, рожденной его гениальным разумом, теперь стали частью его плоти, его крови, его души. Они пылали в его кулаке, как миниатюрные, яростные галактики, готовые подчиниться его последней, финальной воле.

Его взгляд, острый, как отточенная сталь, встретился с взглядом Таноса. Не с ненавистью. Не со злобой. С холодным, безраздельным и безжалостным торжеством. С пониманием того, кто уже победил.

Из его пересохшего, растрескавшегося горла вырвался хриплый, едва слышный, пропитанный болью шепот, каждый звук в котором обжигал ему губы и стоил невероятных, нечеловеческих усилий:

— А я… так просто… Железный Человек.

Он щелкнул пальцами.

Звук был тихим, сухим, негромким, словно лопнувшая в пустоте травинка. Но он отозвался низкочастотным эхом в самых основах бытия, в сердцевине каждого атома мироздания. Ослепительная, чистая, немая волна энергии, не имеющая цвета и звука, рассекла пространство и помчалась по полю боя, беззвучно, неумолимо растворяя саму угрозу, стирая в ничто армию Титана.

Сила отдачи, волна чистой мощи, отбросила Тони на спину, как тряпичную куклу. Он лежал, беспомощный и разбитый, на холодной, негостеприимной земле. Его броня отступила, как отступает прилив, обнажив почерневшую, обугленную, безжизненную правую сторону его тела и лица. Он был жив. Всего на несколько драгоценных, украденных у смерти секунд. Он чувствовал, как жизнь утекает из него, как остывает его кровь, но в его глазах, смотрящих в багровое небо, не было страха. Было лишь понимание. Принятие.

Первым к нему, спотыкаясь о разбросанные камни, подбежал Питер Паркер, сдергивая свой порванный, залитый грязью маску. Его молодое, юное лицо было мертвенно-бледным, искаженным ужасом и непролитыми слезами, а глаза, широко распахнутые, блестели от отчаяния и боли.

Мистер Старк? В-все кончено. Вы… вы сделали это. Мы победили, — его голос, сорвался на рыдание.

Тони ничего не видел. Его взгляд был затуманен. Он слышал только голос мальчика, которого когда-то не уберег и которого только что вернул.

Всё хорошо. Всё в порядке. Мы… мы вас починим, обязательно починим…— Питер будто в попытках уговорить своего наставника стал умолять своего кумира, учителя и почти что отца.

И тогда он увидел ее. Пеппер. Она, не обращая внимания на острые камни и грязь, опустилась на колени в пыль и пепел рядом с ним, ее безупречный костюм героя мгновенно испачкался. Ее пальцы, нежные и сильные, дрожа, коснулись его необугленной щеки, лаская ее. В ее широких, прекрасных глазах стоял бездонный ужас, но сквозь него, как сквозь толщу льда, пробивалась бесконечная, всепонимающая любовь. Она смотрела на него и знала. Она всегда знала его лучше, чем он сам, и сейчас видела не героя, не легенду, а своего Тони. Уставшего. Израненного. Идущего до конца.

Тихо, лаская его щеку она стала нежно проговаривать:

—Тихо. Всё уже позади.

С последним, невероятным усилием, на которое была способна только его непокоренная воля, он заставил свою обугленную, почти нечувствительную руку подняться. Его пальцы, почерневшие и обезображенные, дрожали мелкой дрожью, когда он коснулся ее ладони, такой чистой и теплой. Ему нужно было сказать. Сказать самое главное. Последнее.

Его шепот был едва различим, скорее выдохом, дуновением, а не звуком, но она услышала:

— Мы… в безопасности.

Его взгляд, мутный и угасающий, поймал ее ясный, полный безграничной любви и скорби взгляд. В этих трех словах была вся его жизнь, вся его жертва, вся его победа. Он сдержал слово. Он защитил их. Всех.

— Ты можешь… отдохнуть.

Его рука, будто сделанная из свинца, безвольно упала на грудь. Последнее, что он видел, — ее лицо, озаренное прощальной, сквозь слезы улыбкой, полной гордости и бесконечной боли. Последнее, что он чувствовал, — тепло ее прикосновения, с которым и уходил в вечность.

И это была его величайшая победа. Не над Таносом. Над самим собой. Над своим страхом. Над своей судьбой.

Наступила тишина. Абсолютная, вселенская, пронзительная тишина, в которой отзывалось эхо его щелчка и билось разбитое сердце тех, кто его любил.

***

**Глава 1: Пробуждение в руинах себя**

Сознание вернулось к Тони Старку медленным, мучительным наплывом, словно его мозг пробивался сквозь толстый слой ваты и морской воды. Первой пришла боль — не та, героическая и очищающая, что пронзила его в финальной битве с Таносом, когда Камни Бесконечности выжигали ему душу, а тупая, ноющая, разлитая по всему телу, будто его переехал многотонный каток, а потом развернулся и проехал еще раз для верности, методично перемалывая каждую косточку, каждое сухожилие.

*Это что, ад?* — промелькнула первая, смутная мысль, еще не облеченная в четкие слова, а просто витающая в пространстве его разума. *Так себе оформление. Я ожидал больше… драматичного огня, серных испарений, может, пару чертенят с вилами. А не этот запах старой пыли и отчаяния.*

Он попытался приподняться, и мир поплыл, закружился в вальсе тошнотворных пятен и теней. Голова раскалывалась на тысячи острых, режущих изнутри осколков, виски сдавливало невидимыми, раскаленными докрасна тисками, и каждый удар пульса отзывался в черепе оглушительным взрывом. Он застонал, низко и хрипло, инстинктивно пытаясь поднести руку ко лбу, протереть глаза, но конечность не слушалась, была вялой, чужой. Слишком легкой, слишком тонкой, лишенной привычной мышечной массы и силы.

*Ладно, галлюцинация. Передозировка обезболивающего после щелчка. Или, может, кома. Да, кома. С Пеппер и Морган сейчас ворвутся сюда врачи, Хэппи будет стоять в дверях с дурацкой игрушкой для меня…*

Он заставил себя открыть глаза, и веки оторвались друг от друга с усилием, словно их склеили. Никаких стерильных белых стен медицинского отдела «Мстителей», ни мерного писка аппаратуры, ни знакомого лица счастливой Пеппер. Перед ним проплывало мутное, не сфокусированное пятно: голые, обшарпанные, покрытые трещинами стены грязно-бежевого цвета, потолок, с которого клочьями свисала и осыпалась штукатурка, образуя на грязном полу причудливые, похожие на надгробия узоры. В спертом, стоячем воздухе висел тяжелый, въевшийся в самые стены запах плесени, немытого тела, старой пыли и чего-то кислого, прокисшего — аромат, который никак не вязался ни с пентхаусом в Малибу, ни с любым другим местом его прежней, сияющей жизни.

*Где я?.. Что за черт? Настоящий черт?*

Мысли путались, цепляясь за яркие, но обрывочные осколки памяти, как за обломки тонущего корабля. Лицо Питера Паркера, искаженное маской ужаса и неверия, рассыпающееся в золотистый прах у него на глазах, его пальцы, цепляющиеся за его броню. Глаза Пеппер, полные безмерной любви, неподдельного ужаса и прощающей скорби, в которых он утонул в свой последний миг. Его собственный, навеки застывший в памяти, хриплый, пропитанный болью и странным триумфом шепот: «Я — Железный Человек». И всепроникающая, оглушительная тишина после щелчка.

Щелчок. И… обещанная, купленная дорогой ценой тишина. Вечность. Небытие. Покой. Конец истории.

*Я должен был умереть. Я ЗАСЛУЖИЛ это! Я купил их будущее, их счастье, их жизнь своей собственной! Это была честная сделка!*

Но вместо небытия, вместо пустоты или света в конце тоннеля — эта убогая, воническая комната. Это хрупкое, незнакомое, ноющее и голодное тело.

*Не может быть. Это сон. Кошмар наяву. Надо проснуться. СИЛЬНЕЕ. ПРОСНИСЬ!*

Он сжал кулак, впиваясь короткими, неопрятными ногтями в ладонь, чувствуя, как кожа прогибается под давлением. Острая, реальная, ясная боль. Слишком реальная, чтобы быть сном. В отчаянии он ударил кулаком по пружинам кровати — глухой, металлический, одинокий стук отозвался в гробовой тишине комнаты, не пробудив никого вокруг.

*Так. Ладно. Допустим. Допустим, я не галлюцинирую. Допустим, это не кома. Значит… что? Реинкарнация? Перерождение? Но куда, в какую божественную помойку я попал? В какой-то низкобюджетный фильм ужасов о социальном дне?*

И тогда его ум, его аналитический, всегда искавший логику и причинно-следственные связи даже в самом хаосе разум, начал выстраивать цепочку, холодную и безжалостную, как скальпель. Танос. Камни Бесконечности. Энергия, разорвавшая реальность. Щелчок. Его жертва. Его тело, обращенное в пепел и энергию.

*Если Камни реальны… если они могут стирать половину вселенной по взмаху руки… если существует Асгард с его богами, если магия Стрэнджа — не фокусы, а наука, которую мы просто не понимаем… если где-то там есть существа вроде Дормамму, пожирающие измерения… почему бы не существовать другим реальностям? Другим мирам, другим законам? Почему бы… потоку сознания, «душе», если уж на то пошло, не перенестись в другую оболочку, в другое время, в другое место?*

Мысль была чудовищной. Неуместной. Бредовой. Но… черт побери, логичной! В мире, где Тор своим молотом вызывал молнии, а Доктор Стрэндж рисовал в воздухе светящиеся порталы в другие измерения, сама концепция «невозможного» была размыта, как картина под дождем. Если существуют титаны, творящие геноцид планет, и маги, охраняющие Время, то почему бы ему, Тони Старку, не оказаться запертым в теле какого-то японского подростка-сироты? С точки зрения многомировой теории или квантовой физики, это было не более странно, чем все, что он уже видел.

*Значит… это не сон. Это не ад. Это… новая игра. С совершенно новыми, неизвестными правилами. И правила эти, судя по вводным, еще более идиотские и несправедливые, чем в моей старой вселенной.*

С титаническим усилием, заставившим вздуться вены на его новом, тонком запястье, он приподнялся на локтях, чувствуя, как каждый мускул в его спине и животе протестует против этого движения. Он огляделся, медленно поворачивая тяжелую, раскалывающуюся голову. Комната была крошечной, нищей, убогой и абсолютно безликой, лишенной не только намека на уют, но и на саму человеческую индивидуальность. Ни мебели, кроме этой злополучной, скрипящей кровати и старого, расшатанного, покрытого граффити и вмятинами школьного стула, ни вещей, ни книг. На голом, грязном линолеуме, рядом с ножкой кровати, лежала рваная, засаленная, исписанная корявым почерком тетрадь. Он был один. Снова. Всегда один.

И тогда в его сознание, словно агрессивный, всесокрушающий вирус, ворвалось чужое. Обрывки воспоминаний, не его собственных, а того, чье тело он теперь занимал. Яркие, болезненные кадры, вспыхивающие, как удары тока: грубые толчки и злые, унизительные пинки под зад в грязных, пропахших потом и дешевой едой школьных коридорах. Коллективное, ядовитое, бессердечное хихиканье одноклассников, доносящееся со всех сторон, словно он был мишенью в тире. Взрослые, смотрящие сквозь него с жалостью, переходящей в раздражение, или с открытым, неприкрытым презрением, словно он был испорченным, бракованным товаром. И постоянный, гнетущий, как клеймо раскаленным железом, ярлык, сопровождающий каждый его день, каждый вдох: «Беспричудный». «Дзанкоку». «Неудачник». «Пустое место». «Ничто». Словно он не человек, а лишь тень, ошибка природы, не заслуживающая даже права на собственное имя.

Имя — Акира. Без фамилии. Сирота. Никто. Последний, никому не нужный обитатель самого дна общества, мира, одержимого сверхспособностями — «Причудами».

Новая волна ярости, отвращения и горькой, беспомощной иронии поднялась в нем, сжимая горло и заставляя сердце биться с бешеной скоростью. Он, Тони Старк, создавший себя своими руками из груды металлолома и собственного пота, гений, миллиардер, плейбой, филантроп, легенда, спасший вселенную… оказался заперт в этом хилом, вечно ноющем, избитом теле того, кого этот мир единогласно, с редким единодушием, признал никчемным, ни на что не годным пустым местом. Это была не просто жестокая шутка, это был какой-то космический сарказм, пьеса, написанная сумасшедшим драматургом.

Он медленно, с трудом, словно каждое движение давалось ценой невероятных усилий и преодоления острой боли в мышцах, спустил тощие, бледные, холодные ноги с кровати. Хлипкий, линолеумный пол, холодный и липкий, леденяще отозвался под его босыми, чувствительными ступнями. В углу, у единственного запыленного, заляпанного мухами окна, behind которого клубился тусклый, желтоватый свет уличных фонарей, стояло треснувшее, покрытое паутиной и жирными разводами зеркало. Тони, шатаясь, как пьяный, подошел и посмотрел в него, вглядываясь в свое новое отражение сквозь паутину и грязь, пытаясь разглядеть в незнакомце хоть крупицу себя.

В отражении на него смотрел незнакомец. Худое, болезненно-бледное, почти прозрачное лицо подростка лет пятнадцати, с резкими, недетскими чертами, отточенными голодом, лишениями и постоянным страхом. Темные, почти черные, неухоженные, сальные волосы спадали на глаза, в которых застыла не просто смесь физической боли и растерянности, а глухая, немотая, въевшаяся в самое нутро тоска и отчаяние, безнадежность, прошедшая сквозь годы унижений. Свежий сине-багровый, отливающий по краям желтизной синяк украшал его выступающую скулу — немой, но красноречивый свидетель недавней «встречи» с теми, чьи «Причуды» были покруче и кто не преминул этим воспользоваться, оставив свой «автограф». Он был высоким, долговязым, но тощая, неразвитая, угловатая фигура с впалой грудью и острыми, костлявыми плечами выглядела жалко, беззащитно и уродливо, будто собранная из палок и кожи.

«Это не я», — прошептал он, и его новый, юный, непривычно высокий и ломкий голос прозвучал чуждо, хрипло и безнадежно в гробовой тишине комнаты, будто голос призрака.

Но это был он. Теперь. Отныне. И, возможно, навсегда. Возврата нет. Там, в его старой реальности, он был мертв. Окончательно и бесповоротно. Его тело обратилось в пепел, его дугой реактор погас, его история закончилась. Здесь, в этой убогой, вонючей комнате, в этом хилом теле, он был жив. Окончательно и бесповоротно. Это была его новая реальность. Единственная.

*Хорошо, — мысленно сказал он себе, и его внутренний голос, голос Тони Старка, зазвучал с привычной, стальной, негнущейся твердостью, пробивающейся сквозь боль и отчаяние. — Допустим, боги, магия, титаны и межвселенческие путешествия реальны. Допустим, мне выпал этот дерьмовый, протухший билет в один конец. Значит, это просто новые исходные данные. Новая отправная точка. Новый, черт побери, вызов. А с вызовами, особенно с дерьмовыми, я разбираюсь лучше всего.*

Он был Тони Старком. Он не сломался в пыльной, темной пещере в Афганистане, окруженный террористами. Не сломался, глядя в безумные глаза космического титана, сжимающего в кулаке судьбы миллионов миров. Он не сломается и здесь, в этом новом, странном и несправедливом мире, на его самом грязном и забытом богом дне.

Его взгляд, выискивающий хоть какую-то точку опоры, хоть какой-то смысл в этом хаосе, упал на рваную тетрадь на полу. Он наклонился, кости похрустывали, словно сухие ветки, и поднял ее, ощущая шершавую, грязную, липкую поверхность обложки. Страницы были испещрены неразборчивыми, кривыми учебными заметками, наивными, корявыми схемами и… детскими, но такими искренними, полными обожания и тоски рисунками знаменитых героев в их ярких, эффектных костюмах, парящих в небе. И на одном из листов, в уголке, едва видный, словно стесняющийся самого себя — коряво, дрожащей рукой набросанный механический манипулятор, похожий на руку робота. А под ним — дрожащая, но полная наивной, чистой, непоколебимой надежды подпись: «Когда-нибудь я тоже сделаю что-то крутое. Как они».

Что-то глубокое внутри Тони, что-то давно забытое, зарытое под многометровыми слоями цинизма, сарказма, ответственности и усталости, сжалось от щемящей, острой боли и странной, пронзительной ностальгии. В этом жесте, в этой наивной, чистой, почти священной мечте, он увидел самого себя. Юного Тони, днями и ночами пропадавшего в гараже отца, в облаках пайки и запахе машинного масла, который из груды старого, никому не нужного железья, выброшенного на свалку, мастерил своего первого, корявого, несовершенного, но СВОЕГО робота. Ту самую, первую, никем не данную, а завоеванную разумом и упрямством искру творца.

«Ладно, Акира, — прошептал он, и в его новом, юном голосе впервые прозвучали нотки не сарказма или отчаяния, а чего-то похожего на холодную, выстраданную решимость и странную, почти отцовскую нежность к этому несчастному мальчишке, чье тело он теперь занимал. — Ты хотел сделать что-то крутое? Что ж, парень, похоже, твой корабль, пусть он и дырявый, и без парусов, и черт знает куда плывущий, только что наконец-то приплыл. Давай сделаем это вместе. Посмотрим, что из этой груды мусора и отчаяния можно собрать. Я покажу тебе… я покажу всем им, что такое настоящее «круто»».

Первым делом — трезвая, холодная, беспристрастная, почти механическая оценка ресурсов. Он методично, с присущей ему дотошностью инженера и бизнесмена, привыкшего иметь дело с ограниченными бюджетами, сжатыми сроками и скептически настроенными инвесторами, обыскал всю комнату, каждый сантиметр, каждую щель, каждый темный угол. Ни денег. Ни единой завалящей йены. Ни еды, кроме полусъеденной, уже заветренной и отсыревшей пачки самых дешевых, безвкусных крекеров, которые на вкус отдавали картоном, химией и тоской. Ни инструментов. Ни проводов, ни паяльника, ни старого, разобранного радиоприемника или сломанного телефона, который можно было бы разобрать на драгоценные запчасти, на конденсаторы и транзисторы. Ничего. Абсолютный, унизительный, тотальный, оглушительный ноль. Царство пустоты и нищеты.

«Великолепно. Просто великолепно, — мысленно констатировал он, и его внутренний голос зазвучал с привычной, язвительной, почти восхищенной чудовищностью ситуации интонацией. — Исходные условия даже хуже, чем в той проклятой, богом забытой пещере в Афганистане. По крайней мере, там был Йинсен с его бесконечными, мудрыми историями и чашкой горячего, жирного, спасительного бульона. А здесь… здесь только тишина, давящая тишина, и въевшийся в стены запах тления и поражения».

Но был его разум. Его несгибаемая, стальная, титаническая воля, закаленная в огне сражений, личных трагедий и осознания собственной смертности. И его память — величайшее сокровище, живая библиотека знаний, технологий, формул и чертежей, которую не смог отнять у него даже всесильный Безумный Титан. Это был его основной, его единственный капитал. Его стартовый, нищенский взнос в этой новой, жестокой и абсолютно непредсказуемой игре под названием «жизнь».

Он плюхся на тот самый шаткий, кривой, вот-вот разваливающийся стул, отломившуюся ножку которого кто-то в отчаянии попытался закрепить толстым, неопрятным, липким слоем грязной изоленты, и закрыл глаза, отгораживаясь от убогой, давящей реальности, погружаясь в себя. Он начал копаться в обломках своих знаний, как археолог, отыскивающий драгоценные, спасительные артефакты под тоннами песка и истории. Чертежи первой, собранной в адских условиях, в пещере, под дулами автоматов, дуговой реактора. Схемы брони «Марк I», рожденной из металлолома, ярости, отчаяния и жгучего желания выжить, чтобы увидеть ее снова — Пеппер. Сложнейшие формулы, алгоритмы, принципы квантовой физики, термоядерного синтеза, нанотехнологий и искусственного интеллекта. Все, что он знал о том, как заставить мир, материю, энергию, саму реальность подчиняться законам разума, логики и человеческой воли, а не слепой, дарованной свыше силе.

Мир вокруг него, судя по обрывочным, чужим, болезненным воспоминаниям Акиры, был одержим, болен «Причудами» — биологическими сверхспособностями, данными от рождения, словно лотерейный билет, определяющий твое место в социальной иерархии. Люди стреляли лазерами из пальцев, не задумываясь о сохранении энергии или законах термодинамики, летали, игнорируя гравитацию и аэродинамику, контролировали стихии, переписывая законы физики по своей прихоти, по велению крови. Яркий, шумный, несправедливый, кричащий карнавал врожденной, дарованной свыше силы, где такие, как Акира, были всего лишь статистами, пустым местом.

«Лазеры из пальцев? — мысленно усмехнулся Тони, и это чувство, это знакомое, острое, интеллектуальное высокомерие было таким же освежающим, как глоток дорогого, выдержанного виски после невероятно тяжелого, долгого дня. — По-детски. Неэффективно. Расточительно. Недальновидно. Настоящие мужчины и женщины, настоящие герои, носят репульсоры, собранные и усовершенствованные своими руками, с системой наведения, перезарядки и модуляцией мощности. Запомни это, Старк. Ничего, по сути, не изменилось. Просто декорации другие».

Но что такое «Причуда», как не сложная, но все же подчиняющаяся определенным, пусть и неизвестным ему пока, законам форма энергии? А энергию, любую энергию, от электрической до космической, можно генерировать, накапливать, направлять, контролировать и использовать. Не биологией, так технологией. Его собственной, уникальной, единственной в своем роде, выстраданной «Причудой» снова должен был стать его интеллект. Его умение видеть связи и возможности там, где другие видели лишь пустоту и невозможное, и создавать то, чего до него не существовало в природе.

Его желудок свела очередная, мучительная, скручивающая судорога от голода, заставившая его согнуться пополам и с силой, до побеления костяшек, схватиться за живот. Тони стиснул зубы, ощущая, как слабость и головокружение подкашивают его ноги, а в глазах темнеет. «Ладно, Старк, хватит ныть и предаваться сладким воспоминаниям о стейках из «Петралюса» и устрицах, — прошипел он сам себе, чувствуя, как голод делает его злым и сосредоточенным. — План. Нужен чертов, простой, примитивный, но работающий план. Шаг первый: заставить этот юный, недокормленный, изможденный организм перестать напоминать о себе навязчивым, предательским, громким урчанием и болью».

Значит, нужны деньги. Быстро. Очень быстро. Прямо сейчас.

Он снова посмотрел на тетрадь, лежащую на его коленях. На эти детские, но такие искренние, полные веры и наивной надежды рисунки. И в его голове, как вспышка, как разряд молнии, родилась идея. Грубая, простая, даже примитивная, как дубина. Но в этом мире, где все с младенчества полагались на данные свыше, «божественные» способности, самые базовые, фундаментальные, приземленные технологии, основанные на физике и химии, должны были казаться магией, колдовством, чем-то невероятным и бесценным.

Он нашел в углу, под кроватью, в пыльном, грязном комке, ржавую, почти разваливающуюся на части скрепку и обломок тупого, дешевого, грифельного карандаша. Развернув тетрадь на чистом, еще не испорченном листе, он начал рисовать, водя кривым, царапающим бумагу грифелем по шершавой, низкокачественной поверхности. Его рука, сначала неуверенная, дрожащая от слабости, голода и нервного напряжения, постепенно, по мере погружения в привычную, спасительную работу, обрела былую, знакомую, уверенную твердость и точность хирурга или часовщика. Он чертил не детский, наивный рисунок, а точную, выверенную, элегантную в своей простоте схему.

Это был не аккумулятор и не стабилизатор. Это был **портативный коагулятор и антисептик «Страж»**.

Устройство, чей принцип работы был основан на комбинации слабых электрических разрядов и ультрафиолетового излучения, которое можно было получить из старых, разобранных деталей. Оно предназначалось не для героев, а для тех, кто страдал от их битв, — для обычных людей. «Страж» был способен почти мгновенно останавливать кровотечения из ран и проводить экстренную антисептическую обработку, предотвращая заражение. В мире, где столкновения с преступниками, обладающими «Причудами», могли в любой момент обернуться для случайного прохожего рваной раной или ожогом, такая штуковина была бы спасением. Её можно было собрать из деталей сломанной цифровой камеры (УФ-лампа), элемента зажигалки (пьезоэлемент для слабых разрядов) и батареек.

««Страж», — пробормотал он, и на его губах появилась та самая, знакомая только ему, язвительная ухмылка. — Не для того, чтобы стать героем. Для того, чтобы выжить, пока герои играют в свои игры. Ирония потрясающая: тот, кого все считают пустым местом, дает другим «пустышкам» шанс не истечь кровью на обочине, пока летающие в плащах «боги» решают свои разногласия. Название... пусть так и будет. «Страж». Не герой. Не спаситель. Всего лишь страж. Тот, кто стоит на страже самой простой, базовой человеческой потребности — выжить».

План был до безобразия прост, почти оскорбительно примитивен для его уровня, для человека, конструировавшего квантовые туннели и нанокостюмы. Шаг первый: найти на ближайшей, вонючей, кишащей крысами свалке необходимые компоненты — старую цифровую камеру или фонарик, разобранную зажигалку, пару батареек и немного медной проволоки. Шаг второй: собрать прототип здесь, в этой самой комнате, на коленке, используя подручные средства. Шаг третий: не продавать героям. Пойти в самый бедный, самый заброшенный район, туда, куда герои заглядывают реже всего, и показать, как это работает. Пусть это увидят владельцы мелких лавок, работники ночных смен, родители, боящиеся за своих детей. Слово разнесется само. Это был не план обогащения. Это был план создания спроса там, где о нем даже не смели мечтать. Это был старт. Тот самый первый, дрожащий, но решительный шаг, который он когда-то сделал в пыльной, темной пещере, собирая своего первого, корявого, неказистого, но действенного и грозного робота-спасителя из кусков металлолома.

Тони, а теперь — Акира, подошел к запыленному, грязному окну и резким, отрывистым движением, полным сдерживаемой ярости и решимости, отдернул засаленную, пропахшую пылью, нищетой и чужими слезами занавеску. За грязным, покрытым разводами и непонятными пятнами стеклом открылся вид на ночной, незнакомый, но до боли похожий на те, что он когда-то защищал, город. Неоновые вывески, мигающие неестественными, кислотными цветами, огни окон в далеких, неприступных небоскребах, темные, зловещие силуэты крыш и чердаков. И где-то в вышине, разрезая туманное, загазованное небо, грациозно и легко, с врожденной уверенностью, пролетела силуэтом фигура в развевающемся, ярком, эффектном плаще. Герой. Настоящий, с «Причудой» с рождения, с детства привыкший к обожанию толп, к силе, к своему превосходству.

Он смотрел на это удаляющееся, яркое, сияющее пятно, и в его глазах, глазах бывшего Тони Старка, загорелся тот самый, знакомый до боли, ядерный, неугасимый огонь — гремучая, опасная смесь вызова, интеллектуального высокомерия, непоколебимой воли и жгучего, неутолимого желания доказать им всем, что они ошибаются. Что сила — не в даре, а в воле. Не в крови, а в разуме. Не в случае, а в труде.

«Летайте себе, — тихо, но внятно, с ледяной, стальной уверенностью, сказал он уходящей в ночь, сияющей, самодовольной тени. — Наслаждайтесь своими подарками свыше, своей дарованной, легкой силой. А я… я буду стоять здесь, на земле. И пока вы парите в облаках, я буду поднимать тех, кого вы не замечаете. И поверьте, когда-нибудь, очень скоро, вы все поймете, что настоящее чудо — не в том, чтобы летать. А в том, чтобы дать шанс умирающему сделать еще один вдох. Потому что это — заслуженно. Потому что это — выстраданно. Потому что это — по-настоящему».

Он отпустил занавеску, и комната вновь погрузилась в густые, почти осязаемые, давящие, как одеяло, сумерки, пахнущие пылью, потом и безнадегой. Покопавшись в кармане потрепанных, дешевых, безвкусных штанов из грубой ткани, он нашел несколько жалких, стертых, почти бесценных монет, холодных на ощупь. Хватит на одну, единственную порцию самого дешевого, безвкусного, но горячего и жирного рамэна в ближайшей, грязной, закопченной забегаловке, где его вряд ли ждали. Этого было достаточно. Этого хватит, чтобы продержаться. Чтобы дожить. Чтобы дожить до завтра.

Завтра. Завтра начнется его новая, настоящая, вторая жизнь. Не жизнь Акиры, тихого, затравленного, сломленного сироты, ожидающего удара судьбы. И не совсем жизнь Тони Старка, иконы и легенды, чей портрет висел в каждом музее и чье имя знала вся планета.

Завтра начнется долгий, невероятно трудный, извилистый, тернистый и, без сомнения, безумный путь обратно к самому себе. Путь к тому, чтобы снова, во что бы то ни стало, из пепла, грязи и чужих обломков, собрать себя по крупицам и снова стать Железным Человеком. Не символом, не иконой, а олицетворением несгибаемой воли, воплощенной в металле и технологиях. Путь, который он, как и в самый первый раз, начнет с ржавой скрепки, пустого, урчащего желудка, голодного, язвительного блеска в глазах и несокрушимой, титанической веры в силу своего разума.

Он улыбнулся в темноте. Кривая, знакомая только ему одному, язвительная и в то же время оскаленная, решительная улыбка, которая так чудовищно, так противоестественно не подходила к юному, невинному, испуганному лицу Акиры. Это была улыбка волка, попавшего в капкан, но уже прикидывающего, как бы перегрызть собственную лапу, чтобы выжить, и затем отомстить тем, кто этот капкан поставил.

«Ну что ж, — пробормотал он, поворачиваясь к своей жалкой, скрипящей кровати, ощущая, как холодный, липкий пол леденит его босые, замерзшие ноги. — Снова оказался на самом дне. На том самом, скользком, вонючем и беспросветном дне, откуда, кажется, уже нет пути наверх. Знакомое место. Как ни странно, именно отсюда… отсюда, где не на что надеяться и нечего терять… всегда открывается самый лучший, самый ясный и беспощадный вид на вершину».