Мозаика

Холодно. Было невероятно холодно, когда мои глаза едва открылись подрагивавшими, как крылья умирающего мотылька, веками. По ощущениям, я, замороженный, лежал голым где-то в снежных просторах, заносимый колючими воющими ветрами, обжигающими даже малейшим дуновением. Но вокруг не было ни снега, ни ветра, спиной ощущался ледяной жёсткий металл гладкой поверхности.

От такого жуткого холода я не мог даже дрожать естественным путём, но ситуация улучшалась с каждым мгновением, возвращалась чувствительность, становилось немного теплее. Я лежал на спине, но не чувствовал толком своих конечностей, не мог двигать шеей, но смог хотя бы слегка посжимать пальцы рук, расслабленно их отпустив.

Всё тело будто затекло, от малейших движений ощущалось это жуткое чувство колких мурашек, словно термиты изнутри сгрызали всё тело, бегая по сосудам. Будто я на жуткой иглотерапии, и чем больше я приходил в себя, тем стремительней всё тело ощущало эту едкую дикую боль повсеместно.

Хотелось встать, но я мог лишь слегка дрыгаться, пытаясь ощутить себя целостно, и пока ещё не мог. Спина чувствовала холод металлической пластины, на которой я лежу, и это понемногу заглушало все остальные ощущения, позволяя отвлечься от затёкших мышц.

Мозг пустился в воспоминания, поплыли картины недавнего прошлого. Ссора с любимой, шоссе, я в автомобиле… куда-то еду, агрессивно давя ногой на упругую педаль газа… Меня зовут Уолтер Саммерс, я адвокат, не слишком преуспевающий в этом деле, но любящий свою работу. Хоть с памятью всё отлично, остаётся понять, где же я, но кругом темень, к которой глаза едва-едва привыкают. По крайней мере, я точно не ослеп, просто освещения практически нет, лишь какие-то смутные очертания теней и форм. Может, я всё ещё в машине, просто её так перевернуло или занесло в кювет? Занесло снегом в буран, оттого и так холодно? Надо разминать мышцы и выбираться… Но почему я не ощущаю на себе никакой одежды? И разве я не должен быть скрюченным на сидении? Может, вылетел через него и лежу на куске льда?

Куда я ехал? Где я сейчас? Ко мне вернулся слух, ну, как вернулся… Какое-то отдалённое бормотание, какие-то споры, неуловимые пока ещё тембры голосов и отдалённые словечки типа «Что вы себе позволяете?», «Герр Доктор!» и «Не смейте!». Кто с кем спорил, кто на кого кричал? Вероятно, меня спасают, раз врачи приехали. Вот-вот вызволят из металлической консервной банки, в которую обратился автомобиль.

Мои глаза стали получше видеть, но эта проклятая лампа слепящим потоком вспыхнувшего света била прямо на меня, и я не мог рассмотреть ничего толкового. К тому же я по-прежнему не мог вертеть головой и толком не чувствовал шею, просто из белого сияния уже отмечались потолок и яркая лампа, а так же другие такие же, но не надо мной, а где-то дальше, с разных сторон.

Я толком не мог понять, беседуют они в этой же комнате, в этом же помещении, или через стену. Вспомнил свою девушку Шелли, её пышные тоненькие кудри медового оттенка, взгляд очаровательных крупных глаз цвета махагони, её личико, рыжую курточку, которую она часто носила в последнее время… Мы вместе семь лет, но не женаты. У нас была крупная ссора накануне, затем я куда-то ехал… дорога, шоссе, авария. Я попал в автокатастрофу! Я помню, как видел, свет фар грузовика, потерявшего управление из-за гололёда, свернул на обочину, потом древесные ветки, с хрустом переломанных костей, пробили моё лобовое стекло, как было больно ногам, сильный удар… А затем я очнулся здесь в жутком холоде. И по-прежнему бы не сказал, что мне тепло.

Я двигал пальцами всё интенсивнее, по сути это было единственное, что я действительно мог делать сейчас со своим телом. Но уже чувствовал голени ног, живот, большинство частей тела, дающих понять, что я не одет, лежу голый, на каком-то столе.

Стоп! Рано паниковать! Главное – я жив! Это ведь важнее всего. Уже шевелю пальцами рук и ног, кажется, всё обошлось! Да, может где-то в меня что-то воткнулось, повредило какие-то органы, поэтому я так тяжело прихожу в себя, но, по крайней мере, всё-таки жив! Только почему не в уютной больничной койке возле батареи со всякими этими подведёнными к телу капельницами, датчиками сердцебиения и прочим? Где же я, чёрт возьми?!

Отдалённые споры стали громче. Понятное дело, раз включили свет в комнате, значит, идут сюда. Не в силах поворачиваться, почему-то было стойкое ощущение, что я нахожусь здесь один. Знать бы ещё, где это «здесь». Уже мог отличать три голоса. Один, самый скандалящий, был невыносимо старческим. Он считал себя главным, всегда правым, и спорил с двумя остальными. Ему отвечал мужской низкий баритон, довольно грубый, чеканящий слова и изъясняющийся сложной научной терминологией, в которой я ничего не смыслил, а третий, появляющийся довольно редко, был томным басом, который поддерживал второго и рисовал в голове ощущение такого тучного щекастого человека.

Но этот третий, похоже, был малозначимым персонажем во всём этом споре. Этаким ассистентом второго голоса, его покровителем, который не мог его не поддерживать, и также не мог молчать, вставляя своё мнение и комментарии не лучшим и не очень уместным образом.

Нет, это не помощник, его лексикон слишком простоват. В воображении продолжал представляться такой не слишком образованный и обделенный интеллектом увалень, который толком даже не знает толком о деятельности своего приятеля. Как спонсор вкладывающий деньги в талант, чью работу не может постичь в полной мере, но может оценить перспективы, например, к прибыли, известности или чему-то такому.

К сожалению, я всё ещё не слышал многих слов их разговора, а часть услышанных не мог отнести к областям своих знаний. Как адвокат, я много с чем имел дело, не раз, например, защищал колдунов Вуду или язычников, поджигающих церкви, окружив те идолами с древними рунами, дабы по их мнению очистить капище… А эти трое уже практически кричали друг на друга.

- Вы чудовище! – кряхтел старик, постукивая чем-то, что мне представлялось опорной тростью, - Так нельзя!

- Вы ничего не понимаете в настоящей науке, это прорыв! – не соглашался второй.

Какие-то отдалённые фразы. А не слушать их, будучи в моём положении было невозможно. Причём тут прорыв? Может, будем меня отсюда доставать? Хотя, впрочем, я давно осознал уже, что ни в какой я не машине, и вообще в каком-то помещении. Может, морг? Не нашли пульс, решили, что я замёрз, а я тут в себя прихожу. Хорошо ещё не забальзамировали… Хотя покалывание по всему телу такое, что, может, уже и влили в меня всякую дрянь… Интересно, это хоть не смертельно? Наука и история знают немало случаев, как объявленные мёртвыми оживали, особенно, когда дело касается обморожения.

- Мистер Уэст, это немыслимо! – раздалось оглушительным громом для моих ушей, зато я стал лучше ощущать своё собственное лицо, движение глаз, щёки, скулы, вяло двигался язык во рту, а челюсти не разжимались, - Я вынужден об этом заявить. Вы просто не оставляете мне выбора! – кричал старик и раздался хлопок, словно на стол рухнула кипа бумаг.

- Вы не осознаёте своей ответственности перед человечеством? Не понимаете, что это революция в медицине, прорыв технологий! Мы здесь вершим историю! – фанатично отвечал ему второй голос, доведённый, казалось мне, почти до истерики, держащийся на последнем волоске от нервного срыва, я ведь общался с людьми, доведёнными до отчаяния, чьи обстоятельства толкали их на лезвие ножа и доводили до крайней точки.

- Герр Доктор, наше партнёрство с вами окончено, а ваши жуткие эксперименты должны быть немедленно прекращены, а их плоды уничтожены! Немыслимо так издеваться над людьми, сращивать ногу с рукой, скреплять части человеческих тел в кошмарных шевелящихся созданий! – всё кряхтел пожилой голосок, заставивший меня занервничать этими словами.

- Это лишь тестирование! Вы не понимаете, что я не мог просто брать и воскрешать мертвецов, не зная ни дозы, ни возможностей, ни последствий! Тестирование препарата на отдельных частях, для получения знаний и общей картины! Так же, как и животные, которых… - оправдывался тот, а я осознавал, что я абсолютно ни в какой не больнице, меня, возможно, вообще выкрали из морга и собираются расчленить или как-то иначе использовать в опытах.

Жизнь прометнулась перед глазами. Воздушные шарики и карусели из раннего детства, торты, игрушки, первый велосипед, первая любовь, первая сигарета, разные яркие события прожигали мозг воспоминаниями в мгновение ока, причём часть из них мне казалась немного странной или даже искажённой… Попытался тряхнуть головой и это кое-как получилось, шейные мышцы приходили в себя.

- Да вы ещё и над зверьми издевались, - прервал того, тем временем, первый голос, - Превращали собак и кошек в хищных безмозглых тварей?! Да вас явно давно пора засадить пожизненно за решётку! – негодовал он.

- Вы не правы, профессор, я видел результаты работ, - заступался третий, - И он действительно делает большие успехи! С каждым разом всё лучше и лучше, что-то новое…

- Я наблюдал преемственность клеток, возможность сочетания в организме неродных органов по средствам единого управления! Это дало невероятный толчок к дальнейшим открытиям! Почему вы называете Павлова учёным, а меня собираетесь посадить под арест? – негодовал второй, явно виновный в моём заточении здесь, - Только такими экспериментами и тестами можно к чему-либо придти, иначе наука будет стоять на месте лишь из-за идиотских моральных норм, не позволяющих нам развиваться и творить историю!

- Уэст, вы явно не в себе! – раздался хлопок по столу и скрип ножек стула, старик явно вскочил из-за стола, за которым, оказывается, сидел, споря с доктором, - Ваше алчное стремление захватить какую-нибудь премию заставляет вас переходить через все грани нравственности, морали и человечности! Это немыслимо, Герр доктор!

Мои ноги согнулись в коленках и пальцы на них подушечками ощутили холодную поверхность гладкого, словно зеркало, металла. С одной стороны это было радостно, с другой же, сделали они это практически сами по себе. Может от рефлексов или возобновления чувствительности нервов, но мне это как-то совсем не понравилось.

Я нахожусь в подвале, где нет отопления. В принципе, раз меня считали покойником, оно и понятно, эдакий холодильник для сохранности трупов, но мне бы поскорее встать и во что-нибудь завернуться. Может, где-то есть подвальное окно со шторками или всё-таки где-то аккуратно или пусть даже небрежно сложена моя одежда, кто-то же удосужился меня раздеть. Впрочем, зная эти криминальные личности, для уничтожения улик все мои шмотки и обувь давно жгут там, в камине рядом с этой крикливой троицей, попивающей виски или что-то подобное.

Нить разговора где-то там вдалеке, я потерял, хотя краями глаз уже видел стены, окружающие комнату, и понимал, что весь разговор я слышу через распахнутую дверь из другого помещения, либо коридора. Впрочем, был вариант, что между той комнатой и этой, в которой нахожусь я, вовсе не было коридорного пространства, а они были смежные между собой. Там всё ещё ругались, в основном всё те же двое, но я старался их не слушать, а сосредотачиваться на своём теле и пытаться подняться или двигаться, что получалось не очень.

Я чувствовал себя уже совсем не хорошо, словно внутренние органы сопротивлялись моему пробуждению. Болела печень, как-то нехорошо ощущалась пульсация в лёгких, кололо сердце. Меня тошнило, кружилась голова, хоть я и лежал, были постоянные проблемы со слухом и зрением, а также спазмы многих мышц, и плюс ко всему я до сих пор не мог разжать челюсти… Постаравшись успокоиться, я всему силами решил расслабиться, не шевелиться. Просто на время. Нужно ровно дышать, приходить в себя, двигать пальцами, гоняя кровь по конечностям, и так приду в норму – убеждал я себя, но даже не осознавал, когда тело делает вдох, а когда выдох, чтобы управлять процессом.

- Вот, пойдёмте, я вам покажу! – слышал я где-то вдалеке, затем приближающиеся шаги…

Они вошли не из комнаты рядом и не из прямого коридора, а откуда-то сверху. Я и вправду был в нижнем эдаком подвальном помещении, как сразу и показалось. Троица спешно подошла ко мне. Мои веки мерцали быстрым морганием, а я едва шевелился.

- Господи, это ещё что! – завопил старик, чьё лицо я теперь мог видеть, удивлённый и испуганный, с седыми длинными волосами, зачёсанными назад поверх блестящего лысеющего лба, он был без бороды, а под носом была слегка запущенная колючая небритость примерно с неделю или чуть меньше.

Одновременно он казался мне худощавым, но при этом крепким, совсем не сухим старичком, а ещё огого! Возможно, так искажало его моё ещё не до конца вернувшееся в норму зрение. Он выглядел пониже остальных, а я был слишком сильно напуган их резким визитом, опасаясь, что не успел вырваться вовремя.

- Настоящий шедевр, самый, что ни есть настоящий! – с гордой улыбкой наклонился ко мне рослый мужчина в крупных очках и косым пробором своих тёмных недлинных волос на фактурной голове с грубоватыми чертами, - И, смотрите, он уже двигается, он уже пришёл в себя!

Это ведь про меня… Да, двигаюсь, пришёл в себя, сатанинское ты отродье, чем ты тут меня пропитал и куда притащил? Надо бросать карьеру адвоката, как можно защищать подобных типов? Мой мир рушился в одночасье, хотелось его задушить прямо здесь на месте, как дикое озлобленное чудовище Франкенштейна собственного создателя.

- Он? Да это какое-то «оно», господи! Уэст, что вы сотворили?! Чудовище Франкенштейна, один монстр создал другого! – бормотал старик, словно прочёл мои мысли, заставляя вздрогнуть волной по телу абстрактных сокращений различных мышечных групп.

И тут меня охватил страх. Настоящий и сильный, разливающийся по всему телу похлеще игл затекших конечностей, поселившийся глубоко в сердце и окутывающий разум пеленой первобытного трепета под демонические свирели и безобразные аритмичные удары шаманских бубнов, что пытались обуздать дикую природу человеческого естества.

Шелли… Наша ссора в её доме, потом поездка, мой ей подарок в красивой серебристой коробочке с завязанным неумелым бантиком, потому что я с детства не умею нормально даже шнурки завязать и ношу обувь с застёжками молнии… Нет-нет-нет! Только не это! Подавленные воспоминания об аварии напоминают самое страшное, она на заднем сидении! Чёрт побери, где она? Она же тоже была в той машине!

А потом до ушей вновь доходили их голоса и смысл сказанного, возвращая к реальности. Ведь они говорили обо мне. Я - монстр, я - чудовище, я – «оно». Что это за бред? Я был уверен, что очнулся до того, как со мной успеют сотворить что-то немыслимое, а на деле… очнулся уже после?! Что за бесчеловечный эксперимент надо мной поставили? Ведь это я. Я помню себя, я двигаюсь, как могу, чувствую себя, шевелю своими конечностями… Своими ли? Я был потрясён тем, что в дальнейшем услышал, наверняка побледнел, но мышцы моего лица отказывались демонстрировать этот шок от ужаса и удивления.

- Люди, недавно попадавшие в морг после всевозможных катастроф. Кому-то оторвало руку, кому-то отрезало ногу, пальцы, ухо, различные части, я же собрал это вместе и заставил сосуществовать с, казалось бы, уже умершей головой и умершим мозгом! – своим чеканящим военным тембром заявлял чуть дрожащими от напряжения губами тот, что в очках, тот самый Герр доктор, - Вот этот, - ткнул он на меня пальцем, - Вчера был доставлен со множественными повреждениями по всему телу. Вы бы его видели. Куски металла в брюшной полости, поломанные ветки, вонзившиеся в шею, - он говорил это, а в моей памяти всплывали секундные мельчайшие картинки происходящей аварии, подтверждающие его слова, а тело вспоминало жуткую боль, мгновенную, резкую, невероятно сильную и нестерпимую, но быстро прекращающуюся мгновением моей смерти, когда всё вдруг отступило, растворяя меня в ничто, в мириады пронизывающих лучей звёзд безмерного космоса, в мир за гранью нашего понимания, в непостижимой бездне, откуда меня умудрились вырвать невесть какой наукой и каким колдовством.

- Препарат перезапускает механические процессы в теле! Вы видите? - доктор в очках продолжал им рассказывать.

Я от потрясений слушал не очень внятно, будто бы органы слуха подводили, затуманиваясь, как когда в уши попадает вода на море. Не мог разобрать уже каждую фразу, и, наверное, покрылся бы потом, если бы мог, но моё тело меня не слушалось и реагировало на всё довольно странно. По телу шла дрожь, но это была не дрожь паники и тревоги, а скорее какие-то судороги организма. Части тела меня отвергали, органы отказывались работать, но, тем не менее, пытались хоть как-то функционировать.

- Скрепляя к единому туловищу все эти ампутированные ноги, руки и голову, внедряя металлические крепежи для лучшей проходимости импульсов, и вколов нужную дозу моей сыворотки, моего грандиозного изобретения, - указал он на пустой, выпущенный, видимо, в меня до пробуждения, шприц с каплями ярко-зелёной жижи, - Моего шедевра! Научного прорыва, помогающего победить смерть! – глаза его, за стёклами очков, горели с расширенными зрачками от возбуждения и самолюбия.

Старик смотрел на меня с омерзением, морщился, хмурился, проявлял какой-то натужный интерес, иногда прикасаясь. Весь его вид заставлял меня безумно нервничать, буйной фантазией уже воображая себе какой инфернальной скверной из преисподней я теперь стал. Я осознавал, что от меня здесь, в этом теле, «во мне» нынешнем, осталась только голова или вовсе мозг, всаженный в чужую башку. Чужие руки, чужие ноги, всё остальное, все то, что я считал своим, оказалось чужеродным, скрепленным в единого монстра, пришедшего в сознание от зелёной сыворотки, растёкшейся во мне.

Я не мог до сих пор нормально повертеть шеей, но от переполняющей меня злобы и ненависти, я сумел оскалиться и произнести ряд нечленораздельных звуков и животного озлобленного рыка. Богомерзкий диссонанс звериного визга, клокочущего сморкания и утробного гула под вибрации неживых и не мёртвых органов, словно души всех причастных в одночасье издали этот безудержный гневный вопль, пронизывая ткани реальности инородными звуками, в которых остервенелое клыкастое бешенство переплеталась с глубочайшей обречённостью и костлявой скорбью, а природное желание жить - с гнусным, отвратительным и противоестественным стремлениями крушить и убивать, отчего всё внутри содрогалось всё больше.

Это испугало их обоих, третьего же я сейчас не видел, он будто бы отошёл подальше, зажимая нос платком от трупного могильного смрада, который, наверняка, царил вокруг, вот только мои ноздри не ощущали ничего. Стало понятно, что не так с лёгкими и дыханием – фактически, я не дышу. Многое встало на свои места, но осознать то, что ты существуешь, пробудившись после смерти, всё равно было где-то за гранью человеческого понимания. Я находился то ли на операционном столе, то ли на столике для хранения трупов из морга. Скорее всего, второе, но учитывая всё услышанное и саму ситуацию, не исключён и первый вариант. Как они могли так со мной поступить?

Во мне всё сильнее кипела ненависть, и диким необузданным танцем вспышек пламени огня разгоралось презрение, ещё большее, чем то, с каким смотрел на меня старик, когда поглядывал на тело. Я смог лишь приподняться, усесться на столе, оглядывая комнату, неприятную, холодную, с бледно-зелёными «больничными» стенами, которые здесь обустроил этот Уэст.

Дверной проём был в правой стене вдали над массивными ступенями старой кладки ухоженной каменной лестницы, куда слегка попятились оба мужчины в белых халатах, с неподдельным ужасом смотря на меня. Пока третий, действительно тучный и с густыми «моржовыми» усами, господин в чёрном пиджаке, с окаймлявшими округлую лысую голову светлыми небольшими кудрями, вытаращив глаза, дышал через белёсый шёлковый платок, зажатый вспотевшими толстыми пальцами левой руки.

И я тоже уставился на себя. Увидел свои мёртвые ноги, практически лишённые кожи везде, кроме пальцев. Я видел, как двигаются кости при движении, как сжимаются мышцы мёртвого тёмного мяса явно чужих мужских ног вместо моих собственных. Тело, доставшееся мне, было намного толще моего истинного, с изрядным жиром на животе, оттого то я просто не соображал, как управляться с такими пропорциями, руки были скреплены каждая из двух частей, а на месте локтя какие-то металлические штифты с шарообразным креплением, словно локтевые суставы обоих тел были повреждены.

И самым кошмарным, окончательно добившим всё моё естество, погасивший последний тонкий луч надежды, было снизошедшее откровение от вида правой руки… Женская, такая знакомая, с этим рыжеватым лаком и выведенными цветами лилий, которые она делала сама… С тем самым кольцом, что я подарил ей в машине после ссоры, когда мы ехали вместе, чтобы подать документы о бракосочетании…

Такого, казалось бы, не может быть, чтобы человек уже был мёртв, а потом умер снова. Но я это пережил. Безграничная уже душевная, но почти физическая боль от утраты самого дорогого, самого ценного и любимого человека, единственного, кем я дорожил, кому доверял и с кем желал пройти по пути судьбы рука об руку, буквально уничтожала меня, раздирая на все составные части, отбрасывая напрочь желание жить дальше и внушая лишь звериное неистовство в почти утраченный рассудок.

Сердце чернело и увядало, как иссыхающий цветочный бутон, покрывалось пронизывающей ледяной коркой и оборвалось, как гибнет павшая бесполезная марионетка на обрезанных ниточках, падая в гулкий тоннель безобразной тоски и, разбиваясь вдребезги о беспощадное каменное дно, разлеталось изнутри на мириады ранящих кусочков, не оставляя более ни следа человечности.

Это был настоящий ночной кошмар наяву, я чувствовал свои органы и в то же время ощущал их чужеродность. Половина из них шевелились словно сами по себе, не торопясь принимать единый организм под управлением моего разума. Я буквально слышал страдальческие стоны, преисполненные вопиющим страхом визги и потусторонние замогильные крики их владельцев. Они вавилонской какофонией затуманивали мой разум невыносимым гулом и воплем отчаяния, доносясь хладным погребальным перезвоном колоколов с того света вместе с некромантическим ветром тлена и гниения, так и не настигшим меня мерзостным дыханием безжалостной смерти. Их потерянные души не признавали частичного воскрешения конечностей. А сам я был каким-то жутким произведением извращённого медицинского искусства.

Я – мозаика, я – существо, сложенное из нескольких человеческих частей. Я набор чужеродных органов в искусственном сплетении… Просто узорчатый мясной витраж, сшитое металлическими стежками лоскутное одеяло, безобразный и противоестественный конструктор из конечностей трупов! Кошмарное создание… Зачем они сделали меня? Зачем я жив? Зачем очнулся? Что же со мной сотворили!

Простое человеческое нежелание умирать сейчас было в сто раз слабее отвращения к самому себе, будучи каким-то гибридом мёртвых тел. Было понятно, откуда вдруг всплывали ложные воспоминания среди собственных – игры в карты, девичники, драка с байкерами в бильярдной, всё было не моим, но сливалось воедино теперь внутри такого невероятного рукотворного монстра. Что можно сделать, будучи таким? Замученный этим воем страдальческих голосов в своей голове… Ни любви, ни семьи, ни карьеры… Что за тварь я буду видеть, отражаясь в зеркале? Нет-нет… это всё какой-то кошмарный сон! Ошибка природы, нелепый рукотворный голем, сотворённый маньяком, неспособный более никогда почувствовать ни ласки, ни тепла. Закат искажённой изодранной личности, чей путь лишь принять свою сущность чудовища и терзать, пожирать людей, как этот доктор, которые такого заслуживают, дабы более не было рождено в этом мире ничего подобного!

Зачем они вырвали меня из липких объятий всепоглотившей смерти?! Зачем выскребли из томного загробного покоя? Зачем так поиздевались над моим телом, над телом каждого из нас, и привели его в сознание, вдохнув условную «жизнь», но подарив лишь, тем самым, изощрённые садистские мучения и отсутствие будущего… Кто я теперь? Лишь руины былых чьих-то жизней, обречённые на адские бессмысленные скитания и хищное безумие первобытной низменной охоты под гнётом обезображенных и кровожадных звериных инстинктов.

Я чувствовал, как лицо скалится, как гортань изрыгает зловещие звуки и шипение, как хмурятся брови и изгибаются губы, как крошатся зубы, скрипя друг о друга, а цепкие пальцы рук бесконечно сжимаются-разжимаются, внушая мнимый контроль над телом, хоть это было далеко не так.

Доктор Уэст, брюнет лет сорока пяти – пятидесяти, смотрел на меня более хладнокровно, но всё же с осторожностью. Он перевидал немало подобных безобразных тварей на своём веку, это было видно и понятно из услышанных обрывков ранних разговоров. В то время, как второй врач, седой старик уже на седьмом, если не на восьмом десятке, видел подобное мне создание, казалось, впервые в жизни. Он онемел, дрожал, панически уставился на меня серыми глазами, готовый вот-вот умереть от сердечного приступа.

Я был готов их разорвать, и полностью поддавался этому желанию. Нельзя было допустить, чтобы этот мерзавец, этот злодей и садист, этот горе-реаниматор, воскресил ещё кого-то после меня, вот так, собирая части трупов в единого монстра! Не должно быть больше ни подобных мне чудовищ, ни его создателя!

Ноги меня не слушались, извиваясь на своё усмотрение, дрыгаясь и сгибаясь в полной анархии. Пытаясь хоть как-то управлять своим телом, я напрягался и изо всех сил старался двигаться, слезть со стола. Ринулся вперёд на них и упал. Ноги вертелись, скручиваясь и извиваясь, не давали подняться и не желали ровно стоять. Глаза залились кровью и отвращением, а с каждым моим движением полыхавшая в груди вместо души опустошающая ярость, занявшая место всех остальных эмоций, была всё сильнее. Они создали меня зверем, и я стал зверем – так и помчался на них на четвереньках.

- На помощь! – закричал в панике седой старик, и тот пухловатый крупный тип, всё зажимая нос и рот платком, правой рукой полез под полы пиджака, из кобуры брюк достав пистолет.

Длинные женские ногти моих скрюченных пальцев просто разодрали ему ноги, не дав ко мне притронуться, а пальнуть он, падая, успел только вверх, в крышу подвала, не задев даже ни одной лампы. Все мы здесь знали, что я уже не уже не человек, так к чему было скрывать необузданную внутреннюю дикость.

Я, как лютый гуль-людоед, полз по нему, брызжущему кровью, истерично вопящему, что было сил и отчаянно сопротивляющемуся. Но, казалось, моё новое тело не знает боли, а человеческая сила возросла в разы. Всё ещё не чувствуя толком мышц, лишь неуверенные движения пальцев, твёрдых и работающих сейчас на манер когтей, озлобленных на мир и людей, врывающихся в плоть, я разодрал ему брюхо вместе с тканью одежды, вонзился в горло резкой хваткой, разрезая кожу и потрошил, как загулявшую ночную проститутку на берегах Темзы в конце девятнадцатого века, вкладывая неистовое буйство от всех тех, кто сейчас был со мной и был во мне.

Звук выстрела отвлёк моё внимание. Теперь уже Доктор Уэст достал свой пистолет и, видимо, выстрелил в меня, куда-то попав. Может, в плечи, спину, я не чувствовал. Не было ощущения боли, не было отказа тканей, лишь хлопки выстрелов достигали ушей. Мне казалось, что я бессмертен и неуязвим. Расправившись с толстяком, я, наконец, сумел привстать, заковыляв к двум докторам, которым пророчил участь моих следующих обречённых жертв. Не то владельцы ног дали, наконец, добро, видя мои цели, не то организм начинал слаженно адаптироваться, но мне было даже не важно, развалюсь я вскоре на части, загнусь ли без той зелёной сыворотки или проживу вечность – куда важнее было расправиться со своим «создателем».

- Герберт, ну что вы стоите?! Ну, сделайте вы уже чего-нибудь! – кричал седой, а тот палил из пистолета по моим рукам и торсу.

Я даже теперь ощущал некоторый точечный «толчок» от каждой пули, слабую чувствительность тела, будто в это место слегка толкали толстым карандашом или кончиком небольшой трости, указки, ветки… Может ли мёртвое действительно умереть? Может, ему стоило целиться в голову, а он отчего-то палил в грудь, видимо, пытаясь прострелить моё окоченевшее и огрубевшее сердце.

*Выстрел*, *выстрел*, один за другим, они гремели, но мой рёв их даже заглушал. Всё громче и агрессивнее, я ковылял на непослушных ногах, передвигаясь осторожнее, чтобы снова не рухнуть, уверенно размахивая руками, чья сила мне казалось безмерной. *выстрел*, *выстрел*, другой, ещё один, они сыпались в мою плоть и мой живот, а я продолжал неумолимо идти на них. Сколько там ещё? Да когда же у проклятого изверга кончатся патроны?

Ряд пуль попадал в металлические крепежи, стягивающие конечности в единое тело, лязгающий отзвук сопровождался рикошетом в стены, либо в пол или в потолок. Но эта была лишь малая доля выстрелов, хлопками звеневших в ушах. Одна из таких пуль попала старику в ногу, ранив в области голени хоть и не сильно – рикошетящая пуля теряет большую часть своей смертоносности, и всё же была видна кровь, а тот с хриплым ором судорожно хватался за брючину, едва не рухнув на спину и не скатившись по подвальной лестнице.

Не знаю, почему они не убежали, стоя возле дверного проёма, я уже был рядом, кипевший твёрдой и непоколебимой яростью, с жаждой мести и крови, с единственной целью уничтожения врага. Вцепиться пальцами и зубами, убить любой ценой, вот всё, что мною владело. Всё остальное уже не имело и не могло иметь никакого смысла.

*Выстрел* и я уже почти смог схватить Уэста. Но контроль над телом терялся, звуки стрельбы в упор отдалялись куда-то в небытие, раздающиеся, словно вдалеке – органы слуха опять подводили, ноги предательски подкосились, да и взор стал замыленным. По краям поплыло мутное размытие, чёткая картинка пропала.

Он стрелял дальше, выпуская усердно всю обойму, а я понимал, что умираю, в действительности, в который уже раз… Осознавал, что гадкие пули сделали-таки своё нехитрое дело, но искренне пытался тянуть руки и врезаться ногтями в плоть доктора. Нельзя же… Нельзя его отпускать! Я должен был стать возмездием, самой смертью, пришедшей с ехидной насмешкой за ним, чтобы доказать всю тщетность его идей, стремлений и экспериментов, забрать его уже, наконец, в мир мёртвых, так же, как он разрушил и обратил в костяной прах чужие жизни… В глазах темнело, последние нотки чувствительности таяли в небытие, а тело рухнуло, переставая двигаться и слушаться. Лишь скрюченные окровавленные женские пальцы тянулись к его начищенным чёрным ботинкам в надежде схватить мерзавца за ногу… *выстрел*, *выстрел*… Прости, Шелли… Я не смог…