Моя торговая Империя. Книга 1.

Россия. 2025 год.

Над Москвой.

Высота – 9000 метров.

Самолёт разваливался в воздухе, и я знал, что это конец. Вот так просто заканчивалась моя жизнь, полная славных побед и достижений.

В двадцать я открыл своё дело. Начал с малого.

К двадцати пяти я его продал и открыл новое, масштабнее. Ушёл в торговлю. Играл по-крупному.

В тридцать я перешёл на совершенно новый уровень управления собственной бизнес-империей. Масштабы росли с каждым годом.

К тридцати пяти за моей спиной были легионы заключенных договоров, батальоны выигранных тендеров, целые состояния, заработанные и пущенные в рост. Всего удалось добиться без влиятельного клана за спиной, без известной фамилии.

И всё это сейчас обесценилось в одно мгновение. Всё это проносилось перед глазами жалким, ничтожным фарсом. Я готов отдать все эти миллионы за глоток воздуха, за шанс… просто за шанс уцелеть. Но бизнес жестокий учитель. Он с юности вдалбливал в меня одно: трезво оценивай ситуацию, просчитывай риски, признавай неизбежное.

И я оценил. Мы падали. Не летели, а камнем неслись вниз, и хвост отвалился с сухим, кошмарным хрустом, словно хребет гигантского змея. В салоне воцарился оглушительный рев ветра, вырывающего душу. Дверь в кабину пилотов снесло одним махом, и единственную стюардессу, милую Ирину, которая пять минут назад улыбалась и предлагала шампанское, вырвало из салона с такой силой, будто её и не было вовсе. Её короткий, обрывающийся крик навсегда врезался в память.

Шансы на выживание? Ноль. Без вариантов. Никаких божественных вмешательств или спасительных чудес. И нет такой магии в этом мире, которая спасла бы меня. Только холодная, железобетонная статистика смертности. И мне, адепту цифр и фактов, пришлось это принять. Увы, каким-то сильным магическим источником я не обладал, так как не был выходцем из знатного рода. Так что никаких вариантов, совсем. Только смерть.

Пальцы, побелевшие от напряжения, впились в кожаную обивку ручек кресла. Я вжался в спину, пытаясь стать частью конструкции, пережить её. Глаза закрылись сами, спасая сознание от зрелища несущейся навстречу земли. Сверху с треском распахнулась полка, и оттуда грузно вывалился мой дорогой чемодан, набитый костюмами от личного портного. Абсурд! Почему в этот миг в голове, вопреки животному ужасу, пронеслись не образы любимых людей, а идиотские мысли о заголовках в новостях?

«Известный бизнесмен погиб в авиакатастрофе.» – банально, скучно, но хлебно. Такое хорошо продается. Публика обожает посмаковать гибель тех, кто был на вершине.

«Страшная авиакатастрофа унесла жизни пятерых человек.» – уже теплее. Больше человечности, трагедия простых людей – пилоты, стюардесса… и я, как довесок. Вызовет короткую жалость.

«Частный самолёт известного миллионера потерпел крушение. Выживших нет.» – вот он, идеальный таблоидный хедлайн. Кровь, деньги, смерть. Социальное неравенство и божественная кара. Народ будет смаковать каждую деталь. Красота. Ирония последней мысли была горькой.

А потом мир взорвался в ослепительной белизне.

Владимирское княжество.

231 год от магического раскола.

Первым пришло сознание. Острое, ледяное, будто его вогнали шилом между глаз. Оно пронзило ватную пелену небытия, заставив вздрогнуть.

Потом пришла боль. Не та, мгновенная и всеразрушающая от падения, которую наверняка даже не успевают почувствовать те, кому выпала такая участь, как мне. Она скорее была тупая, ноющая, разлитая по всему телу. Голова раскалывалась, будто по черепу били молотом изнутри. Каждый мускул ныл и протестовал против малейшего движения.

И наконец, пришли запахи.

Тяжелый, сладковатый дух воска. Первая ассоциация – запах, как в церкви. Но, под этим саваном чувствовались и другие ароматы. Вязкий запах старого дерева, смолистый дух хвои и что-то травяное, лекарственное.

Я медленно, с огромным усилием разлепил веки. Ресницы слиплись, будто я проспал не ночь, а целую вечность.

Глаза отказались фокусироваться. Над головой плыли, колеблясь в полумраке, темные балки потолка. Я лежал на чем-то жестком. Пошевелив пальцами, ощутил под ними шершавую, холщовую ткань простыни и упругий войлок ложа.

Где я? Больница? После катастрофы?

Это просто невозможно. Я не мог уцелеть.

Повернул голову влево. Я лежал в небольшом деревянном помещении. Рядом маленькая тумбочка, на ней стакан с водой и упаковка каких-то таблеток. Рядом пучок трав, обвязанный толстой красной лентой.

Увидев воду, я ощутил во рту жгучее, адское пекло. Захотелось пить с силой, граничащей с безумием. Я потянулся к кружке и вдруг замер, ощутив ледяной укол паники. Рука, протянутая к воде, не была моей.

Длинные, худые, почти изящные пальцы. Бледная, слишком белая кожа, сквозь которую проступала синеватая паутинка вен. Худое, слабое запястье. Эта рука принадлежала юноше, затворнику, больному… кому угодно, но не мне.

– Что за хрень… – прохрипел я, и снова ужаснулся. Голос был другим. Более высоким, молодым, лишённым привычной хрипотцы и уверенных бархатных нот.

По спине пробежала леденящая волна страха. Галлюцинации? Предсмертный бред мозга, размазанного по подмосковным полям? Логика, вышколенная годами переговоров и анализа рынков, кричала: это невозможно. Но ощущения были слишком реальными. Шершавая ткань. Холодный воздух. Горечь во рту.

Если это и галлюцинация, то чертовски детализированная. Что, если моё тело сейчас валяется среди обгоревших обломков самолёта, а то, что я вижу, всего лишь игра нейронов в моём умирающем мозге?

Если и так, то долго это не продлится. Я привстаю с кровати. Тело ощущается как-то не так, как я привык. Другой баланс. В нём практически полностью отсутствует физическая сила. А насчёт магии…я закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться. Что-то есть, но пока у меня слишком мало сил, чтобы осознать и почувствовать это до конца.

Так, надо что-то делать. Но сначала избавиться от ужасного привкуса во рту. Я обхватываю стакан с водой ослабшими пальцами и выпиваю его залпом. Ожидаемо, в тело будто вдохнули жизнь. Я ощутил, как приятная прохлада разливается по пересохшему горлу и холодным комом проваливается ниже.

Вернув стакан на место, я услышал быстрые шаги за стеной. Сначала глухие, а потом более отчётливые, явно приближающиеся ко мне.

– Я вам уже сказала, он выпил бокал и почти сразу упал. Мы не знаем, что делать, – послышался искренне взволнованный женский голос. – Просто рухнул на пол, начал трястись. Пена пошла.

– Разберёмся, – ответил басистый мужчина, будто бы с безразличием.

И дверь, ведущая ко мне, распахнулась.

На пороге я увидел блондинку с широкораспахнутыми голубыми глазами. Её густые волосы были убраны в две крупные косички, лежащие на хрупких плечах. Красоту тела и её формы подчёркивало обтягивающее, чёрное платье. Никаких украшений и макияжа. Миловидное лицо замерло с нескрываемым удивлением.

Позади неё стоял тучные мужчина лет сорока, может сорока пяти. Его обвисшее лицо покрылось испариной, по красным щекам стекали крупные капли пота. Он стянул шапку с лысой головы и нахмурился.

– Это он трясся то? – спросил он девушку, но она не ответила ему.

Сорвавшись с места, блондинка побежала в мою сторону и заключила меня в крепкие объятия.

– Илья Алексеевич, вы нас так напугали! Так сильно напугали! – пролепетала она, прижимаясь ко мне. В ноздри ударил приятный сладковато-цветочный аромат парфюма. – Вы живы! И вы пришли к себя!

Я эту девушку, само собой, не знал. Как и не знал, кто такой Илья Алексеевич. Но раз именно так она обратилась ко мне, значит очевидно, что моя ситуация даже хуже, чем я думал. Если это не галлюцинации, то что? Перенос сознания?

Мне ничего не оставалось, как слегка приобнять её в ответ.

– Жив, конечно, – спокойной ответил я, попутно пытаясь анализировать ситуацию. – Куда же я денусь?

Она меня отпустила из своих объятий и повернулась к вошедшему следом мужчине.

– Вы же всё равно его осмотрите?

Только сейчас я заметил в его руке небольшую чёрную сумку, а на шее золотой амулет в виде извивающейся змеи.

– Не думаю, что требуется. Если, как вы полагаете, это был яд, то он не сработал, – спокойно ответил он.

– Яд? – я перевёл взгляд с блондинки на врача.

– Яд, он самый. Видимо кто-то неверно рассчитал дозу. На вашем месте, граф, я был бы осмотрительнее. Проверяйте то, что пьёте и едите. Это всё, что я могу сейчас сделать.

Девушка кивнула и проводила его до двери, спешно закрывая её за ним.

– Хорошо, что вы очнулись, Илья Алексеевич…мы уж думали, что и вас потеряли.

– И меня? Кто ещё умер? – я поднялся с кровати. Мозг активно возвращался к работе, проводя анализ ситуации.

Я не в своём теле. И не факт, что в своём мире, пока что ничего из окружающей обстановки мне не знакомо. Меня пытались отравить, но это не сработало. Или сработало и именно поэтому я оказался здесь. Мысль об этом была несколько волнительной.

– Но как… – она замешкалась. – Видимо яд как-то сказался на вас…вы не помните?

Мне показалось это удачным стечением обстоятельств. Мне явно не следует выкладывать информацию о том, что я заперт в чужом теле. И ситуация с ядом играла мне на руку.

– Честно, почти ничего не помню, – это была правда. Однако какие-то обрывки воспоминаний прошлого владельца этого тела всё же прятались где-то в сознании. Я их ощущал, но пока не мог на этом сосредоточиться.

– А то…то что случилось с вашим отцом…с почтенным Алексеем Михайловичем…вы помните?

В её голосе слышался трепет, когда она говорила об этом человеке. Видимо мой отец был её хозяином.

Я отрицательно мотнул головой.

– Из головы будто всё забрали. Я помню всё лишь смутно.

Она ахнула, закрыв рот рукой. Её голубые глаза блестели. Она уставилась на меня, словно на сумасшедшего.

– И меня вы тоже не помните?

В голове, словно выстрел, образовалось имя – Олеся. Её звали именно так. Следом ещё один образ, она стоит в отцовском кабинете, помогает разложить документы, готовит печати.

Олеся был кем-то вроде личной помощницы. При этом я помню, что она росла в нашем доме, а значит очень близка к этой…к нашей семье. Ей можно доверять – вот что подсказывало моё подсознание, основываясь на обрывочных воспоминаниях прошлого владельца этого тела.

– Тебя помню, Олеся. Но не ожидай, что я помню всё. Просто знаю, кто ты, – ответил я прямо.

Она радостно улыбнулась и захлопала длинными ресницами. Мой ответ её явно порадовал.

– Илья Алексеевич, я не хотела бы вас беспокоить после того, что с вами случилось, но сегодня тот самый день.

– Что за день? – я поднялся на ноги, постепенно привыкая к ощущениям. Новое тело было слабым. Каждое движение было непривычным, не таким, какими они должны быть по моему мнению.

– Хоронят вашего отца, – печально сказала она. – Я испугалась, что придётся хоронить и вас…простите меня за такую мысль, простите, – спохватилась она, опасаясь за сказанное.

– Всё в порядке. Мысль более, чем логичная. Хорошо, что ты подумала об этом, как о необходимом деле, – я оценил её желание сделать всё по уму, несмотря на такие события.

Я осмотрел свою одежду. Белая рубаха и чёрные штаны. Явно домашняя одежда, в таком в люди не выйдешь. Уж тем более на похороны своего отца. Нужно соответствовать. А потом уже разобраться с более глобальными вопросами.

– Пойдёмте, Илья Алексеевич, – тихо сказала Олеся, её голос всё ещё дрожал от пережитого волнения. – Вам нужно переодеться. Всё уже приготовлено.

Она словно угадала мои мысли.

Кивнув, я последовал за ней, всё ещё ощущая под ногами зыбкую неуверенность. Мы вышли из душной, пропитанной травами и страхом комнатушки в узкий, тёмный коридор. Дом, как я успел понять, был невелик. Не дворец, не палаты, а скорее крепкий, основательный сруб, какой мог себе позволить небогатый, но землевладелец или мелкий служилый человек.

Олеся приоткрыла тяжёлую, низкую дверь, окованную простым железным узором. Это была явно моя комната.

Я переступил порог и остановился, осматриваясь. Комната была небольшой, но поразительно уютной после той мрачной клетушки. Здесь чувствовалась рука хозяина, ценившего порядок.

В центре стояла добротная деревянная кровать, занимающая половину помещения и застеленная плотным, верблюжьего цвета сукном. На стене висела полка, уставленная аккуратными стопками книг в кожаных переплётах, не богато украшенных, но явно зачитанных и бережно хранимых. Рядом простой письменный стол. На нём несколько книг, листы бумаги и пара ручек. Всё было старым, но не ветхим. Каждая вещь дышала историей, была ухожена и находилась на своём месте.

Напротив кровати тёмно-коричневый шкаф с железными ручками

Неплохо, - холодно оценил я. Скромно, но с достоинством. Активы в виде недвижимости и обстановки. Ликвидность под вопросом.

– Вот, – Олеся подошла к массивному гардеробу из тёмного дерева, стилизованного под старину, но с едва заметными чертами современного дизайна. Она отворила дверцу. Внутри аккуратно висело несколько комплектов одежды. Пахло кожей и лёгким, едва уловимым ароматом хвои от антимольных саше. – Всё приготовила. Как полагается.

Она бережно вынула и разложила на кровати тёмное, строгое одеяние. Это были добротные брюки прямого кроя, тёмная рубашка, и поверх длинное чёрное пальто. Воротник был украшен не вышивкой, а тонкой серебристой тесьмой, единственным скромным признаком статуса. Рядом лежали перчатки из мягкой чёрной кожи и шарф.

– Помочь вам? – робко спросила Олеся, заметив, как я неуверенно беру в руки пальто. Оно было на удивление тяжёлым.

– Справлюсь, – отрезал я. Мне нужно было остаться наедине с этим новым телом, изучить его, примериться, как к новому, неудобному, но необходимому костюму.

Она кивнула и вышла, прикрыв за собой дверь.

Я разделся. Чужая кожа, слишком бледная, почти прозрачная на рёбрах. Слишком худые руки. Я был тенью своего прежнего “я”. Физической мощи, которую годами выстраивал в спортзалах, не было и в помине. Предстоит работа. Много работы.

Новая одежда сидела на мне мешковато, подчёркивая худобу. Пальто оказалось слегка великовато в плечах. Видимо, отцовское. Мысль была странной. Я подошёл к зеркалу в простой, но стильной металлической раме. В нём на меня смотрел юноша лет двадцати. Бледное, испуганное лицо с острыми скулами и большими, слишком тёмными для этого бледного лица глазами. Во взгляде застыл испуг, растерянность и… моя прежняя решимость. Волосы тёмные, почти чёрные, спадали на лоб непослушными прядями. Не я. Совсем не я. Однако это теперь мой новый инструмент. И есть хоть какое-то преимущество…я снова молод. Очень молод.

Я глубоко вздохнул, расправил плечи, пытаясь заполнить собой ткань пальто. Нужно играть роль. Сейчас это была роль скорбящего сына. Потом… посмотрим. Я осознавал, что на первых этапах, пока остатки памяти прошлого владельца ещё не дали о себе знать, мне не стоит привлекать к себе много внимания.

Я вышел в коридор. Олеся ждала, прислонившись к косяку. На себя она набросила, а стильное тёмное пальто и повязала шерстяной шарф. Увидев меня, она молча кивнула одобрительно и грустно одновременно.

– Пойдёмте, Илья Алексеевич. Народ уже собрался. Так хорошо, что мы не стали никому говорить о вашем…отравлении. Сейчас на похоронах творилось бы такое…боюсь представить.

Пора приступить к похоронам моего отца и наконец-то выйти в мир, в котором я оказался.

Мы вышли в прихожую, где морозным воздухом, знакомым запахом большого города зимой.

Олеся отворила тяжелую, утеплённую дверь.

На порог хлынул поток ледяного, колкого воздуха. Я зажмурился на мгновение от его резкости, а когда открыл глаза…

…передо мной был незнакомый мир. Но и не совсем чуждый.