Моя покровительница — истинная богиня. Просто очень маленькая

Проснуться от того, что тебя душат подушкой — то еще удовольствие.

Проснуться, понимая, что твой сон вовсе не сон — удовольствие еще меньшее.

Из сна меня толчком выбрасывает в реальность одно единственное чувство — ужас. Ужас смерти. Брыкаюсь, словно бешеная кобыла на родео, выворачиваюсь, путаюсь в одеяле и простынях, дерусь. Сбрасываю с себя чужое тело вместе с подушкой, цепляюсь рукой за длинные распущенные волосы, рву их. От последнего действия сопротивление душителя стремительно испаряется, подушка сползает с моего лица. Вырываю подушку из чужих рук, откатываюсь в сторону. Качусь далеко. Должна бы упасть с кровати, но не падаю. Матрас почему-то лежит прямо на полу. На деревянном теплом полу, по которому я гулко стучу локтями и пятками, пытаясь разорвать дистанцию. У нас в общаге должен быть линолеум. И зимой топят не очень, пол холодный. Хриплю, шиплю, глотаю воздух, плююсь сиплыми ругательствами. Голос почему-то не слушается, горло сдавило, словно душить меня пытались не подушкой, а руками за шею.

Мысль, что все это дурная шутка сокурсниц, или какая-то ошибка — меня приняли за другую — или пьяная глупость соседей по общежитию, или банальное ограбление — господи, ну что у меня красть? конспекты? три сосиски в крошечном холодильнике? четвертушку буханки хлеба и банку сметаны? — посещает меня, но не задерживается.

Вокруг что-то кардинально не так. Вообще не так, как всегда было и должно быть вокруг меня. Другие запахи, другие шорохи и звуки, другая обстановка, другие ощущения. Душитель, в конце концов — таких подлецов не встречала. Вся атмосфера, вся действительность — другие. Чувствую себя откровенно не в своей шкуре. Мне очень сильно не по себе, до озноба. Не только от того, что меня пытались по-тихому убить, но от всего глобально, в общем и целом. Наверное, так себя чувствует человек, который шел по берегу и неожиданно свалился в холодную воду. Меня окружает другая среда. Руки и ноги словно сковывает онемением и холодом, хотя вокруг меня тепло.

Отплевываюсь, пытаюсь отдышаться. Мои собственные волосы попали мне же в рот. Какие волосы, Маха? Ты, как закончила школу, стрижешься коротко. Что это вообще? Парик? Пытаюсь отлепить от себя путающуюся вокруг лица непонятную мочалку, дергаю, тащу за длинную прядь — мне больно. Это мои волосы, длинные и скользкие, не парик, и драть их — плохая идея.

Привстаю на локте, пытаюсь рассмотреть хоть что-то в темноте.

Неопознанная сволочь, которая пыталась меня прикончить, скатилась с матраса на другую сторону. Там, не разгибаясь и не вставая, на четвереньках она бросается прочь, и я в полутьме незнакомой комнаты вижу только темную тень и то, как за этой тенью быстро и почти бесшумно скользит створка раздвижных дверей, отсекает мой взор от слабо освещенного коридора. Двери тонкие, резные, просветы в лакированном кружеве заклеены тканью или бумагой. На полу за этими дверьми стоит фонарик, который тень хватает, накрывает широким рукавом, роняя полог темноты на все окружающее пространство, со слабым шелестом окончательно задвигает двери и шустро скрипит половицами прочь. Скрип удаляется и затихает. Теперь становится не только темно, но и тихо. Меня, испуганную и ошарашенную, оставили в покое. Комнату накрывает душная влажная тьма.

Но, если прислушаться, не так-то и тихо вокруг. Это меня окутывает кокон нервного напряжения, когда кровь приливает к щекам, дыхание перехватывает без всякой подушки, руки дрожат, а сердце грохочет где-то близко к горлу. На самом деле все спокойно. За решетчатым окном стрекочет кузнечик, свистит какая-то птичка. Снаружи светит нечто, похожее на луну. Январь месяц, понимаю я. Не по сезону…

Простое и логичное объяснение: я в какой-то неясной компании выпила чего-то не того. Такого обычно со мной не бывает. Я уже глубоко не первокурсница, пусть и не старше всех на своем курсе, потому что заочники встречаются и вдвое меня старше. Но очень надеюсь, что я у нас не самая глупая. Но — предположим. Совершила стратегическую ошибку и отхлебнула в недоверенном месте из странного стакана. Каковы мои действия дальше? Допустим, я спьяну забралась в чужую койку к чужому мужику и меня там обнаружила его женщина и стала душить. Логично? Логично. Хотя и несколько странно.

Но я, щупая мир вокруг себя, прислушиваясь и принюхиваясь в темноте, не очень этому объяснению доверяю. Ну, могла я в беспамятстве пройти с этажа на этаж, или даже улицу перейти, к ребятам с биофака. Но за окном без стекол я чувствую и слышу сад, цветы, летнюю ночь. Где сейчас лето, если у нас зима? В Бразилии? В Австралии? Что должно было со мной случиться, чтобы я перелетела полмира, не заметив этого? Да и загранпаспорта у меня нет. Похитили меня, что ли? Волосы, вот, успели ниже плеч отрасти…

Надо зажечь свет и осмотреться. Где я и что вообще здесь делаю. Становлюсь на четвереньки и, как мой недоброй памяти душитель, передвигаюсь по комнате, потому что подняться в полный рост некоторое время физически не могу. Кружится голова. Сбросив злоумышленника, я потратила все свои немногие силы.

Благодаря заоконному светилу кое-как различаю очертания предметов в темноте. Видеть в комнате почти нечего, щупать тоже. В углу стоит ваза с какой-то веткой, к которой привязаны шуршащие сухие цветы и бумажные ленточки. У стены низкие плоские тумбочки, на тумбочках тарелки с чем-то вроде пепла от сгоревших благовоний — это я определяю наощупь и по запаху. Запах мерзкий, приторный, противный. Почти в центре расстелен матрас со сбившимися одеялами. Отброшена в сторону моя продолговатая подушка и еще одна, небольшая и плоская, которой меня душили. Это все. Ни шкафов, ни стульев, ни даже туалетного столика. Ночной, так сказать, вазы тоже не предусмотрено.

Обхожу почти всю комнату по периметру. Ничего, похожего на светильник, к сожалению, нет. Ни люстры на потолке, ни бра на стенах, ни торшера, ни выключателей или розеток.

Выглянуть в коридор, позвать кого-то не решаюсь. Пока исследую сама. Возвращаюсь к подоконнику, снимаю крючок и раздвигаю в стороны створки таких же, как двери, решетчатых и оклеенных рыхлой просвечивающей бумагой окон. Сначала одного, потом второго. Впускаю внутрь звуки и запахи сада. Становится светлее, и мне теперь легче дышать. В комнате висит густой запах благовоний и специй, от разных тарелок — разный. Стараюсь его проветрить.

Моя новая версия: я заболела, впала в кому, и меня лечат нетрадиционной медициной где-то не у нас. Мда. Не выдерживает критики. Скорее уж меня украли и продали в какой-нибудь восточный гарем или куда-там в криминальных драмах и боевиках продают девушек…

Свежий воздух пьянит, словно вино, настолько он насыщен кислородом и благоуханием сада. Я и без того-то была как пьяная, теперь крышу мне сносит окончательно — сад прекрасен, воздух прекрасен, его хочется вдыхать и вдыхать. Дышу полной грудью, наслаждаюсь запахами теплой летней ночи, наплевав уже на странность и отсутствие каких-либо нормальных объяснений. Бред же? Бред. Но бред, если отстраниться от событий, предшествовавших пробуждению, прекрасный. И небо прекрасное. Ни разу не наше, северное, на котором звезды плохо видно из-за вечной городской засветки и низких облаков.

Очередная странность. Россыпь созвездий мне незнакома. И сомневаюсь, что может быть знакома кому-либо вообще. У меня опять есть объяснение — я где-то в горах, где воздух чище и небо ближе. Но вон ту, похожую на цветок хризантемы и сияющую зеленым, красным и золотым светом туманность прямо возле серпика сиреневой луны, мое простое объяснение нисколько не объясняет. Равно как и соседнюю, похожую на розовый дым.

Это не северное сияние. Это объекты ночного неба. Сияния-то я дома насмотрелась, могу отличить. Нет у нас ничего похожего. И на море когда бывала, не видела. Может быть, где-нибудь в южном полушарии… Не знаю. Но луна такая крупная, и цвет у нее не тот. Еще вон те звезды, расположенные кучно, светят очень ярко. Это же не Орион? Не Плеяды? Наверное, парад планет. Или вон там какое-то близкое скопление — тоже в ореоле светящегося газа.

Ночное небо зачаровывает меня на несколько минут. Отрываюсь, смотрю на землю. Небо здесь дает маловато света, чтобы читать, но достаточно, чтобы видеть арочный мостик над каким-то ручьем метрах в ста от моего окна и понимать, что фигурные кусты подле него умело подстрижены. Страшно подумать, что тут будет, когда нальется полным светом большая сиреневая луна. Ночь станет почти как день. Или как город под фонарями.

Вглядываюсь в небосвод, надеясь разглядеть купол планетария, на который все это проецируется. И тоже не вижу. Не нахожу. Там наверху — бездна. Такое все натуральное, хоть убейся.

Ну что, Маха. Если ты не на Земле, значит, ты в космосе. В другой галактике. «Туманность Андромеды» Ефремова читала? Вон она, Андромеда. Хотя, нет. И на Андромеду не похоже. Значит, в другом измерении. Как тебе такое объяснение?.. В сказку попала. В злую сказку с душителями и убийцами.

Головокружение постепенно проходит от свежего воздуха. Сажусь на подоконник, высовываюсь из окна. На фоне переливчатого неба замечаю темные зубцы стены, отсекающей волшебный сад от чужого мира. Башенки и выступы одноэтажного, но очень длинного строения, в котором нахожусь — крыши загнуты уголками вверх, как на пагодах. Слева вижу большие круглые фонари, но до них метров сто или больше, они там, далеко, у стены. Может быть, под фонарями есть люди. Какая-нибудь охрана, обслуга, хотя бы туристы? Надо выйти туда и посмотреть.

Оглядываюсь на задвинутую дверь. Нет, в ту сторону я не пойду, там коридоры, в которых скрылся душитель. Я вижу путь короче — у нас же первый низкий этаж.

Подбираю полотнища рукавов и подол пространного очень легкого, но пышного одеяния, перебираюсь на декоративную обвязку над фундаментом, идущую вокруг дома, и спрыгиваю босыми ногами в мягкую клумбу. Падаю, потому что слабые руки от подоконника отцепились раньше времени, а ноги держат плохо. Пачкаюсь в земле, напоследок еще спотыкаюсь и ушибаю колено о поребрик. Но все равно решительно хромаю к фонарям.

Да что же мне ходить-то так неудобно! Словно я домашнее растение, вывалившееся из горшка и упавшее на землю. Никак не подгрести к себе развалившиеся корешки, чтобы держаться за грунт надежно. Еле тащусь по отсыпанной галькой дорожке к свету. Плохо ориентируюсь, пару раз сбиваюсь с направления, догадываюсь, что сад прекрасен не от природы, а в силу продуманности и ухоженности. В нем каждая травинка растет на своем месте, каждый камушек уложен со смыслом и значением. В темноте журчат по каскадам ручьи, поют насекомые и птицы. В саду есть мостики, беседки, небольшие террасы и горки из плоских камней. Есть и места полной темноты, заботливо укрытые плакучими деревьями так, чтобы под ними и возле них ничего нельзя было рассмотреть. Сад не плодовый, посажен не ради урожая, а разведен для красоты. Стилистика, вроде бы, азиатская. Хотя могу и ошибаться.

А дом, из окна которого я выпала, вовсе и не дом. Это огромная усадьба, краев ее не вижу ни в ту, ни в другую сторону. Иду, иду, иду, а стены все не кончаются. То ли сплошной жилой квартал, то ли настоящий дворец. То ли у меня крошечные шаги, которые обманывают меня насчет расстояний. Но выпрямиться и шагать уверенно у меня не выходит.

Миную стену плотного кустарника, в котором прорезан коридор. Вот, наконец, ограда. Резная, в полтора моих роста. Самая широкая дорожка к ней вела не просто так. Есть дверь, она заперта на щеколду с моей стороны.

Угадаем, куда я выйду?..

Отворяю красную лаковую калитку, такую же красивую, как прочие окна и двери в доме. И, запнувшись о каменный порожек, выпадаю на выложенный брусчаткой оперативный простор.

Нет, не угадаем.

Передо мной не просто въездная дорога от ворот к ступеням крыльца, опорные колонны которого, тоже лаково-красные, щерятся на гостей резными драконьими пастями, а целая площадь. Стадион, армейский плац — такие еще можно подобрать сравнения.

Фонари над площадью подвязаны на сеть из бечевок, идущую от дома к огромным красным воротам. Фонари бумажные, ребристые, желтые, похожи на продолговатые яркие тыквы. Их тут не два или три, как мне казалось из окна и виделось из сада. Их штук тридцать, хотя некоторые погасли. И, пока я стою, тупо рассматривая то, ради чего, собственно, стремилась к свету — выдранный из несостоявшегося убийцы клок черных жестких волос, похожих на конские, — ко мне от ворот бросается какой-то ряженый под самурая тип, грохоча металлическими сочленениями панциря и топая сапогами с оковкой.

А я с тоской понимаю, что фиг мне, а не улики. По обе стороны моего лица висят такие же черные, цвета воронова крыла, густые и жесткие лохмы. Не парик, уже доказано. Крашеные? А почему такие длинные и такие… не побоюсь этого слова, на загляденье здоровые? С кого я выдрала этот клок — с себя или с преступника? Можно ли подать в полицию заявление о покушении на убийство, делают ли тут проверку ДНК? И в целом, станут ли со мной и моими непонятными обвинениями возиться?..

Грохот стремительно приближается, я пугаюсь, что металлический стражник меня сейчас схватит и закинет обратно в сад. Шарахаюсь в сторону, прячу улику в рукав. Но самурай шага за три от меня сначала застывает, потом коленями валится на брусчатку и бьется головой в камень. Со звоном, потому что на башке у него шлем со спускающимися сзади и с боков шейными пластинами, спереди к шлему прикреплен рогатый полумесяц, а надо лбом торчит кисточка из красной щетины. Доспех — кожа и металлические пластины. Было еще и копье — его он оставил прислоненным к стене у ворот. Почему-то вспоминаю устав караульной службы. Кажется, часовому запрещается так себя вести.

Ну и где моя скрытая камера? Улыбаюсь на всякий случай.

Кисточкой самурай метет площадь, а рогами полумесяца почти тыкается мне под ноги, сопровождая все это бряцаньем и скрежетом металла о металл и металла по камню.

Парень сразу начинает что-то отрывисто тараторить почти без интонаций, на одной ноте. Из его слов я поначалу ничегошеньки не понимаю, потому что произносит речь он горячечно, с придыханиями. Говорит очень быстро, каким-то полудетским голосом, которому срывающимся напором пытается придать мужественность и солидность.

Закончив, поднимает голову от земли и застывает, глядя мне примерно на коленки. Как раз туда, где я рассадила ногу о поребрик и испачкала балахоноподобный безразмерный наряд.

Я трясу головой, пытаясь достичь понимания. Слова взвихряются вокруг меня, словно мотыльки, вдруг распадаются на понятные составляющие и оседают, раскладываясь по полочкам. Но в смысловые цепочки не складываются. Пока.

Зато меня от этого качает, вестибулярный аппарат и так не в порядке. Я начинаю отрывочно понимать услышанное и, одновременно, крениться вбок. Брусчатка предательски подворачивается под ногами, я заваливаюсь, раскидываю в падении руки, мой огромный, как простыня, рукав, накрывает рогатую голову и цепляется за рога полумесяца. А бренчащий металлом и скрипящий кожей самурай еле-еле успевает меня подхватить над самой землей, угадав, куда я падаю — я же накрыла его тряпкой, и он меня не видит.

Парень застывает в ужасе — я начинаю усваивать некоторые смыслы из его растерянных слов — он умоляет меня не падать, подняться, парню не дозволено прикасаться к особе царской крови. Он окончательно теряется и начинает тоскливо, с завывающими интонациями, звать начальство. Черт дернул его подбежать к принцессе, нарушившей домашний периметр и вывалившейся из запретного сада прямо на привратную стражу, когда начальник караула отлучился. Принцессе сюда нельзя, и ему к принцессе нельзя. Лучше бы принцесса бы погуляла и ушла. Что ему теперь со всем этим делать? От ворот уйти непозволительно, а принцессу и трогать немыслимо, и на землю бросить невозможно, и начальник караула на другой стене, ауууу…

Примерно это я понимаю в сумме из перемежающихся покаяниями и извинениями реплик.

Самурай начинает бормотать почти по-человечьи — он боится, будто принцесса лишилась чувств и его не слышит, спрашивает меня трижды — это так или нет. Растерялся он как мальчишка. А, может, он и есть мальчишка.

Я вытряхиваю звон из головы. Привстаю, хватаюсь за наплечник доспеха, отчего парень мгновенно умолкает. И вдруг шмыгает носом. Опираюсь о его накрытую тканью голову, перехватываю спасителя за рог, стаскивая ему шлем на сторону, поднимаюсь на ноги. Снимаю с его головы рукав. Он мне помогает и резче резкого отдергивает руки, когда совместными усилиями мне удается выпрямиться. Парень снова втыкается рогами в землю. Смотреть прямо мне в лицо ему вообще-то тоже не позволено.

— Встань! — командую я. Честно, не знаю, как к нему обращаться и что за цирк вокруг творится. — Отведи меня в дом! Пусть мне объяснят, как я здесь оказалась!

Он поднимает голову. Ну да. Ему лет шестнадцать, не больше. Он, конечно, воин. Пока еще неопытный, особенно в житейских делах. Глаза совершенно щенячьи. Э, мальчик, нам надо бы кого-нибудь взрослого! Если это все всерьез. Или режиссера этого бредового шоу.

«И на каком языке я разговариваю — он точно не русский и не английский?!» — эта добавка остается при мне, потому что… не знаю, почему. Чего мне требовать от нарядившегося средневековым воином мальчишки, который, к тому же, опутан неясными мне условностями поведения? Шатаюсь, но стою. И он стоит на расстоянии вытянутой руки от меня. Пырится в землю, дрожа ресницами. Не поднимает глаз и молчит. Красивенький, если бы не его странная одежда, в которой ноги из-за пузырей ткани по бокам кажутся кривыми…

Признаться, что это розыгрыш — дорогостоящий, с натурными декорациями, и улыбнитесь, вас снимает скрытая камера, — он не спешит. Я жду, а он честно меня боится.

А если не розыгрыш, тогда? Мои действия?.. Признаваться ему, что я не та принцесса, которой он тут кланяется, мне отчего-то стыдно. Словно я украла этот титул, и этот сад, и это разноцветное светящееся пятно в ночном небе, и все остальное, что может прилагаться к положению принцессы в сказочном, но совершенно чужом краю.

Ну и то, от чего я проснулась — тоже прилагается. Меня только что пытались убить. Не очень уверенно, трусливо и подло, во сне, но ведь пытались! Вряд ли про меня снимают триллер.

Пауза затягивается, с каждой секундой становясь все более неловкой.

На счастье — и мое, и моего защитника, которому ни ворот не покинуть, ни босую заблудившуюся принцессу в дом не доставить, — взрослые все-таки нашлись. Такие же — с трям-брям суровыми мужскими погремушками. Тут вам и сабля, и цепочки, и пластинчатое оплечье, какие-то цацки на груди — вроде амулетов с подвесками, и красные хохолки на рогатых шлемах. Бегут, бренчат, топочут. Целый отряд, все с суровыми каменными мордами. Начальник караула и четверо сопровождающих. Только я уверилась, что все вокруг взаправду. И тут их разукрашенный вид и напускная серьезность убеждают меня, что все вокруг карнавал. Понарошку. В какие игры мы играем?..

Мальчишка не ждет, пока его прогонят, оставляет меня на милость старших, благо я уже сама держусь вертикально. Спешит к воротам и замирает игрушечным солдатиком у резного столба, возле которого нес караул до моего появления. Не шевелится. В деревне реконструкторов кипиш: сверканье глаз, бренчание пластинчатым доспехом, суровое выражение лиц и прочее недовольство. Принцесса Мия, как вы здесь оказались?

Развожу руками. Тот же вопрос, братцы. Сама его только что задавала. Надеялась, вы мне про это расскажете, но вы, похоже, тоже не в теме…

* * *