Мрак на улицах Нью Йорка 1980

Нью-Йорк, Октябрь 1987

Город задыхался. Не от смога — от страха. Холодный октябрьский дождь падал косыми иглами, превращая пар из канализационных люков в призраков, танцующих на перекрестках. Неоновые вывески баров и ломбардов кровоточили на мокром асфальте, их свет тонул в масляных лужах. Меня зовут Лео Максвелл, и мой офис — пропахшая бурбоном "Old Crow" и застарелым отчаянием коробка над китайской прачечной. Из щелей в полу тянуло запахом горячего пара и чужого пота. Мой талант — видеть трещины на самых гладких фасадах.

Палата 4Б, Государственный Психиатрический Институт, 1991

Стены здесь цвета молока, смешанного с анестезией. Стерильный, безразличный белый, который, кажется, высасывает из тебя все воспоминания, оставляя лишь пустую оболочку. Доктор Акерман, человек с мягкими руками и глазами, в которых отражается только потолок, говорит, что мой разум «создал защитный нарратив, основанный на травме». Красивые слова для простого факта: они думают, что я псих. Мой блокнот сожгли, но я пишу. Ногтем на мягкой штукатурке, пока никто не видит. Я пишу историю Лео Максвелла. Он единственный видел настоящие зубы города, и город его сожрал. Они говорят, я выдумал его. Но иногда, когда я закрываю глаза, я все еще чувствую вкус того дешевого бурбона и запах его сигарет "Chesterfield".

Город трясло уже три месяца. Некто, кого репортер из "Post" с похмелья обозвал «Архитектором», строил свою славу на трупах. Пятнадцать убийств. Каждое — не просто жестокость, а извращенный перформанс. Жертв находили в позах, имитирующих классические скульптуры, но собранных из боли и ужаса. Полиция, казалось, ослепла. Дело вел сам капитан Маркус Валериус. Человек, высеченный из гранита, с безупречным пробором и ледяным спокойствием, которое пугало больше, чем крики на допросах.