Мозельское

Снег повалил внезапно, тяжёлые хлопья бесшумно падали на жухлую осеннюю траву. Всё вокруг сразу стало ещё мокрее, чем и так было. Под ногами, в окопе, зачавкала жёлтая, липкая грязь. Снежинки быстро таяли. Собираясь в большие капли, они стекали с каски за изумрудно-зелёный воротник шинели. Дырявые перчатки, и так-то не сильно согревающие руки, промокли насквозь. Нестерпимо захотелось положить винтовку на бруствер, поглубже сунуть руки в просторные карманы шинели, чтобы хоть немного согреть заледенелые пальцы. Но этого нельзя было делать, категорически нельзя - с минуты на минуту «Иваны» пойдут в атаку. Они уже трижды пытались сегодня поменять свои сырые, неглубокие канавки, которые и окопами то назвать нельзя, на наши траншеи вырытые в полный профиль. Правда наши траншеи тоже канавы, наполняющиеся сейчас ледяной водой, но в наших хотя бы стоять можно, пусть и в грязи. В третью, самую отчаянную, атаку наш пулемёт внезапно захлебнулся, и мы остались без его поддержки. Почему «Иваны» повернули вдруг назад, не понял никто.
Клаус потоптался, чтоб разогнать заледенелую кровь в ногах, и вязкая глина сочно зачмокала, выдавливаясь из-под его ботинок. Бросив быстрый взгляд на своих товарищей, он убедился, что и Зигфрид справа, и Отто слева напряжённо вглядываются вперёд.
- Зигги, - позвал Клаус товарища, - тебе не кажется, что атака задерживается. Может быть, большевики недостаточно промокли и замёрзли, чтобы побегать и согреться?
- Может они думают, что пришёл черёд греться нам - с ухмылкой ответил Зигфрид.
Отто молча, повернулся и скорчил скорбную гримасу. Открыл было рот, наверняка чтобы разразиться ругательствами, но тут большая и мокрая снежинка попала ему прямо в глаз и он принялся тереть его грязной перчаткой.
Клаус вспомнил, что у него ещё остались сигареты. Сняв перчатку, потянул из кармана отсыревшую пачку, губами вытащил сигарету и вспомнил, что спички он уронил на дно окопа за секунду до начала атаки. Теперь, даже если он и найдёт затоптанный коробок, то спички в нём уже ни на что не годны. Взяв маленький камешек, Клаус метко кинул его в каску своего соседа слева.
- Отто, дай свою зажигалку, - и продублировал жестом свою просьбу, как-бы покрутив пальцами колёсико.
- На, держи, - кинул Отто ему трофейную, сделанную каким-то большевистским окопным умельцем, зажигалку из винтовочного патрона.
- Ты фильтр то отломи, а то кадр киношникам испортишь, - подсказал справа Зигфрид, превратившись в Диму, - и мне оставь пару тяжек. Может успеем покурить пока они камеру переставляют.
Исчезли Отто, Клаус и Зигфрид - в мокром окопе стояли Серёжа, Коля, Дима. Мы реконструкторы, и мы снимаемся в кино. И конечно стараемся вжиться в роль, для пущей достоверности.
За нашими спинами зашлёпали резиновыми сапогами оператор с помощником. Они устанавливали штатив для камеры. Значит, нашли нужный ракурс и атака скоро. Режиссёр просил, чтобы была контратака и рукопашная. В начале общий, а потом крупный план брать будут, с двух камер. Фильм будет документальный, что-то совместное с немцами. Поэтому сцены боевые у нас снимут, а монтировать уедут в Германию. Это нам девушка помреж рассказала во время короткого перерыва. Бюджет фильма был мизерным, нас даже не кормили.
- Талант должен быть голодным, - пошутил режиссёр в ярком пуховике и меховой шапке. Судя по тому, что съёмочная группа тоже не делала перерыва на обед, талантов на небольшом пятачке, близ реки Воронки, собралось немало.
- Приготовились! Мотор! Камера! Кадр второй, дубль четвёртый, снимаем! Поехали!
В низкое осеннее небо взлетела красная ракета, продрогшие и промокшие красноармейцы поднялись в атаку и побежали на нас. Раскатисто зарокотал пулемёт, захлопали наши ружейные выстрелы. Атакующие тоже вели по нам огонь. Они бежали, путаясь в мокрых полах шинелей облепленных грязью и репейниками. Те кому, по сценарию, выпало принять геройскую смерть падали в высокую, буро-жёлтую траву. Наступающие всё ближе, из нашего окопа полетели, столь знакомые многим по военным фильмам, гранаты на длинных ручках. Взрывы, выстрелы, крики "Ура-а-а!". Вытолкнутые из окопа командой фельдфебеля, мы бежим навстречу красноармейцам. Короткая рукопашная схватка и вот уже солдаты в серо-зелёных шинелях ходят по полю, переворачивают "убитых", собирают оружие, ведут в тыл пленных. Только тогда звучит режиссёрское.
- Стоп! Снято! Всё хорошо, молодцы ребята!
Да, мы молодцы. Мы старались играть натурально, не жалея себя. Настолько натурально, что у меня горит огнём вся правая сторона лица, куда почти в упор выстрелил из винтовки бегущий навстречу старшина пограничник. Его, ударом приклада, сбил с ног Отто. Я упал, а сверху на меня плашмя рухнул пограничник. Так мы и лежали до "стоп снято". Я тихо, но эмоционально прошептал.
- Мудак! Нахрена ж в лицо стрелять было!
- Извини, - дыша на меня водочным ароматом, оправдывался "труп" пограничника, - случайно получилось, я не хотел.
- Не хотел он! - продолжал злиться я, - да за такое рожу бьют!
Команда режиссёра прекратила наши разборки, воскресив "мёртвых".
- Красная Армия, молодцы! Можете идти греться у костра. Девочки вам чаю нальют. А товарищи фашисты, человек пять-шесть, перекурите и ещё одну сцену снимем.
Режиссёр и оператор двинулись к большому бревенчатому дому, что стоял на краю деревни. Из-за забора за съёмками давно уже наблюдал высокий, широкоплечий старик с не по стариковски густой, белоснежной шевелюрой. Вот к этому деду и подошли режиссёр с оператором. Разговор их длился не долго, минут десять. Потом до нас донёсся крик.
- Эй, фашисты, все сюда!
Кроме нас к дому потянулись остальные, немногочисленные члены съёмочной группы.
- Сейчас вы, разгорячённые боем, пьяные от победы вваливаетесь в дом, требуете по-хозяйски еды и всякое такое. Понятно? Прямо с порога требуйте, вы новые хозяева и всё вот это вот, - активно жестикулируя, накачивал нас режиссёр
- Да, понятно, чё тут сложного, - вразнобой отвечали мы.
- Ну, тогда начинаем! И понапористей, понаглее!

Дверь от удара распахнулась, стуча по чисто помытому полу тяжёлыми ботинками и бренча амуницией, в горницу вломились солдаты вражеской армии и в нерешительности затоптались на месте.
- Стоп! - заорал во всё горло режиссёр, - что вы, как испуганные дети?! Вы же уже Францию покорили, вы прошли Голландию и Бельгию не заметив, вы размазали тонким слоем Польшу и дошли до Москвы, до Ленинграда! Вы устанавливаете новый порядок, вам завтра весь мир будет принадлежать! Дверь прикладом херак, зашли, лавку перевернули, хозяину ствол в пузо! Курка, млеко, яйки! Давайте ещё раз!..

Дверь с грохотом распахнулась, грязная солдатня, воняя псиной от мокрых шинелей и свежесгоревшим порохом, вломилась в горницу. Отто, запнувшись об половичок, с дребезгом растянулся во всю свою тощую длину. Солдатня громко заржала, сгибаясь пополам от смеха. Сидящие за столом хозяин с хозяйкой тоже невольно прыснули. Не смеялся только режиссёр.
- А ну-ка, выйдем на улицу. Да поднимите этого вояку уже!
Мы, слабые от смеха, попытались поднять Серёгу, но он наступил на полу своей шинели и опять грохнулся на пол. Каска слетела и звякнула об печку. С большим трудом удалось нам, выйдя наконец на улицу, сохранять серьёзные лица.
- Так блядь, завоеватели хуевы, арийцы, бля! До ночи будем тут коноёбиться? Вошли, потребовали, морды угрожающие, шайзе, ферфлюхте и всё! Всё! Мне надо, чтоб все от страха обосрались! Давайте, хорош ржать, собрались!..

Дверь, чуть не слетев с петель, распахнулась. Фашисты с перекошенными, грязными и злобными рожами ворвались в дом мирного советского крестьянина, чтобы грабить, насиловать и убивать.
Хозяин с хозяйкой тревожно переглянулись, от оглушающего реализма сцены даже у режиссёра вытянулось лицо.
- Что суки, не ждали!!! Шайзе! - злобно выкрикнул фельдфебель со «шмайсером» и внезапно чихнул.
Мгновение длилась тишина, а потом её разорвал дикий ржач. Хохотали все, смеялся, хлопая себя по толстым ляжкам, даже оператор. Но не режиссёр. Тот сидел, закрыв лицо руками.
Наконец, чуть не сломав дверь, запоров пять или шесть дублей, мы справились с задачей. Сцена была достойно снята и, после "стоп снято!", хозяин дома вдруг широким жестом пригласил нас всех за стол. Оказалось, что пока мы туда-сюда ходили, ломая ему дверь, хозяйка умудрилась сварить большую кастрюлю картошки и уже накрывала на стол. Долго упрашивать нас не надо было - с утра во рту ни крошки. Когда мы расселись за большим, уместившим всех, столом, подобревший режиссёр вдруг встал и, торжественно заявил.
- Сюрприз! Ну-ка Лёня, - обращаясь к оператору, - принеси мою сумку с крыльца.
Толстый Лёня, с трудом вывернувшись из-за стола, сходил на улицу и вручил режиссёру объёмистую, кожаную сумку-саквояж.
- Вот, Игорь Яковлевич, эта? - зачем-то спросил оператор. Так мы вспомнили, что режиссёра зовут Игорь Яковлевич. А тот, заговорщически подмигнув всем, открыл застёжки саквояжа и одну за другой выудил две бутылки с длинными горлышками.
- Настоящее мозельское вино! Прямо из Германии, - провозгласил он, - как кстати, да? Сегодня мы закончили съёмки, а завтра вылетаем в Берлин монтировать фильм. Благодаря вам всё получилось очень атмосферно...
- И весело, - добавил кто-то из нас.
- Хочу выпить за окончание съёмок и за вас, спасибо за неоценимую помощь!
Все чокнулись и выпили. Вино было вкусное.
- А я, - вдруг негромко сказал хозяин дома, - первый раз такое вино в Сталинграде попробовал, в сорок втором.
Все обернулись к нему и наперебой стали просить его рассказать.
- Я войну встретил 22 июня, - начал он издалека, - нас по тревоге подняли, и мы бегом танки заводить побежали. Дали приказ идти к границе быстрым маршем. А что там идти - двадцать километров всего. Да только не дошли мы. Разбомбили нашу колонну вдребезги. Только что неслись "сверкая блеском стали" бить врага и, вот уже всё горит! Вокруг только трупы и куски железа. Я старшиной был, собрал уцелевших и пошли дальше - приказ же никто не отменял. Нас то туда, то сюда, да всё в пехоту. Мы, говорим, танкисты - нам танки нужны. А нет танков. Вот, берите винтовку. Что делать, воевали в пехоте. Когда из двух окружений вышли, нас трое осталось всего танкистов из нашего полка. Вот нас и отправили в Сталинград танк получать. Аккурат вместе с немцем мы до города и добрались. Как раз в августе, да под бомбёжку и попали. А мы только новый танк получили. Ну и бомбой его разворотило. Чудом живы остались. Нас опять в пехоту. А немец жмёт, до самой Волги нас дожал. Сидим на берегу, за спиной вода плещется. Но и немец вроде выдохся. И вот командир посылает нас троих в разведку, а ежели удастся, то и дом перед нашей обороной захватить. Ну, как доползли, так я с наганом в двери. Послушали, конечно, сначала, но вроде нет никого. Полезли. Я впереди, а бойцы за мной. Только я сунулся, как мне немец штыком в бок и засадил! Он, гад, нас видно услыхал, да за дверью и спрятался, часовой видно. Бойцы его тихо штыками покололи и спрашивают меня, что дальше делать. Идите, говорю им, дом осмотрите - приказ же разведать и захватить. Ну, они и пошли. Слышу крик, потом два взрыва и всё. Потом мои орлы прибежали, подхватили меня, да в комнату и занесли. Немцы там ночевали, а мои гранатами их. Вот, пока один к нашим за подмогой бегал, второй то и принёс мне бутылку. На, говорит, старшина трофейного винца. Так вот точь в точь, как это. Я хорошо запомнил. Мозельское значит, ну теперь буду знать.
- А дальше что было?
- А что дальше?! Вломили мы им, от всей нашей души! Я в Праге войну закончил, - дед покрутил в руках пустую бутылку из-под вина, вытряхнул капельку на палец, - эх, баловство всё это ихнее мозельское. В водке вся сила!
Стряхнул каплю вина с пальца на пол, встал из-за стола и достал из холодильника бутылку "Синопской".
- Компот это, ваше вино. Киндер вассер, как наш ротный говорил. Подставляй рюмки! Ну что, фашисты, вздрогнем?!