Мракар. Изгои с привилегиями

Если бы я могла выбирать, то встала бы в самый конец. Ну, не место мне впереди, особенно, когда только-только выдали новую форму и туфли совершенно не разношены. Мысли крутились вокруг того, как я выгляжу. Так, прическа вроде не растрепалась, светлые волосы были закручены в идеальные локоны, а придерживал их атласный, черный ободок. Форма — пиджак и юбка в фирменном фиолетовом цвете — облегала фигуру так идеально, будто ее шили специально для меня. Чего не скажешь о чертовых туфлях с их садистским каблуком. Хорошо, что эта обувь официально-парадная, не придется таскаться в ней на уроки. Так, волосы, форма, туфли, а лента?! Я резко коснулась ворота белоснежной рубашки — нет, лента из нежнейшего шелка была на месте, даже серебряная брошь с гербом Мракара не потерялась. На вид — готова. Внутри — нарастающая тревога, будто под кожей ползали муравьи.

Рядом закашлялся парень. Мы с ним должны были идти за руку, возглавляя группу студентов-первокурсников. Высокий и худой, в пиджаке и брюках, в таком же фиолетовом оттенке. Вот он совсем не волновался: то и дело оглядывался назад, к своему другу, о чем-то шутил с ним. Везет ему, а я тут почти никого не знаю. Марк, единственный с кем бы я могла перемолвиться хотя бы словечком, затерялся где-то в середине колонны.

Обычно меня нелегко сбить с толку. Мама приучила держать себя в руках при людях. Это неотъемлемая часть работы с богатыми клиентами — очень важная, даже важнее того, что происходит в винодельне и лаборатории. Нужно быть в меру очаровательной, чтобы тебя не приняли за кокетку, терпеливой к капризам и вопросам, понимать, что клиент хочет быстрее, чем он сам. Но, очутившись в стенах Мракара, я почти забыла все, чему научилась. Казалось, меня в любой момент раскроют, ткнут пальцем в лицои скажут то, чего я так боюсь.

«Нет-нет, никто не знает. Даже Марк не в курсе, слухам попросту неоткуда взяться», — слегка тряхнув идеальными кудрями, попыталась убедить себя я.

Именно поэтому мне не хотелось идти первой — уж лучше спрятаться за спинами однокурсников.

Вдруг мои мысли заметались в голове, как перепуганные мыши, а все потому, что двустворчатые двери дрогнули и начали открываться сами по себе, словно их толкали невидимые руки. Музыка ворвалась в коридор — скрипки вились в танце с арфой, создавая мелодию, от которой по коже побежали мурашки. Свет тысячи свечей ударил в глаза, заставив меня зажмуриться. Теплая рука моего временного напарника сразу же нашла мою и заигрывающе погладила мой палец. Я покосилась на него, на что он мне подмигнул, сзади послышался довольный смешок его дружка. «Придурок», — мелькнуло в голове.

Зал, куда мы вошли, был похож на гигантскую раковину: ярусы каменных скамей поднимались к потолку, где висели хрустальные люстры в форме сплетенных змей. Сотни глаз сверлили первокурсников, следя за каждым шагом. Зрителями были студенты, принявшиеся с энтузиазмом шушукаться — видимо, обсуждая новеньких. Гордо вскинув голову, я поднялась на сцену, стараясь не смотреть на зрительный зал. Как же глупо получится, если я споткнусь именно в этот момент. Чертовы туфли!

Первокурсников было не меньше ста человек, и все равно мы заняли разве что половину сцены. Выстроившись в ровные ряды, мы нашли взглядом ректора, господина Тереса, импозантного мужчину с ровной, русой бородой и хитрыми, блестящими глазами. В такого красавца, с холеной кожей, достойной эльфийского короля, наверняка перевлюблялась половина женского потока. Но помимо внешности он прославился вредным характером потому, что в качестве наказания любил превращать студентов в садовые статуэтки.

Церемония началась с речей, но до меня доносились лишь обрывки фраз. Я была слишком сосредоточена на том, чтобы выглядеть уверенно и при этом непринужденно, да и туфли давили мне на большие пальцы. Но я тут же вынырнула из своих мыслей, когда от приветственной речи ректор перешел к более важным делам.

— Взгляните на них, — произнес Терес, когда очередные аплодисменты стихли, — Такие юные и перспективные, сколько открытий их ждет в будущем? Мракар даст вам все, чтобы вы раскрыли свой потенциал, даже больше. Но некоторым из вас повезет послужить нашему обществу и академии уже сегодня.

Если до этого студенты, сидящие на зрительных местах, иногда позволяли себе шепотом обсуждать новеньких, то теперь они, будто подались вперед, рассматривая каждого первокурсника на сцене. От их жадных взглядов мне стало не по себе. А в следующую секунду появилось зеркало. Огромное, в человеческий рост, его рама была покрыта железными шипами, а наверху красовалась голова горгульи с оскаленной пастью. Стекло мерцало тусклым серым светом, искажая отражения: первокурсники на сцене казались в нем бледными тенями.

— Преподавательский состав отобрал семерых скованных, — напряженным голосом произнес ректор, заставляя невольно ловить каждое его слово. — А Зеркало подтвердило их кандидатуры. Помните, что скованные — особенные студенты. Их помощь, их жертва неоценима. Зеркало, покажи нам имена.

У меня перехватило дыхание, когда отражение стало меняться, из ниоткуда выплыли золотистые буквы, что складывались в слова.

Воздух гудел от аплодисментов, эхо разлетелось по огромному залу. Выбранные первокурсники, хмурые и напряженные, выходили вперед и становились рядом с ректором. Когда осталось последнее имя, у меня вдруг появилось поганое чувство. Я будто сжалась от невидимого удара, вдоль позвоночника пробежали мурашки, а в следующую секунду на Зеркале появилось новое имя.

— Анет Тригольт! — воскликнул ректор.

Крики и аплодисменты были такими громкими, будто студенты хотели, чтобы я оглохла. Я сделала шаг вперед и, подняв голову, направилась к Тересу. На моем лице вообще ничего не отразилось, будто меня совершенно не волновало происходящее. Ректор даже похлопал меня по плечу, ему понравилась моя невозмутимость. Но моя серьезная мина — ложь. Я знала, что никто не хочет быть скованным. Это и опасно, и противно, а еще это значит, что первый год пройдет непросто. Но мой случай был особенный: мне нельзя быть скованной.

А в следующую секунду появилось зеркало. Огромное, в человеческий рост, его рама была покрыта железными шипами, а наверху красовалась голова горгульи с оскаленной пастью. Стекло мерцало тусклым серым светом, искажая отражения: первокурсники на сцене казались в нем бледными тенями.