Моя лавка чинит чудеса, которые больше никому не нужны

Мир Аркания, как его называли все учёные люди, был слишком многолюден и слишком разнообразен, чтобы принадлежать одной расе или одной идее и был во истину многогранен. На севере тянулись горные хребты, где дворфы вырезали свои залы прямо в сердце неприступных скал и заключали торговые договоры, столь же крепкие, как и их клятвы; в западных лесах эльфийские княжества хранили древние традиции, сочетая изящество их древней магии с холодной политической расчётливостью; на юге свободные города людей жили ремеслом, морской торговлей и бесконечными советами гильдий и общин богатых купцов; по равнинам кочевали племена полуорков и других зверолюдов, для которых честь значила больше гербов, а слово — больше печатей. Были и иные народы, чьи имена редко звучали в столичных залах, но чьи караваны исправно пересекали границы, связывая континент сетью обмена — товарами, знаниями, заклинаниями.

Государства возникали и заключали союзы, спорили о пошлинах, обменивались послами и редкими, зачастую вежливыми угрозами, но уже много десятилетий континент жил без каких-то великих войн или потрясений. Подземелья и древние зачастую необитаемые места с монстрами по-прежнему существовали — забытые наследия иных эпох, — однако они воспринимались скорее как источник работы для искателей приключений и контрактов для различных гильдий, чем как бедствие, способное поколебать привычный порядок мира. Магия давно стала частью хозяйства, торговли и городской инфраструктуры, а не знаменем боевых армий, покоряющих весь свет.

Среди всех этих земель особое место занимала Империя Лориэль — государство, основанное братством эльфийских домов и человеческих династий, когда-то сумевших договориться о том, что совместное будущее выгоднее древних обид и недомолвок. В её городах эльфийская тонкость переплеталась с человеческой практичностью, а магические академии соседствовали с ремесленными кварталами и шумными рынками.

Если в Империи Лориэль и существовало что-то по-настоящему обыденное, так это магия. Она не была редким даром небес или проклятием древних сил — она была частью повседневности, такой же привычной, как хлеб на столе или утренний туман над рекой. Почти шесть из десяти жителей обладали хотя бы искрой дара: кто-то умел разжигать огонь без кресала, кто-то укреплял древесину простыми чарами, кто-то лечил мелкие раны, а кто-то — что случалось реже — мог переписывать сложные формулы заклинаний так же легко, как другие переписывают счета в тетради. Мир был устроен так, что магия не служила войне — во всяком случае, не в последние десятилетия. Империя жила спокойно, дороги были безопасны, границы устойчивы, а опасность существовала скорее в отдалённых зонах — старых подземельях, забытых катакомбах и руинах и искажённых территориях, где по-прежнему водились монстры, слишком упрямые, чтобы признать наступление цивилизации и порядка. Но они всеми давно воспринимались просто как ресурс, не более.

Одарённый мальчик - Роуэн, родился в семье, где магия не была ни славой, ни проклятием — она была работой. Его отец занимался зачарованием сельскохозяйственных инструментов, усиливая лемеха плугов и продлевая срок службы мельничных жерновов и разных иных механизмов, как малых так и больших, а мать владела небольшой мастерской по созданию бытовых амулетов: оберегов от болезней, подвесок для сна без кошмаров, простых кухонных чар, не дающих молоку скисать слишком быстро. Их дом всегда пах смесью воска, металла и свежесваренных зелий, а разговоры за ужином редко обходились без обсуждения формул, цен на кристаллы маны и жалоб на клиентов, которые «хотят вечное зачарование усиления по сезонной скидочной цене».

С раннего детства Роуэн наблюдал, как магия живёт не в легендах, а в руках уставших людей, которые должны сводить концы с концами. Он видел, как отец раздражённо пересчитывает расходники, потому что заказчик передумал платить полную цену, и как мать часами подбирает нужную интенсивность чар, чтобы амулет был полезным, но не истощал владельца. Для него магия никогда не была отвлечённой абстракцией; она была инструментом, зависимым от расчёта, времени, спроса, и прибыльности, конечно же.

Дар проявился у него рано и ярко. В семь лет он уже удерживал стабильное поле усиления вокруг нагретого металла, в десять — самостоятельно чертил простые рунические схемы, а к тринадцати мог не только воспроизвести заклинание, но и слегка изменить его структуру, подстраивая под конкретную нужную ему задачу. Учителя в местной школе их небольшого поселения говорили о нём с осторожным восхищением: талантливый, внимательный, необычайно прагматичный. Он не стремился к эффектности, его интересовали механизмы — почему формула работает, где она теряет энергию, как сделать её дешевле и надёжнее, и как выгоднее её кому-то затем продать, переписав на свиток, либо применив на каком-либо предмете, и продать в два, а то в и три раза дороже.

Поступление в столичную Академию магии Лориэля стало закономерным продолжением его пути. Академия, чьи башни из светлого камня возвышались над столицей, принимала лишь лучших, и Роуэн оказался среди тех, кто уверенно выдержал вступительные испытания. Первые годы обучения принесли ему то, что он искренне ценил: доступ к библиотекам, к древним трактатам по теории потоков маны, к мастерским, где можно было разбирать сложнейшие артефакты и видеть, как великие мастера прошлого решали задачи, о которых в провинции даже не задумывались.

Он быстро стал одним из самых успешных студентов курса. Его расчёты были точны, эксперименты — аккуратны, а проекты — практичны до мелочей. Если другим нравилось создавать впечатляющие, но нестабильные конструкции, кастовать фаерболлы и призывать опаснейших существ - то Роуэн стремился к устойчивости и применимости, и предпочитал заниматься крафтингом, либо созданием артефактов. Зачастую он улучшал учебные артефакты так, чтобы они служили дольше, снижал расход маны в стандартных формулах и предлагал способы удешевить производство простых зачарований без потери качества.

Мир вокруг Академии оставался спокойным: экспедиции в подземелья проходили регулярно, но не считались подвигом всей жизни; зоны с монстрами были ограждены и изучены, а гильдии искателей приключений больше занимались контрактами, чем настоящей героикой, как в древних балладах. Магия в Империи давно перестала быть оружием спасения — она стала частью экономики, инфраструктуры, повседневности. И в этом мире Роуэн чувствовал себя на своём месте, убеждённый, что величие магии проявляется не в громких свершениях, а в её способности делать жизнь устойчивее, удобнее и немного дешевле. И прибыльнее для его кармана, конечно же. В душе он всё-таки был настоящим дворфом, о чём ему не раз говорили все его друзья.

Он ещё не знал, что именно его взгляды однажды станут для него не преимуществом, а причиной, которая навсегда изменит его путь.

Но спокойная жизнь не может идти вечно. Что-то обязательно в жизни таких людей, как Роуэн, должно произойти.

И это произошло. Заседание педагогического совета назначили на утро — то самое утро, когда в Академии магии Лориэля обычно обсуждали новые исследовательские гранты, распределение лабораторий и вопросы допуска к высшим архивам. Роуэна вызвали повесткой, запечатанной серебряной печатью директора, и формулировка внизу была предельно сухой: «По вопросу дисциплинарного нарушения и несоответствия духу Академии».

Он вошёл в Зал Советов без спешки.

Высокие окна пропускали холодный свет, который делал лица магистров почти мраморными. За длинным столом сидели преподаватели — эльфы с бесстрастными профилями, пожилые люди в мантиях цвета тёмного вина, пара полуэльфов, чьи взгляды выражали скорее любопытство, чем осуждение. Во главе стола — директор Альбус, сухой, седовласый, с тонкими пальцами, которые всегда казались слишком хрупкими для той власти, что в них сосредоточена.

— Студент Роуэн Аткинсон, — произнёс Альбус, не поднимая голоса, но так, что звук заполнил весь зал. — Вы понимаете, по какой причине мы здесь собрались?

— Полагаю, из-за дивана в гостиной факультета, что я спалил позавчера? — спокойно ответил Роуэн.

В зале послышался лёгкий шум, кто-то кашлянул, кто-то сдержал усмешку.

— Не только из-за дивана, — директор наконец посмотрел на него поверх очков с тонкой рунической оправой. — Хотя и это уже само по себе тоже недопустимо. Объясните, почему ваша комната в общежитии превратилась в… — он сделал паузу, подбирая слово, — торговую лавку?

Роуэн не стал отрицать очевидное.

Да, в его комнате стоял стол с разложенными инструментами. Да, на подоконнике лежали амулеты с аккуратно подписанными ценниками. Да, на диване принимались заказы.

Студенты приходили с треснувшими накопителями, нестабильными чарами, магическими мечами, потерявшими остроту зачарования, и кольцами, которые «раньше усиливали память, а теперь только греются и вызывают мигрень». Он не видел в этом преступления. Он видел спрос и давал предложение.

— Я всего лишь оказывал услуги, — сказал он ровно. — Академия не предоставляет ремонт для бытовых артефактов студентов. Им всё равно приходится обращаться к городским мастерам. Я делал это дешевле и качественнее.

— Вы взимали плату, — холодно заметил магистр теории потоков.

— Я тратил материалы, — так же спокойно ответил Роуэн. — И своё время. Это было простое вознаграждение и благодарность.

Альбус сложил пальцы домиком.

— Роуэн, Академия магии Лориэля существует не для того, чтобы обучать лавочников и торговцев! Мы серьёзная Академия Магии, лучшая во всей Империи, и уверен что и на континенте!

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как приговор.

— Здесь готовят исследователей, новаторов, хранителей магического наследия Империи, великих магов, что войдут в легенды. Вы же… — он слегка наклонился вперёд и поправил очки одним пальцем, — превратили свою комнату в мастерскую по мелкому ремонту и продаже сомнительных артефактов, такого же сомнительного качества.

— Не сомнительных, — тихо поправил Роуэн. — А весьма рабочих. Ни одного негативного отзыва не было.

Некоторые преподаватели обменялись взглядами.

Альбус вздохнул, словно разговаривал не с перспективным студентом, а с упрямым ребёнком.

— Вам было позволено участвовать в лабораториях высшего круга. Вы имели доступ к архивам четвёртого уровня. Ваши проекты по оптимизации расхода маны признаны одними из лучших за последние годы. И что вы делаете с этим потенциалом? Продаёте «усиленные перья для конспектов» и «амулеты от похмелья».

— Но они же работают, — ответил Роуэн.

— Это не имеет значения! — впервые в голосе директора прозвучало раздражение. — Магия — это искусство, ответственность и высшая наука. А не способ заработать карманные деньги.

Роуэн выдержал его взгляд.

— Это мой способ жить.

Тишина в зале стала плотнее.

Затем последовало перечисление нарушений:
- поставка зачарованных кристаллов преподавателю практической алхимии (которого позже публично отчитали за «неакадемические методы снабжения»);
- ремонт кафедрального амулета концентрации без официального запроса;
- распространение «модифицированных» формул среди студентов младших курсов, в обход ими получения их от преподавателя.

Каждый пункт звучал как преступление против самой идеи Академии.

Но для Роуэна всё это было иначе.

Он видел, как студенты теряют недели из-за мелкой поломки, как преподаватели вынуждены пользоваться устаревшими инструментами, потому что «бюджет распределён иначе», как теоретические разработки годами пылятся в архивах, не находя применения. Он просто брал формулу, упрощал её, адаптировал, удешевлял — и пускал в дело.

— Вы слишком увлеклись прибылью, — подвёл итог Альбус. — Ваша одержимость монетизацией магии и своего таланта подрывает дух Академии. Магия не должна быть предметом торга.

Роуэн почувствовал, как внутри что-то окончательно встаёт на место.

Не гнев. Не обида.

Понимание.

— А чем она должна быть? — спросил он негромко. — Предметом гордости? Символом превосходства нами над другими? Она должна быть запертой в башнях, чтобы её ценили только те, кто может позволить себе учиться здесь? Доступной лишь узкому кругу старикашек, что уже не помнят как их даже зовут?

Никто не ответил.

Он вдруг ясно осознал, что говорит с людьми, которые видят магию иначе. Для них она — наследие, традиция, вершина мысли и причина их превосходства над остальными, особенно над "не магами". Для него же она — инструмент, который должен работать, и работать одинаково для любого человека, вне зависимости от его происхождения и наличия у него сил или таланта к чему-либо.

И да, инструмент должен приносить доход. Потому что дома, в провинции, его отец по-прежнему спорил с заказчиками о цене зачарованного плуга, а мать экономила на кристаллах маны, чтобы не поднимать стоимость амулетов для соседей.

Ему нужны были деньги. Не для роскоши. А чтобы однажды вернуться и показать родителям, что их сын не просто талантлив — он успешен. Что их труд был не зря. Чтобы они могли им гордиться и чтобы им больше не надо было работать чтобы выживать.

— Академия не может продолжать ваше обучение, — произнёс Альбус, и голос его снова стал спокойным и официальным. — С сегодняшнего дня вы отчислены за действия, несовместимые с принципами нашего учреждения.

Все ожидали, возможно, протеста. Сожаления. Мольбы.

А Роуэн лишь кивнул.

Он посмотрел на стол, на лица магистров, на витражи с изображениями архимагов прошлого — героев баллад, создателей великих заклинаний, имена которых знала вся Империя.

И впервые понял с кристальной ясностью: он не хочет быть одним из них.

Ему не нужно бессмертие в хрониках. Не нужны башни, титулы и кафедры. Он не хочет спасать мир — мир и без того прекрасно справляется с этим. Всегда найдутся безбашенные герои, что прыгнут с мечом или посохом на перевес в пасть дракона.

А он же хочет разбирать артефакты, переписывать формулы, улучшать чужие ошибки и превращать сложную магию в удобную. Он хочет, чтобы вещи работали. Чтобы люди платили за это честно. Чтобы дома, далеко от столицы, его родители могли сказать соседям: «Наш сын — мастер. К нему идут и уважают!».

Когда он вышел из зала, ему было удивительно спокойно.

Академия потеряла в нём студента. Он же обрёл направление.

Новость об отчислении разлетелась быстрее, чем официальное объявление на доске у главной лестницы.

Кто-то смотрел на него с сочувствием. Кто-то — с осторожным интересом, словно на редкий эксперимент, который взорвался, и сделал это красиво. А кто-то — с плохо скрываемым презрением.

Роуэн не стал оправдываться.

Сначала он зашёл в мастерскую факультета артефакторики. Магистр Эдриан, тот самый, которому он поставлял кристаллы, встретил его долгим взглядом.

— Жаль, — сказал тот тихо. — Ты мог бы пойти далеко.

— Я и пойду, но своим путём, — спокойно ответил Роуэн и не прощаясь вышел из кабинета.

В библиотеке он задержался дольше всего. Провёл пальцами по корешкам трактатов о потоках маны, по столам, за которыми просиживал ночи. Библиотекарша-эльфийка лишь слегка кивнула ему — без слов, но без осуждения, и он кивнул ей в ответ.

Несколько студентов пришли в его комнату вечером. Кто-то неловко благодарил за починенные артефакты. Кто-то шептал, что «это несправедливо». Один первокурсник сунул ему в руку медный амулет.

— Он всё ещё работает, — сказал парень. — Спасибо. Я сам его сделал, держи на память, друг!

Роуэн улыбнулся. Искренне.

А потом он начал собираться.

Он не устраивал драматичных сборов. Не складывал всё в сундуки, не пытался продать остатки. Он отобрал самое необходимое: инструменты, несколько собственных чертежей, тетрадь с расчётами, небольшой запас кристаллов маны, пару сменной одежды.

Остальное — почти шестьдесят процентов вещей — он просто оставил.

Полки с заготовками. Часть книг. Стол, исписанный формулами. Комната выглядела так, будто её хозяин просто вышел ненадолго. Он не стал оборачиваться, когда покидал прекрасное здание Академии.

***

Столица Империи — величественный город Аэлир — встретила его шумом и светом. Белокаменные мосты через реку Силлен, башни с парящими сигнальными кристаллами, лавки, где магия переплеталась с торговлей так же естественно, как вино с разговорами.

Он бродил по рынкам, наблюдая за мастерами. Смотрел, как эльфийка-ювелир вплетает усиливающие руны, которые дадут владельцу больший запас маны, в тончайшую золотую цепочку. Как гном-ремесленник спорит о цене с другим гномом на самоохлаждающийся котёл. Как уличный чародей за пару монет усиливает голос певице на площади и они заработали на этом кучу монет.

Аэлир был живым организмом — амбициозным, громким, ослепительным. Здесь магия уже не скрывалась за фасадом науки. Она продавалась, рекламировалась, кричала о себе.

И Роуэну это нравилось. Но он не остался. Ему не нравился вечный шум и хотелось... большей свободы.

Через пару недель он покинул столицу и двинулся на север — туда, где дороги становились уже, а мощённый булыжник уступал место полям и простой земле.

Он ночевал в трактирах и под открытым небом. Чинил за еду сломанные браслеты, усиливал обереги от волков, настраивал мельничные механизмы, прямо как его отец. В одной деревне он починил старый накопитель, и вода в оросительном канале снова пошла ровно — староста аж расплакался от облегчения и радости.

В прибрежном городе Лиренне он впервые увидел море. Настоящее, бескрайнее, серо-синее. Магические маяки вдоль скал светились мягким голубым огнём, направляя корабли. Ветер пах солью и той самой свободой, что он так хотел вкусить.

В западных холмах он провёл несколько недель у каравана торговцев. Ночами костёр освещал лица людей, эльфов, полукровок, и разговоры были простыми — о ценах, дорогах, погоде. Не о величии магии или её академически верном применении.

Он видел древние руины, обвитые плющом, где старые руны всё ещё тихо мерцали под слоем мха. Проходил через леса, где свет пробивался сквозь кроны, будто золотые нити маны. Поднимался на перевалы, откуда Империя казалась не чем-то великим и незыблемым, а просто бесконечной мозаикой рек, городов и дорог.

Полгода прошли без плана.

Он не строил стратегий. Не искал славы. Просто смотрел, учился, пробовал.

И постепенно мир раскрылся перед ним не как арена для подвигов, а как сеть возможностей. Повсюду что-то ломалось. Повсюду требовались расчёты, руки, умение.

Империя Лориэль была огромной — союзом эльфийской тонкости и человеческой настойчивости. В ней хватало гордости, традиций и высоких башен.

Но за пределами Академии магия была другой.

Тёплой. Грязной. Практичной.

И где-то среди дорог, ветров и чужих голосов Роуэн окончательно понял: он не потерял путь. Он просто вышел за пределы чужого.

В тот самый день, с чего и по сути и началась его настоящая история, - к городу Мельвину, он подошёл под вечер — усталый, запылённый, с посохом за спиной, который ощущался скорее как бесполезная палка, чем как магический инструмент.

Посох окончательно разрядился днём раньше.

Сначала Роуэн пытался игнорировать это. Он чувствовал, как внутри древка пустеют накопительные каналы, как руническая сеть теряет плотность, словно высыхает ручей. Когда он попытался активировать простейший световой импульс, отклик получился тусклым, дрожащим — и сразу погас.

Он снял перчатку, коснулся сердцевины посоха, влил в неё немного собственной маны.

Отклик был слабым и неустойчивым.

— Прекрасно, — пробормотал он тогда.

Посох был не боевым в классическом смысле — не реликвией из баллад и не орудием героев. Но он был рабочим инструментом: с усиленным стабилизатором, встроенным конденсатором, возможностью быстро перестраивать формулы под требуемую сейчас задачу. Без него Роуэн оставался магом… но как будто бы с завязанными руками, как воин без меча.

Да и денег почти не осталось.

Последние серебряные он потратил в прибрежном городке на кристаллы низкой очистки — надеялся перезарядить накопитель по-быстрому. Но качество оказалось хуже, чем обещал торговец, и половина маны рассеялась при первом же переносе. Как всегда это и происходит, когда пытаешься экономить на расходниках.

Возвращаться в столицу он не хотел, да и это было очень долго.

Столичные мастера брали втридорога — не потому что не могли дешевле, а потому что могли дороже. За диагностику — плати. За вскрытие артефакта — плати. За «редкий случай нестандартной сборки» — плати ещё. И это при том, что половину работы Роуэн выполнил бы сам, если бы имел нормальный стационарный рунный круг и инструменты.

Он шёл к Мельвину без особых ожиданий. Город не был крупным — аккуратные крыши, невысокая каменная стена, пара сторожевых башен без излишней вычурности. Ничего столичного. Ничего показного.

Но дым из труб шёл ровно. Дорога была утрамбована и уложена камнем. Ворота открыты.

Это было достаточно.

Когда он прошёл внутрь, вечер уже сгущался. На улицах зажигались магические фонари — простые, но стабильные: внутри каждого светился слабый кристалл с экономным контуром. Не столица, но и не глухая деревня.

Роуэн поправил ремень сумки и впервые за день позволил себе честно признать: если сегодня он не найдёт недорогую комнату — завтра придётся продавать часть инструментов.

Он прошёл мимо лавки травника, откуда пахло сушёной мятой и чем-то горьким. Мимо кузницы — там гулко звенело железо. Мимо небольшой площади, где пара подростков пыталась активировать тренировочный амулет, ругаясь вполголоса.

Таверну он нашёл не сразу.

Первая, на центральной улице, выглядела слишком прилично — чистая вывеска, свежая краска, окна с плотными занавесями. Цены там, скорее всего, были рассчитаны на проезжих купцов, явно не на бедного, странствующего артефактора.

Вторая оказалась шумной и подозрительно тесной. У входа уже стояли двое авантюристов, громко обсуждавших какой-то контракт на гоблинов в ближайших холмах. Там ночлег тоже обошёлся бы недёшево.

Он свернул в сторону от главной улицы — туда, где фонари были проще, а мостовая переходила в утрамбованную землю.

Вывеска третьей таверны покачивалась на ветру. Краска облупилась, но надпись ещё читалась: «Старый компас».

Изнутри тянуло тёплым воздухом, хлебом и тушёным мясом. Без лишнего пафоса. Без роскоши.

Роуэн задержался у входа, машинально коснувшись посоха за спиной. Тот оставался глухим, как пустой сосуд.

— Ладно, — тихо сказал он самому себе. — Сначала крыша над головой. Потом разберёмся.

И толкнул дверь.