Мрак на улицах Нью Йорка 1980

11 октября, NYPD, время 18:00.

Офисы.

Этот день был на удивление быстр, словно само время намекало, что всё скоротечно. Сидя в своём офисе, я задумался о людях... Люди... Кто же они такие... Глупый вопрос для следопыта, как я, но и такой же до жути многогранный, часы, что висели над моим рабочим местом, выбивали свой ритм, запах бумаги... Он пронизывал всё моё рабочее место, как и запах кофе, монотонный звук люминесцентных ламп... Но сама бумага для меня значила больше, чем просто бумага, сама информация, что была написана, была удивительна, но откуда они лежат на моём столе? Откуда же? Его это сильно удивило, он оглянулся, но ничего не нашёл... Максвелл произнес в мыслях... Максвелл подвёл руки к записям, которые были не знакомы для него, взяв их в руки, он начал читать: «Тишина мёртвых улиц или мёртвое молчание живых? Что это значит?» Это был заголовок одной из статей, всё было в разы интереснее, чем могло бы показаться с первого раза... Весь офис был пропитан этим коктейлем из запахов: дешевый бурбон, пыльная бумага, горький кофе и привкус старых сигарет. И над всем этим — монотонный гул ламп. Спускаясь ниже по заголовкам, Лео остановила взгляд на очередной строке. Убийство в Центральном парке. Гамбино. Эти шакалы снова делили город, и кто-то опять заплатил за чужую территорию свинцом.....

Конец смены. Время 20:00.

Это всё пропитывало запахом настоявшегося вина, эта ситуация с этими чёртовыми шакалами... Думал про себя Максвелл.... Звук люминесцентных ламп не прекращался, он словно капал на голову, как будто пытка водой, этот звук всё больше и больше раздражал, но это всё казалось обычной усталостью.... Рутина слишком давила на его голову, а коктейль запахов так и не пропал, это всё ощущалось как круговорот, порочный круг, день сурка.... Дождь. Снова этот проклятый дождь.... Дождь бил по улицам вечернего Нью-Йорка своими водяными иглами, с каждой минутой этот день становился всё ненастнее, Максвелл всё больше утопал в своих мыслях, одна из них была такой: «Что за чертовщина происходит в этом городе, здесь что-то не так, но это моя поронойя или это уже из-за моего внутреннего выгорания, ведь каждый день становился всё тяжелее, чем был вчера, словно что-то внутри сдавливало....». Проходя по офисам, он заметил маленькую деталь, он заметил ручку.... Ручку на тумбочке. Рядом с одиноким цветком в горшке.. Эта ручка... Она же была на моем столе. Или нет??... Проговорил с удивлением Максвелл, и это его заставило обернуться, там он заметил силуэт... Но что это было?....Показалось проговорил Максвелл, ведь это у него не впервой, но почему послышался чёткий звук.... Ладно, чёрт с ним, я сваливаю отсюда, пробормотал Максвелл

Из дневника Лео Максвелла, 10 октября 1987:

Снова оно. Чувство, будто на затылке застыл холодный сквозняк, хотя все окна закрыты. Это не просто слежка. Это... присутствие. Оно вплетается в гул телефонных проводов, застывает в темных окнах напротив, отражается в хромированных колпаках проезжающих такси. Отец называл это «статическим шумом системы». Он был журналистом, копал под Партию, под их программу «Гражданской Гармонии». Новые камеры на углах, похожие на футуристических горгулий. Новые формы для заполнения в банке. «Они строят идеальный мир, Лео, — его голос пах виски и типографской краской, — а в идеальном мире нет места для тех, кто замечает швы». Иногда мне кажется, что я вижу тот же серый «Форд» на разных улицах. Или это просто городская паранойя? Мой информатор Сэмми говорит, что я слишком много читаю Филипа Дика. Может, он и прав. Он небрежно бросил на стол маленький полиэтиленовый пакет. Внутри — оловянный солдатик, гренадер времен Гражданской войны. Точно такой же пылился у меня на каминной полке. Последний подарок отца. Холод впился в мой позвоночник.



Валериус хотел, чтобы я стал его «независимым консультантом». Искать то, что не могут найти его люди в форме. Я согласился. Не из-за чека. Из-за солдатика. И из-за липкого чувства, что меня втянули в пьесу, где я не знаю своей роли.



Я позвонил Сэмми «Ласке» Риццо. Мои уши и глаза на дне этого города. Мы встретились в "Dottie's Diner", где кофе был горьким, как правда, а виниловые сиденья были потресканы, как судьбы завсегдатаев.



«Это гиблое дело, Лео, — прошептал Сэмми, нервно комкая салфетку. Его потные пальцы оставляли на ней серые следы. — Я пробил всех. Судья, профсоюзный босс, архитектор, журналистка... Ничего общего. Ни счетов, ни любовниц, ни врагов. Они чисты, как слеза младенца».

Он лгал. Его глаза бегали от сахарницы к моей переносице, нигде не задерживаясь.

Я сам поехал на место убийства Фрэнклина. Запах меди и полироли для мебели. Судью нашли сидящим за столом. Его рот был набит вырванными страницами из Закона о «Наблюдении», который он лично протащил в сенате десять лет назад. А на его веках лежали две монеты. Не центы. Древние, как сам город.

Линия 1: Расследование (Настоящее, 1987)

Дверь моего офиса скрипнула, как кости старика. Капитан Валериус. Его идеально вычищенные туфли казались неуместными на моем грязном полу. От него пахло дорогим одеколоном и холодом морга.

«Максвелл, — его голос был лишен эмоций, словно отчет коронера. — Убийство номер шестнадцать. Судья Фрэнклин. Найден в своем кабинете. Мы обнаружили это». Он небрежно бросил на стол маленький полиэтиленовый пакет. Внутри — оловянный солдатик, гренадер времен Гражданской войны. Точно такой же пылился у меня на каминной полке. Последний подарок отца. Холод впился в мой позвоночник.



Валериус хотел, чтобы я стал его «независимым консультантом». Искать то, что не могут найти его люди в форме. Я согласился. Не из-за чека. Из-за солдатика. И из-за липкого чувства, что меня втянули в пьесу, где я не знаю своей роли.



Я позвонил Сэмми «Ласке» Риццо. Мои уши и глаза на дне этого города. Мы встретились в "Dottie's Diner", где кофе был горьким, как правда, а виниловые сиденья были потресканы, как судьбы завсегдатаев.



«Это гиблое дело, Лео, — прошептал Сэмми, нервно комкая салфетку. Его потные пальцы оставляли на ней серые следы. — Я пробил всех. Судья, профсоюзный босс, архитектор, журналистка... Ничего общего. Ни счетов, ни любовниц, ни врагов. Они чисты, как слеза младенца».

Он лгал. Его глаза бегали от сахарницы к моей переносице, нигде не задерживаясь.

Я сам поехал на место убийства Фрэнклина. Запах меди и полироли для мебели. Судью нашли сидящим за столом. Его рот был набит вырванными страницами из Закона о «Наблюдении», который он лично протащил в сенате десять лет назад. А на его веках лежали две монеты. Не центы. Древние, как сам город.