Моя восхитительная теща

В тридцать два года Евгений Пряников, врач-патологоанатом ЦКГБ славного города Рябьевска понял, что пора что-то решать с женитьбой.

Не то, чтобы ему этого очень уж хотелось — совсем наоборот, холостяцкая жизнь представлялась Жене куда более приятной, вольной и разнообразной. Однако почти все приятели из школы, института и рок-поп-группы «Золотые крылья», где он играл на калимбе, обзавелись половинками и прилагающимися к ним родственниками и свойственниками. И уверяли Пряникова, что семейная жизнь во всех смыслах круче, шире и позволяет ощущать себя мужиком, а не великовозрастным балбесом-инфантилом.

Женя на это всегда возражал, припоминая их же жалобы на ипотеку, женины капризы, детский ор по ночам, причуды новоиспеченной родни и так далее, и тому подобное. Приятели вздыхали, соглашались, но потом с упертостью баранов вновь и вновь расписывали Пряникову все прелести своего очага, в том числе домашних обедов и утреннего секса не просто с малознакомой девицей, а с родной и горячо любимой женщиной. Тут Жене крыть было нечем — такого секса он действительно ни разу за всю жизнь не изведал, а ведь хотелось, и еще как.

Помимо приятельских речей, в Женины уши то и дело вливались горькие сетования мамы и бурчание отца. Каждые выходные он приезжал к ним в гости с горой пакетов, где лежали заранее заказанные продукты и бытовая химия, и выслушивал одну и ту же песню под названием «Женись, сынок, или никто стакана воды в старости не подаст!». Пряников вяло отбрыкивался доводами вроде «А я воды, может, и не захочу» и «Кто его знает, доживу ли до седых волос — человек предполагает, а Оппенгеймер располагает». На что мама только рукой махала и отвечала «Дурье ты мое дубовое», отец же демонстративно выпивал разрешенную супругой и врачами рюмочку и молча уходил вниз, в гараж, доводить до совершенства старенькие «Жигули».

Родительский остракизм — вещь малоприятная. Даже для взрослых состоявшихся детей. Даже для парней вроде Жени, тянущих воз и тележку послушно, как тот самый могучий бессмертный пони.

Терпеливые люди вечно напрягаются изо всех сил, чтобы не выйти из себя и не оповестить окружающих о том, как же их все... говоря не в обход приличий, достало. И все же у каждого свой предел, и каждый рано или поздно его достигает.

Так для самого Пряникова настал роковой час, когда чаша переполнилась, и все накопившееся выплеснулось через истершиеся края наружу.

А произошло это в жаркий июльский день, когда только начавшийся отпуск и потрясающие планы на него вызвали в Жене самое что ни на есть чудесное настроение. Кругом цвели клумбы (и летал проклятущий пух), в деревьях переговаривались птицы, прохожие спешили кто куда.

Насвистывая на бегу, он миновал стадион и спортшколу, перешел на зеленый трассу и, сбавив скорость, вошел в любимый супермаркет. Только там продавался по разумной цене редкий сорт горького шоколада, который Пряников предпочитал вкушать с кофе и чаем. Продавался — но не каждый день попадался, народ ведь не дурак, выгоды не упустит.

Шоколад, к счастью, лежал на месте — две симпатичные плитки в фирменной красно-желтой упаковке с золотой полосой наискось будто бы только и ждали знакомые руки. Женя поспешно швырнул их в корзину и, внутренне расслабившись, пошел в другие ряды, набирать мамины заказы и немного еды для себя.

Корзинка наполнилась доверху и устало вздохнула — благо, была она не из пластмассы, а из стальных прутьев, так что пора и на кассу. Пряников встал в очередь, рассеянно глядя по сторонам и размышляя, как сказать Генке Свешникову, лидеру «Золотых крыльев», что на областные гастроли на той неделе он поехать никак не сможет.

Свешников был тот еще чудила, и даже на букву «м», причем почти во всем. Внешне он был клоном Владимира Ильича, только повыше ростом, отличался чудовищным чувством юмора и самомнением китайского петуха. Он порхал с работы на работу, от женщины к женщине, и по сути, единственным, что пользовалось его неизменной любовью и симпатией, оставалась группа. Вот тут он вел себя как ревнивый собственник, тиран и деспот, до которого Бенито Муссолини и даже Пол Поту было не дотянуться при всем желании. Если в группе возникала проблема, Генка вставал на дыбы и делал все — в буквальном смысле все, — чтобы ее ликвидировать.

А теперь проблемой стал он, Евгений Павлович Пряников. И это вызывало тянущую тоску внутри, в районе подложечки. Женя сызмала терпеть не мог конфликты, тем паче те, что могли плавно перетечь в мордобой и долгую ссору с одногруппниками. Тут же и к гадалке не ходи — будет он, мордобой с нецензурщиной в шесть этажей да с чердачком. Ладно... Что вперед забегать, может, удастся сначала Генку подпоить чуток, он тогда мягчеет и можно договориться мирно...

— Мужчина, вы пробиваете или решили тут заночевать?

Визгливый женский голос ворвался в его мысли, как холодный душ. Женя встрепенулся, повернул голову и встретился глазами с полной женщиной средних лет, потной и обвешанной со всех сторон детьми разного возраста. От нее полыхало яростью — солнце снаружи вряд ли обожгло бы сильнее.

— Вы же бездетный, да? Вот и идите быстрее, или место уступите в очереди! — незнакомка, чувствуя свою непобедимую моральную правоту, еще повысила голос, привлекая толпу посетителей. — Это что ж такое, граждане дорогие! Света белого не вижу, вся в деточках, в муже, бегаю тут кругами, как в цирке, а он...

— Извините, я немного задумался, — начал Женя совершенно миролюбиво. — Сейчас все про...

— Он только подошел к кассе же, — вступилась молоденькая кассирша. — Давайте все на ленту, пожалуйста. — А это уже было сказано ему.

— Да-а-а? Неужто? А я на часы смотрела — минуту торчал и мечтал, — незнакомка уже вопила благим матом, дети притихли и опустили головенки, видимо, зная материнский нрав. — Совести точно нет! Ни у кого!!!

И тут в ее руках вдруг очутилась кем-то забытая у кассы палка от швабры. Палка взлетела и начала опускаться на правое плечо Пряникова.

В любой другой день и час Женя бы смирился, смолчал, стерпел. Но видимо, этот час и день были особенными. Он ловко отбил удар и отступил на шаг.

— Это у вас совести нет — так орать при детях, других людях, да еще и драться, — жестко бросил он. И, не дав скандалистке опомниться, вытащил телефон и быстро коснулся иконки фотоаппарата. — Все, я вас снял и сейчас же отправлю снимок знакомому судье Красинскому Илье Павловичу. Еще раз позволите себе такие выходки — дети окажутся на попечении государственных органов, а вы — в местах не столь отдаленных. Вам ясно?

Кто-то из собравшейся толпы ахнул. Бой-баба захлопнула рот, побледнела и попятилась от Жени, точно увидела призрак смерти.

А он себя смертью и чувствовал. И знал, что лицо у него сейчас такое же, как в особенно тяжелых случаях на работе — гранитная маска со взглядом, которым можно жечь не хуже знаменитой Кэрри.

В пронзительной тишине Пряников оплатил покупки, впихнул их кое-как в прихваченные из дома пакеты, поблагодарил кассиршу и вышел на улицу.

Котел эмоций бурлил еще долго, часа два после ленивого обеда с варениками, контрастного душа и отдыха на диване с книжкой какого-то молодого фантаста.

Женя уже винил себя в том, что перегнул с угрозами. Ну да, бабища была неадекватной, и ее поведение не просто нарушало нормы приличия, но и тянуло на вполне реальный судебный иск.

Но, с другой-то стороны, жара, куча спиногрызов и общая бытовая неустроенность и святую до борделя доведут. Хотя...

Он отбросил книжку, закинул руки за голову и сказал сам себе:

— Фиг вам, дамы и господа. Не женюсь. Если придется вот такое терпеть ежедневно — вообще уйду в целибат, только меня и видели.

«И даже без сайтов с тремя иксами?», — ехидно спросил голос-подсознание.

«Да пошел ты!!!», — ответил ему голос-сознание.

«Куда? Я тебе не голубой цветок с Запада», — обиделся голос-подсознание.

«Мы оба не оттуда, факт, — согласился голос-сознание. И внезапно добавил: — Но вообще на вскрытии мужики иной раз до того попадаются красивые, что...»

Женя застонал и накрыл себя сверху подушкой, а потом мысленно сосчитал до десяти и обратно, приказав голосам заткнуться.

Еще четверть часика поваляться — и пора ехать к родителям. И если те заикнутся о брачных цепях, придется озвучить им только что принятое решение.

А оно — и в этом Пряников был как никогда уверен — твердее железобетонного забора, окружающего родной и любимый морг.