Моя голубоглазая колдуня.

Холодное утро в Ундерфелле дышало туманом так густо, будто само небо решило спуститься в долину и придавить все к сырой земле. Воздух пах мокрым камнем, древесной золой и тем тихим, неуловимым запахом осени, которая в горах всегда приходила рано. Деревянные дома с островерхими крышами цеплялись за склон, словно испуганные овцы, жмущиеся друг к другу, а над ними, на уступе, высился самый нелепый и прекрасный дом во всем королевстве Элизиан.

Лавгуды не строили его – они его… вырастили. Нет, не из земли, конечно. Но высокие, витые колонны, поддерживавшие крышу с причудливыми флюгерами в виде ворон и лунных фаз, были выточены из черного дуба так, что казалось, будто дерево само извивалось, стремясь к небу. Стены были сложены не из грубого бута, как у соседей, а из гладкого, почти синего сланца, в который были вкраплены окаменевшие раковины и отпечатки древних папоротников. Это место не вписывалось в Ундерфелл. Оно смотрело на него сверху вниз, с легкой грустью и полным безразличием.

Внутри, в просторной кухне, пахло корицей, дымом и чем-то еще – едва уловимым, как пыль на старых пергаментах. За длинным столом из темного дерева сидела девочка. Камиле Лавгуд было десять лет, и её мир был четко разделен на две части: то, что было снаружи – обычное, шумное, яркое, и то, что было здесь – тихое, значительное, ее.

Она не была похожа на других детей из Ундерфелла. Её волосы, цвета спелой пшеницы, всегда казались чуть припорошенными серебряной пылью – то ли от тумана, то ли от чего-то еще. Лицо, с аккуратным носиком и веснушками, было серьезным не по годам. Сейчас она с невероятным вниманием, будто хирург или ювелир, выкладывала на скатерть перед собой коллекцию. Это были кости. Не страшные, не грязные, а чистые, почти сияющие, аккуратно собранные и рассортированные.

Птичьи ключицы лежали рядом с позвонками полевой мыши, крошечный череп летучей мыши соседствовал с ребрами вороны. Она не играла с ними. Она их изучала. Её тонкие пальцы осторожно переворачивали лопатку дрозда, ища тот самый излом, который она заметила вчера.

– Опять твои «друзья» завтракают с нами? – раздался голос у печи. Мама, Луиза Офелия, помешивала что-то в медном котле. Она была высокой, стройной женщиной с таким же светлыми волосами, как у Камилы, но собранными в сложную, небрежную косу. Её движения были плавными и точными. На ней было простое серое платье, но на шее поблескивало ожерелье из мелких, полированных позвонков какого-то мелкого зверька.

– Они не друзья, – тихо, но четко поправила Камила, не отрывая глаз от косточки. – Это материал. И они уже позавтракали. Я их вымыла. –

– Прости, профессор, – улыбнулась мать. Глаза её, серые и глубокие, как озерная вода в сумерках, смотрели на дочь с теплой, спокойной гордостью. – Папа скоро спустится. Он опять всю ночь ловил сны в мастерской. Говорит, что из последнего вышло что-то очень колючее и зеленое. –

На лестнице послышался шум – это скорее бежала, чем шла, младшая сестра. Октавия, восьмилетний ураган в ночной рубашке, ворвалась в кухню, широко раскинув руки.

– Я летала! – объявила она, запрыгивая на стул. Её темные, вьющиеся волосы торчали во все стороны, а глаза сияли. – Над лесом! И видела, как лис охотится на зайца, только во сне они были размером с лошадь, а заяц отбивался морковкой, как мечом! –

– Завтрак перед полетами, Октавия, – мягко сказала Луиза, ставя перед ней миску с овсянкой. – Или твоя морковь никогда не станет мечом. –

Камила молча слушала. Её мир был тише. Гораздо тише. Она не летала во снах. Она слышала… другое. Шорох песка в часослове времени. Тихий треск, с которым жизнь покидала тело. И шепот. Едва уловимый, будто из самой глубины земли, шепот костей. Он не был страшным. Он был… понятным. Более честным, чем слова. Кость не могла солгать о том, как жило и умерло существо. Она просто была. Архив. Летопись. И Камила училась её читать.

В дверях кухни появился отец. Ксенофилиус Лавгуд был человеком, который, казалось, постоянно пребывал на границе двух миров. Его взгляд был расфокусированным, добрым и немного растерянным, будто часть его сознания все еще блуждала где-то в лабиринтах сновидений. Его одежда – бархатный жилет поверх простой рубашки – была слегка помятой.

– Доброе утро, мои странные цветы, – пробормотал он, наливая себе чаю. – Октавия, твой зеленый дракон сегодня особенно навязчив. Он требовал сахарной глазури на скалах. Пришлось договориться. –

Камила убрала кости в холщовый мешочек, аккуратно завязала его и положила рядом на скамью. Её завтрак остыл. Она ела медленно, обдумывая что-то своё.

– Мама, – тихо спросила она. – А сегодня будет урок с мастером Морном? –

– Будет, – кивнула Луиза. – После полудня. Он писал, что привез тебе что-то особенное из Люмендора. –

Элиас Септимус Морн был не просто наставником. Он был легендой в узких (очень узких) кругах. Некромант старой школы, когда это ремесло ещё не было полузапретным искусством, к которому относились с суеверным страхом и брезгливой нуждой. Он учил когда-то Луизу, а теперь раз в неделю приезжал в Ундерфелл, чтобы учить Камилу. Говорили, что королевский совет в Люмендоре уже тогда, десять лет назад, начинал поговаривать о «мерах на черный день». А меры эти, как ворчал Морн, пахли могильной землей и отчаянием.

После завтрака Камила ушла в свою комнату – маленькую светелку под самой крышей, с окном, выходящим на горы. Здесь стоял её рабочий стол, заваленный не костями, а книгами, свитками и странными инструментами: щипцами для тонкой работы, кистями из колонкового волоса, баночками с растворами, которые пахли уксусом и травами. На полке, как самые дорогие игрушки других девочек, стояли идеально собранные скелеты: кролика, совы, ласки. Они не были «живыми». Они были… правильными. Собранная правда.

Она взяла с полки толстый фолиант в потрепанном кожаном переплете – «Основы остеомантии и смежные дисциплины». Книга была старая, страницы пожелтели, но почерк был четким, с острыми, уверенными буквами. Она открыла её на закладке и погрузилась в чтение о структурных различиях между травоядными и плотоядными на уровне тазобедренного сустава. Внешний мир, с его туманом и криками торговцев внизу в долине, перестал существовать.

Так прошло несколько часов. Тишину нарушил только стук колес по брусчатке двора. Камила вздрогнула и подошла к окну. Вниз из крытой повозки, запряженной парой усталых гнедых, выходил высокий сутулый мужчина в длинном, поношенном плаще темно-серого цвета. Элиас Морн. Он огляделся, и его взгляд, острый и быстрый, как у старого ворона, метнулся к её окну. Камила инстинктивно отпрянула в тень, но было поздно – он кивнул, будто увидел её даже сквозь стену.

Через десять минут она сидела в кабинете отца – самой просторной и самой странной комнате дома. Стены здесь были заставлены не книжными полками, а стеклянными шкафами, в которых плавали и тихо колыхались в мутноватой жидкости самые невообразимые сны, пойманные Ксенофилиусом. Тут были сны-шары с бурлящими внутри серебристыми вихрями, сны-ленты, извивающиеся как рыбы, и даже один сон, похожий на спящего морского конька, который временами вздрагивал и менял цвет.

Мастер Морн сидел в кресле, откинув плащ. Под ним оказался строгий, но качественный камзол. Его лицо было изрезано глубокими морщинами, волосы – седыми и густыми, собранными в небрежный хвост. Но глаза… глаза были молодыми. Пронзительно-светлыми, почти белесыми. Он смотрел на Камилу оценивающе, без улыбки.

– Луиза говорит, ты продвинулась в дифференциации, – начал он без предисловий. Голос у него был низкий, немного скрипучий, как старая дверь.

– Да, мастер Морн, – тихо ответила Камила. – Я могу отличить лису от небольшой собаки по трем позвонкам. –

– Хм. Это полезно. Если, конечно, тебе нужно будет опознать очень маленькую и частично разложившуюся собаку, – он хмыкнул. В его интонации не было насмешки, скорее, сухой, чёрный юмор. – Но королевству, возможно, скоро понадобятся навыки посерьёзнее. –

Он наклонился к кожаной сумке, стоявшей у его ног, и вытащил оттуда продолговатый предмет, завёрнутый в чёрный бархат. Развернул ткань. На стол лег череп. Но не животного. Человеческий. Небольшой, изящный, с ровными, здоровыми зубами. Девичий, на вид лет шестнадцати.

Камила замерла. Она видела человеческие кости в книгах, конечно. Но держать в руках… Это было иначе. Страшно? Нет. Ответственно. Огромная, давящая ответственность.

– Это не трофей, – сухо сказал Морн, следя за её реакцией. – Это учебное пособие. Девушка по имени Элоиза, умерла от лихорадки пятьдесят лет назад. Завещала своё тело Медицинской академии в Люмендоре. Её череп – один из самых чистых в коллекции. Подходи. –

Камила встала и подошла к столу. Руки её не дрожали.

– Ты знаешь теорию. Теперь практика. Кость – это не просто скорлупа. Это последний свидетель. Проведи пальцем по надбровной дуге. Чувствуешь шероховатость? Следы крепления мышц. А здесь, – он повернул череп, – на затылочной кости – след от детской травмы. Не смертельной, но память о ней осталась навсегда. Всё, что мы переживаем, оставляет след. Радость, голод, болезнь, удар… Всё записано здесь. Наша задача – научиться читать без искажений. Без страха. Без… брезгливости. –

Он замолчал, дав ей время осмотреться. Камила осторожно, почти с благоговением, коснулась гладкой поверхности черепа. Он был холодным. Но не леденящим. Нейтральным. В нём не было зла. Только история. Тихая, законченная история.

– Почему? – спросила она вдруг, поднимая глаза на наставника. – Почему королевству могут понадобиться… такие навыки? –

Морн откинулся в кресле. Его лицо стало мрачным.

– Потому что за горами, в Валренхейме, сидят упрямые, воинственные ослы с ледяными сердцами и стальными кулаками, – сказал он без обиняков. – Их новый король, Хальдор, не скрывает своих амбиций. Он считает наши земли «изнеженными» и «созревшими для взятия». Их армия – это паровой каток из дисциплины, мушкетов и старой, глупой веры в то, что честь решает всё. –

– А наша? – прошептала Камила.

– Наша армия, – Морн усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое, – это сборная солянка из гордых, но бедных дворян, необученных ополченцев и наёмников, которые сбегут при первом же намёке на поражение. У нас есть пушки, да. У нас есть несколько блестящих тактиков. Но у них – численность, сталь и фанатичная вера в свою правоту. Совет в Люмендоре в панике. Они ищут… альтернативные решения. –

– Некромантию, – не как вопрос, а как утверждение, сказала Камила.

– Не в том виде, в каком её рисуют в сказках для запугивания детей, – покачал головой Морн. – Не орды мятущихся покойников. Это глупо, неэффективно и энергозатратно. Нет. Речь идёт о контроле. Наблюдении. Сборе информации. Мёртвый солдат на поле боя, если уметь его… выслушать, может рассказать больше, чем живой пленник. Он не солжёт о расположении частей, о морали, о том, куда целилась вражеская пушка. Разведка. Вот наша потенциальная роль. Санитары памяти. –

Он помолчал, глядя на неё своими светлыми глазами.

– Тебе сейчас десять, Камила. У тебя есть время. Учись. Не просто запоминай, а понимай. Чувствуй тишину костей. Потому что, боюсь, лет через пять-шесть эта тишина может стать самым ценным нашим оружием. И самым последним аргументом. –

Он снова завернул череп Элоизы в бархат и протянул его ей.

– Держи. Твоё первое серьёзное пособие. Обращайся с ней уважительно. Она тебе поможет. –

Камила взяла свёрток. Он был тяжелее, чем казалось. Не физически, а иначе. В её руках лежала не просто кость. Лежала судьба. Возможная, пугающая, но уже неотвратимая, как путь реки к морю.

В тот вечер, у себя в комнате, она поставила череп Элоизы на полку, рядом со скелетом кролика. И долго смотрела в пустые глазницы, в которых уже поселилась темнота наступающего вечера. Где-то далеко, за горами, в столице Валренхейма Фьордгарде, король Хальдор, наверное, строил планы, звенел сталью и говорил о чести. А здесь, в тихой светёлке в Ундерфелле, девочка с веснушками и серьёзным лицом училась слушать мёртвых.

Их союз – стали и костей – ещё даже не начался. Но семена уже были брошены в холодную, пахнущую туманом землю. И прорасти им было суждено через шесть лет, в огне и дыме, когда надежды почти не останется, а кошмар станет единственным выходом.

***

Камила сидела на подоконнике своей светелки, прижав колени к подбородку. За окном Ундерфелл медленно тонул в синих сумерках. В камине потрескивали дрова, отбрасывая на стены пляшущие тени, в которых её собранные скелеты казались ожившими и готовыми сползти с полок. Она смотрела не на них, а на бархатный свёрток, лежавший рядом на грубо отёсанной дубовой доске.

Мысли путались, как нитки после котёнка. «Пособие». Мастер Морн говорил об этом так же сухо, как её прежний учитель арифметики - о новом задачнике. Но этот «задачник» был девушкой. У неё было имя. Элоиза. Она смеялась, наверное. Боялась лихорадки. Завещала своё тело науке. А теперь её череп лежал в комнате десятилетней девочки, и от него веяло таким ледяным спокойствием, что по коже бежали мурашки. Не от страха. От осознания огромной, молчаливой тайны.

Из-за двери донёсся смех Октавии и низкий, убаюкивающий голос отца. Он, наверное, рассказывал ей какую-нибудь историю из мира снов, где облака были сладкими, а реки текли вспять. Их мир был другим - цветным, текучим, непредсказуемым. Её мир, мир мамы и мастера Морна, был чётким, строгим и… окончательным. Как эта кость.

Она развернула бархат. Череп Элоизы в последних лучах заката отливал слоновой костью. Камила осторожно коснулась гладкой теменной кости.

– Прости, – тихо прошептала она, сама не зная, за что извиняется. За то, что она жива, а Элоиза - нет? За то, что будет изучать её, как странную книгу? – Спасибо, что помогаешь. –

Внизу хлопнула входная дверь. Послышались шаги и голоса - мама провожала мастера Морна к его повозке. Камила натянуто прислушалась, ловя обрывки разговора, доносившегося через приоткрытую форточку.

– …а Совет всё ещё колеблется, Луиза, – доносился скрипучий басок Морна. – Одни кричат о «святотатстве» и «противоестественности». Другие, более прагматичные свиньи, уже подсчитывают, сколько золота можно сэкономить на похоронах и пенсиях, если павших солдат… реинтегрировать в строй. –

– Они всё ещё не понимают сути, Элиас, – ответил спокойный голос матери. – Они думают о количестве, а не о качестве. О толпе, а не о разуме. –

– Они думают о выживании, дорогая. И страх делает их слепыми. В Валренхейме с их подходом было бы проще. –

– В Валренхейме нас с тобой сожгли бы на костре без лишних слов, – сухо парировала Луиза.

Мастер Морн хрипло рассмеялся.

– В этом-то и вся ирония. У них магия огня и металла в почёте. Алхимия, пирокинез, геомантия - всё, что можно применить в кузнечном деле или на поле боя. Всё, что грохочет, плюётся огнём и ломает. Утончённые искусства вроде онейромантии или некромантии они считают «бабьими сказками» или, что хуже, «трусливым колдовством». Закостенелые вояки. –

– А у нас? – спросила Луиза, и в её голосе прозвучала усталая горечь.

– А у нас, моя дорогая, двойные стандарты возведены в абсолют. Некромантию боятся, презирают, но… готовы использовать в тени, когда пахнет жареным. Онейромантию твоего мужа ценят за предсказания и лечение душевных недугов, но за глаза называют «ловцами пустых грёз». Сны - это красиво, это для салонов. Кости - это грязно, это для подвалов и военных нужд. Но когда этим «грязным» нужно будет спасать их уютный мир… о, они найдут слова оправдания. –

Разговор затих, послышался скрип повозки и цокот копыт, удаляющихся по мощеной дороге. Камила задумалась над услышанным. Она всегда чувствовала, что её интерес - что-то сокровенное, почти стыдное. Дети в Ундерфелле дразнили её «Косточкой» и «Дочкой Могильщика». Взрослые отводили глаза, крестились украдкой. А оказывается, где-то далеко, в столице, сидят важные дяди и спорят, можно ли использовать её будущее умение для убийства. Или для спасения. Граница казалась очень тонкой.

Она завернула череп обратно, спрятала его в самый дальний угол полки, за толстые фолианты, и спустилась вниз.

В гостиной Ксенофилиус как раз заканчивал историю. Октавия, уже в ночной рубашке, сидела у него на коленях, её глаза слипались.

– …и тогда хозяин снов понял, что потерял свою тень, а она отправилась гулять по мирам людей, и чтобы найти её, ему пришлось заглянуть в каждую спящую голову. И знаешь, что он увидел? –

– Что? – прошептала Октавия.

– Что в каждой голове, даже в самой маленькой, живёт целая вселенная. И это самая большая магия на свете. –

Он поднял взгляд и увидел Камилу в дверях. Улыбка на его лице стала теплее.

– А вот и наша тихая вселенная. Всё хорошо, Камилка? –

Она кивнула, подошла и присела на корточки у камина, протянув руки к огню. Мама вязала в кресле, её спицы постукивали в такт потрескивающим поленьям.

– Мама, – тихо начала Камила, глядя на огонь. – А почему… почему нашу страну зовут Элизиан? И столицу - Люмендор? –

Луиза перестала вязать, удивлённо подняв бровь. Ксенофилиус улыбнулся.

– О, вопросы этимологии! Это куда интереснее, чем занудные споры Совета. –

– Ну, – начала Луиза, откладывая вязание. – «Элизиан» - имя очень старое. Пошло, как считают, от древнего корня «elisi» - «гармония», «равновесие», или «elys» - «светлая роща». Место, где разные начала могут сосуществовать. Где сны и явь, жизнь и… память о жизни… находят хрупкий баланс. Наша магия всегда была о тонких материях, о связях, о понимании. Даже если не все это ценят. –

– А Люмендор? – не отступала Камила.

– «Люмен» - свет, «дор» - дар, долина, – пояснил отец. – «Дар света» или «Долина света». Столица в сердце плодородных долин, где самый долгий солнечный день. Они всегда гордились просвещением, знаниями… ну, и показным блеском, конечно. –

– А Валренхейм? И их столица… Фьорд-что-то? –

– Фьордгард, – поправила мать, и её лицо стало серьёзным. – «Валр» на их древнем наречии - «волчья пасть», «расселина», «рен» - сильный, суровый, «хейм» - дом, земля. «Земля суровых расселин» или «Дом волчьей пасти». Их страна - это горы, фьорды, холодное море. Выживает сильнейший. Их магия, их дух - такие же: жёсткие, прямые, как удар клинка. –

– А Фьордгард? –

– «Гард» - крепость, ограда, – сказал Ксенофилиус. – «Крепость у фьорда». Всё просто, функционально и грозно. Никаких «даров света». Только сталь, камень и воля. Их магия - слуга силы. Наша… – он взглянул на дочерей, на жену, – наша магия - слуга понимания. Даже самого трудного для понимания. И наш родной город, Ундерфелл… –

– «Под водопадом» или «У подножья падающей воды», – закончила Камила сама. Она знала это.

– Именно, – кивнул отец. – Мы всегда немного в стороне от основного потока. Смотрим, слушаем шепот в глубине. –

Октавия совсем уснула у него на руках. Ксенофилиус бережно поднял её, чтобы отнести в постель. Луиза подошла к Камиле, присела рядом и обняла её за плечи.

– Ты сегодня много узнала. Слишком много для одного дня. –

– Они хотят, чтобы я стала оружием? – спросила Камила прямо, уткнувшись лбом в мамино плечо.

– Они хотят выжить. А мы… мы пытаемся сохранить в этом мире не только жизни, но и смыслы, – тихо сказала Луиза. – Да, кость может стать оружием информации. Сон - оружием предвидения. Но это не вся их суть. Их суть - знание. А знание - это как огонь. Можно на нём кашу сварить, а можно - спалить дом. Выбор всегда за тем, кто держит спичку. Или… кость. –

Она поцеловала Камилу в макушку.

– Иди спать. Завтра будет новый день. Учись для себя, а не для их страхов. –

Камила пошла наверх. Перед сном она ещё раз посмотрела на полку, где в тени лежал свёрток. «Элизиан. Гармония. Дар света. Валренхейм. Волчья пасть. Крепость». Слова висели в воздухе, тяжёлые, как доспехи. Её страна гордилась светом и равновесием, но боялась тишины костей. Их страна презирала эту тишину, но обожала грохот стали.

И где-то между этим страхом и этим презрением, между светом Люмендора и каменной хваткой Фьордгарда, ей, Камиле Лавгуд, предстояло найти свой путь. Не как оружию. Как архивариусу. Переводчику. Той, кто понимает последний, самый честный шёпот ушедших миров.

Она потушила свечу. В темноте глазницы черепа Элоизы были просто двумя тёмными точками. Не страшными. Просто… наблюдающими. Камила закрыла глаза, прислушиваясь не к шорохам ночного дома, а к тишине внутри себя. Такой же глубокой и полной скрытых смыслов, как тишина кости.

Глава только началась. Впереди было шесть лет до того момента, когда гармония Элизиана дрогнет, а волчья пасть Валренхейма сомкнётся. Шесть лет, чтобы научиться слышать.

Камила закрыла глаза, но сон не шёл. Мысли, тяжёлые и неуклюжие, как камни, перекатывались в голове. «Дар света», «волчья пасть», «пособие», «альтернативные решения». Слова мастера Морна и родителей сплетались в чужой, взрослый узор, смысл которого она ловила краешком сознания, как краем уха - разговор за закрытой дверью.

Она ворочалась, пока грубоватое льняное полотно простыни не начало казаться ей погребальным саваном. Слишком душно. Камила тихо сползла с кровати, босиком прошлась по прохладным половицам к окну и распахнула его настежь.

Ночь ворвалась в комнату - ледяная, звёздная, оглушительно тихая. Туман рассеялся, и небо над Ундерфеллом было чёрным бархатом, усеянным алмазной крошкой. Воздух пах хвоей, мхом и чем-то металлическим - предвестником заморозков. Где-то далеко в долине тявкнула собака, и этот звук лишь подчеркнул всеобщее безмолвие.

И вдруг её взгляд упал на сарай в дальнем конце их необычного сада. Из-под двери струился слабый, мельтешащий свет. Не ровный свет лампы, а колеблющийся, разноцветный - будто внутри танцевали десятки светлячков. Папа.

Она знала, что ему запрещено «работать» дома после заката - мама боялась, что активные сны могут просочиться в дом и напугать сестёр. Но иногда он не мог удержаться. Сейчас, видимо, был как раз такой случай.

Камила накинула на ночнушку поношенный шерстяной плащ, висевший на гвоздике, и, задержав дыхание, выскользнула из комнаты. Лестница скрипела предательски, но дом спал. Она проскочила через кухню, приоткрыла тяжёлую заднюю дверь и ступила на влажную от росы траву. Холод обжёг босые ступни, но она лишь плотнее запахнула плащ и побежала к сараю, стараясь ступать бесшумно.

Дверь была приоткрыта. Камила заглянула внутрь.

Сарай был её отцовской мастерской - местом, куда детям доступ был обычно строго воспрещён. Сейчас он выглядел как пещера безумного бога. По полкам, столам и даже с потолка свисали странные стеклянные сосуды, реторты и сферы. В них клубилось, переливалось и пульсировало нечто невесомое и цветное. Здесь висел сон цвета утренней зари, пойманный, наверное, на самой границе пробуждения. Там в плоской колбе металась тёмно-синяя полоса - ночной кошмар, судя по угловатым, резким движениям. В центре на столе, над раскрытым старым фолиантом, парил самый крупный шар. Он был прозрачным, а внутри него, как в калейдоскопе, сменяли друг друга образы: зелёный лесной просвет, вспышка красного (огонь? ягода?), чьё-то мелькнувшее испуганное лицо.

Ксенофилиус стоял спиной к двери, в расстёгнутой рубашке, задумчиво наблюдая за этим танцем света. Он что-то напевал себе под нос - бессвязную, убаюкивающую мелодию.

– Папа? – тихо позвала Камила.

Он вздрогнул и резко обернулся. На его лице мелькнула паника, но, увидев дочь, сменилась облегчением и лёгкой досадой.

– Камилка! Чёрт побери, ты меня под сердце хватила. Нельзя тут быть, ты же знаешь. Мама… – он бросил взгляд на дверь дома.

– Я не могла уснуть, – просто сказала она, шагнув внутрь. Её широко раскрытые глаза отражали мельтешащие огоньки. – Что это? –

Ксенофилиус вздохнул, потер переносицу. Вид у него был усталый, но глаза горели тем же азартом, что и у Октавии, когда та рассказывала о своих полётах.

– Неудачный улов, если честно. Вернее, слишком… живой. Поймал на рассвете над ручьём. Это сон молодого оленевода с дальнего пастбища. В нём слишком много нерасшифрованных образов, эмоциональных всплесков. Он не хочет упаковываться в стабильную форму. – Он махнул рукой на парящий шар. – Вот, буянит. –

Камила приблизилась, не сводя глаз с переливающейся сферы. Она не чувствовала страха. Только жгучее любопытство.

– А что он видит? –

– Страх, в основном. И бегство. Видит… тень, которая гонится за ним по лесу. Тень без формы, просто сгусток тьмы. Классический ночной кошмар невротика, – папа говорил снисходительно, как учёный о подопытном кролике. – Завтра разберу его на составляющие, успокою и отправлю в архив. Может, когда-нибудь пригодится для лечения подобных фобий. –

«Разберу на составляющие». Успокою. Архив. Слова были такими же техничными, как у мастера Морна. Но объект был иным - не тихая кость, а клубок живой, пусть и чужой, паники.

– А… а ему, оленеводу, теперь будет легче? Без этого сна? –

Ксенофилиус удивлённо посмотрел на дочь,затем мягко улыбнулся.

– Надеюсь, что да. Мы, онейроманты, не воруем сны. Мы… снимаем нарывы. Дренируем психические абсцессы. Помогаем сознанию переварить то, с чем оно не справляется. Изучаем механизмы страха и радости. Это полезно. – Он помолчал, глядя на её серьёзное лицо. – Не то что ваше, мрачное ремесло. Шёпот костей, бррр. –

Он сказал это беззлобно, с лёгкой семейной издёвкой, но Камила почувствовала укол. Её мир - мир мамы и Морна - был «мрачным». А его - светлым, целительным.

– Мама говорит, что наше ремесло - это тоже знание. Архив, – тихо возразила она.

– О, конечно, конечно! – поспешно согласился Ксенофилиус, понимая, что задел её. – Просто… разные отделы одного архива, понимаешь? Мы - отдел текущих, живых дел. А вы - отдел вечного хранения. Без вас никак. Представь, если все сны и все кости вдруг исчезнут. Останутся только… сиюминутные впечатления. И всё. Ни памяти, ни истории. Ужас какой. –

Он подошёл к полке, взял маленькую колбочку, в которой переливалась золотисто-розовая субстанция.

– Вот, смотри. Это - ощущение первого поцелуя. Пятнадцатилетняя девушка из Люмендора. Не сам поцелуй, а именно чувство: тепло, головокружение, сладкая паника. Красота же? –

Камила кивнула,заворожённая.

– А теперь представь, что через сто лет кто-то, как ты, возьмёт череп этой девушки и… прочитает по швам, по структуре кости, что она была счастлива. Что её жизнь была полна. Но не узнает про этот поцелуй. Не почувствует этого тепла. Это будет просто факт. Сухой. А я - ловлю это тепло. И сохраняю. Пусть и в таком виде. – Он бережно поставил колбу на место. – Мы дополняем друг друга, Камилка. Твоя мама, я, ты… даже блаженная Октавия. Мы все пытаемся поймать и сохранить ускользающую реальность. Просто ловушки у нас разные. –

Он обнял её за плечи, и от него пахло дымом, старой бумагой и чем-то сладким, как засахаренные сны.

– Не грузи себя взрослыми страхами. Пусть эти тупоголовые в Люмендоре и Фьордгарде воюют своими категориями. У нас с тобой - своя война. Со временем. И с забвением. И знаешь что? Наша - благороднее. –

Камила прижалась к нему, слушая мерный стук его сердца. Всё внутри неё, сжавшееся в холодный комок после разговора с Морном, понемногу отпускало. Папин мир был беззащитным и прекрасным. Он ловил ускользающую красоту. А её мир… её мир хранил неизменную правду. Они и правда были двумя сторонами одной медали. Медали под названием «память».

– Пойдём, – сказал Ксенофилиус, гася светильники и завешивая сосуды тёмной тканью. – А то мама нам обоим всыплет за ночные вылазки. –

Они тихо вернулись в дом. На кухне горела одна свеча, а за столом сидела Луиза. Она смотрела на них, скрестив руки на груди. На лице не было гнева, только усталое понимание.

– Поймал за хвост ещё один неустойчивый онейро-вихрь, Ксено? – тихо спросила она.

– Э-э, ну, в общем, да, – сконфуженно пробормотал муж.

– И вовлёк в это соучастницу? – её взгляд перешёл на Камилу.

– Я сама пришла, – быстро сказала Камила. – Не могла уснуть. –

Луиза вздохнула, встала и подошла к ним. Она приложила ладонь к щеке дочери.

– Холодная, как снегирь. Иди греться. А ты, – она ткнула пальцем в грудь Ксенофилиусу, – марш чайник ставить. Горячего, с мёдом. На троих. –

Через десять минут они сидели втроём у камина, потягивая из кружек обжигающий чай с липой и мёдом. Никто не говорил о войне, о Совете, о Валренхейме. Луиза рассказала смешной случай из своей молодости, когда она по неопытности оживила скелет енота, и тот утащил у мастера Морна его любимые носки. Ксенофилиус подхватил историю про то, как один слишком яркий сон о полёте вырвался из колбы и устроил в мастерской хаос, перекрасив все бумаги в радужные цвета.

Камила слушала и смеялась тихим, грудным смешком. В этот момент она была просто девочкой в странной, но любящей семье. А не потенциальным оружием в чужих руках.

Позже, уже в постели, согретая и чаем, и смехом, она смотрела в темноту. Мысли улеглись, нашли свои места. Мастер Морн с его мрачными пророчествами. Папа с его летающими снами. Мама с её тихой, непоколебимой силой. Страна Гармонии, боящаяся части себя. Страна Волчьей Пасти, презирающая всё, чего не может сломать.

А в центре этого всего - она. Камила Луиза Лавгуд. Десять лет от роду. Некромантка. Дочь онейроманта. Сестра мечтательницы.

У неё было время. Шесть лет. Чтобы научиться не просто слушать шёпот костей, но и понимать, что сказать в ответ. Чтобы вырасти не орудием, но мостом. Мостом между светом и тенью, между мгновением и вечностью, между страхом войны и тишиной её последствий.

Она повернулась на бок и в последний раз перед сном взглянула на полку. Бархатный свёрток был едва виден в ночном мраке. Просто тёмный прямоугольник. Не угроза. Не бремя. Просто… ещё одна книга в её личной библиотеке. Очень сложная, очень честная книга.

Камила закрыла глаза. На этот раз сон пришёл быстро. Ей снилось, будто она идёт по узкой тропе между высокой, сияющей стеной и глубоким, тёмным рвом. В одной руке она держала маленькую, тёплую светящуюся сферу, похожую на папины сны. В другой — гладкую, прохладную кость. И тропа под её ногами была крепкой. И она не боялась.