Мракопольские Хроники. Доктор поневоле #1

"Клятва Целителя гласит: не навреди. В Мракополье это звучит как издёвка.

Здесь, если ты не навредил — значит, забыл расписаться в журнале погибших".

В день моего отбытия мама плакала.

Торжественно, с платочком и мукой на щеках — она всегда обсыпалась мукой, когда волновалась. Говорила, что так лицо выглядит бледнее, и вся сцена прощания приобретает нужный трагизм.

— Ты ведь не забудешь кушать, сынок?

— Никогда, маменька. Если пациенты не смогут.

Она прижала меня к груди, сунула в руки свёрток с пирогами, флакон с её слезами (на случай, если надо будет позвать на помощь), и долго махала платочком, пока моя телега не скрылась за первым перевалом.

Я тоже махал. Честно говоря — с лёгким пафосом.

Я чувствовал себя уверенно, весело и чуть-чуть героически. Юный целитель! Первый самостоятельный пост! Магистр третьей ступени по бинтам и снадобьям! Профи в лечении кашля заклинанием Expectorus Maximus!

Я вылетал из родного гнезда, как молодой филин — полный мечт, знаний и крайне наивного представления о смертности.

Путь до Мракополья занял ровно неделю.

Первый день я ехал, будто в имперской карете славы: пироги ещё тёплые, мама ещё в поле зрения, а настроение — как у героя перед вступлением в легенду. Я даже пел. И, кажется, насвистывал гимн Академии Целителей, пока лошадь не начала фальшиво подпевать.

На вторые сутки пироги закончились. Начался хлеб с тмином и пыльцой сомнений. Возчик впервые посмотрел на меня не как на пассажира, а как на возможную закуску. Я списал это на усталость.

На третий день закончилась дорога. Просто — закончилась. Словно её кто-то стёр. Дальше мы шли по следам прежней телеги, кости от которой попадались через каждые пару вёрст.

Пятые сутки прошли в молчании. Вечером я попытался завести беседу — возчик ответил цитатой из погребального устава и предложил пожевать кору. На остановке был трактир, но вывеска гласила: «Закрыто на вскрытие».

Мы поужинали молчанием и дождём.

На шестой день лошадь поседела. Полностью. Даже хвост.

Я тоже немного.

Мы оба старались не смотреть в сторону леса, откуда слышался детский смех и хруст человеческих зубов.

На седьмое утро я проснулся с мыслью: «Я всё ещё еду туда добровольно?» Возчик кивнул, не глядя. Я его об этом даже не спрашивал.

За очередным поворотом показалось село. Точнее, его призрак. Избы стояли перекошенные, будто собирались в пляс, но забыли музыку. Крыши провалены. Занавески — из бинтов. Колодец завален. Над ним висел деревянный указатель с выжженной надписью:

«Провалово. Раньше лечили. Потом перестали".

Я попытался спросить, что это за место, но возчик только мрачно сплюнул.

Мы медленно ехали по пустой улице. Птиц не было. Кошек — тоже. Только котёл на цепи, который сам себя варил. И рядом — надпись мелом на заборе: “Врач ушёл. Не возвращайтесь.”

У одного из домов дверь была приоткрыта. Внутри — аптечный шкаф, перевязочные столы, стеклянная витрина с жёлтыми банками. И дневник, валяющийся на полу. Я спустился с кареты и поднял его. Первая запись гласила: "Первый пациент. Кашель. Назначено: горчичники и молитва". Последняя: «Я уже не уверен, что кашлял он. Или я.»

Я положил дневник обратно. Он был липкий. Не от крови. От страха.

— Это место… раньше было постом, — наконец сказал возчик. — После третьего врача тут решили больше никого не присылать. Но потом снова решили. Вас.

— Потрясающе, — выдохнул я.

Он остановил телегу у таблички с перечёркнутой надписью «Провалово». Под ней кто-то нацарапал ножом: «Следующий — Мракополье. Удачи.»

Мы тронулись дальше. Лошадь теперь шла сама, будто хотела от нас избавиться.

Я не возражал.

Деревня Мракополье встретила меня радушно — избой без крыши, козлом с тремя глазами и старостой, у которого из уха торчала мышь.

— Это у него с детства, не обращайте внимания, — шепнул мне возчик и исчез.

Не доехав даже до остановки. Просто выпрыгнул на полном ходу и убежал в лес, не оглядываясь.

Я остался стоять на пустынной дороге с сундуком, пирогами и лёгкой дрожью в коленях.

⸻ Моя лечебница оказалась бывшей часовней. Готическое нечто с перекошенными окнами, ржавым колоколом, который звонил сам по себе — на приём, на похороны или просто так, «для атмосферы».

Дверь открывалась скрипом, похожим на плач младенца. Внутри было прохладно, сыро и… как-то одухотворённо. В дурном смысле. На столе в кабинете лежала записка: “Умерших не хоронить без вскрытия. Живых — без спроса не лечить. В случае сомнений — читайте ‘Salvus, damnatus, et cetera’ и бегите.”

Я глубоко вдохнул. Ошибся. Ладан. Плесень. Что-то сладковатое и зловещее, не имеющее права существовать в помещениях, где производятся хирургические вмешательства. И тут послышался скрип. Шарканье. Когти по полу. Я напрягся.

А затем… фанфары. Вернее, что-то фанфароподобное, исполненное на единственной дудке, которую явно кто-то проглотил ещё при жизни.

— Добро пожаловать, магистр! — произнёс голос с торжественностью живого скелета.

Из-за занавески вышли четверо сотрудников. Мой штат. Моя бригада. Моя боль.

1. Архибальд Костенцов — администратор, нежить (буквально) Высокий, с идеально выглаженным халатом. Без кожи. Череп сиял чисто и с гордостью. На затылке был набит штамп «временно годен». В одной руке — журнал учёта покойников. В другой — мешок неразобранной почты за последние 86 лет.

— Я отвечаю за документацию, похоронные листы, жалобы и погребальные речи. Раньше работал в канцелярии Смерти, но, знаете… там слишком живо.

2. Мамзель Штопка — сестра милосердия, тряпичная кукла Ростом мне по пояс. Пуговицы вместо глаз. Зубы — из рыбьих костей. Из каждого шва торчат иглы, из некоторых — дым. Её походка издавала звук, как будто кто-то отчаянно хочет выбраться из стиральной машины.

— Если кто будет буянить — я ему ротовое отверстие заштопаю, — мило сказала она. — У меня диплом с отличием из Академии Тканевой Реанимации.

3. Слизарий Бульк — аптекарь, получеловек-полуслизь В основном жил в банке. Или в двух. Он вынырнул с чавканьем, издал звук, похожий на лопнувшую жабу, и предложил фиолетовую настойку.

— Она укрепляет дух, тело, разум… и вызывает краткое ощущение полёта. Даже если вы — камень. Только не перепутайте с другой фиолетовой.

4. Практикант Кряк — стажёр, неопознанный вид. Смесь гнома, вороны и столярного инструмента. Молчит. Смотрит. Слишком долго.

Записывает что-то в блокнот, который держит вверх ногами. Бейдж: Кряк. 3 курс. Специализация — всё подряд.

Я попытался поприветствовать их, но вместо слов вырвался звук, напоминающий чихание под водой.

— У нас были врачи и похуже, — ободрил меня Архибальд. — Один пришёл и сразу лёг. Сказал: «Так я буду ближе к пациенту». Мы его потом лечили. И учились у него. Пока он не распался.

— Пироги хотите? — с надеждой предложил я.

— Лучше нет, — хором отозвались. — У нас после них староста начал говорить на древнедемоническом. А он вообще-то был глухонемой.

Так началась моя служба. В лечебнице, где санитарный день — это когда здание решает временно отвалиться от реальности. Где пациенты могут укусить тебя даже после кремации. Где единственный нормальный человек — это ты. Но это пока.

Я оставил вещи в чулане. Там уже лежал скелет. Он кивнул.

— Мой предшественник? — осторожно спросил я.

— Нет, — отозвался Архибальд. — Это просто шкаф. Он не жалуется.

Я откашлялся.

— Возможно, стоит начать с обхода?

— Сюда, магистр, — кивнул Архибальд, и повёл меня по коридорам, которые не заканчивались там, где должны были.

Лечебница была больше снаружи, чем внутри, но меньше внутри, чем казалось снаружи. Иногда — наоборот.

— Это приёмная, — указал он на комнату с дюжиной стульев, расставленных спинками наружу. На стене висел портрет… кого-то. У портрета были настоящие глаза, и они следили за мной с явной усталостью.

— Тут хранятся карточки пациентов, — открыл он шкаф, из которого вывалился ворох пергаментов, мокрых, шевелящихся и подписанных латынью, которой даже я не знал.

Один из них попытался укусить меня за палец.

— Здесь операционная, — продолжал Архибальд, указывая на комнату с каменным столом, подвешенным в воздухе.

Над ним плавали скальпели. Все — в крови. Некоторые — явно в чужой.

— А это лаборатория, — он распахнул дверь, откуда вырвался пар и крик. — Игнорируйте звук, — добавил он. — Это одна из настоек ещё ищет себя.

Мы шли мимо дверей без табличек, табличек без дверей, лестниц, ведущих вверх и одновременно вниз, и одной палаты, из которой доносился смех. Детский. В котором никто не участвовал.

— Как вы это всё… запоминаете? — спросил я.

— О, это не нужно. Лечебница сама ведёт учёт. Иногда. Если в настроении.

В конце обхода Архибальд протянул мне связку ключей. На одном была гравировка «ТВОЙ ПОВОД КРИЧАТЬ».

— Это от подвала. Но туда вы пойдёте потом. Если останетесь.

Он удалился. Двери за ним закрылись. Сами.

Я остался один. Не один. Но формально — один. И тогда впервые возникла мысль: А что, если всё это сон? Но мои пироги уже портились. А запах в перевязочной был слишком настойчив, чтобы быть выдумкой.

Я только начал разбирать сумку, как услышал скрип. Шарканье. Шёпот. Низкий, тянущийся, с интонациями уставшего некролога.

Дверь в приёмную отворилась сама. На пороге стоял… пациент.

Он был высокий, костлявый и пах, как библиотека, оставленная в болоте. Глаза жёлтые, мешки под ними настолько глубокие, что в одном можно было бы хранить инструменты.

— У вас приём по записи? — спросил он, голосом, будто только что вылез из земли.

— Э… вы первый. Добро пожаловать.

Я протёр руки салфеткой с заклинанием и пригласил его сесть. Он проигнорировал стул и встал прямо на потолок.

— Бессонница, — сказал он. — Мучаюсь. Уже неделю. Или век. Или… я сбился.

Я записал: вурдалак, бессонница, искажённое восприятие времени.

— Шёпот. По ночам. Шепчет диагнозы.

— Кто шепчет?

— Не знаю. Они в углах. В трещинах. Иногда из подушки.

— А диагнозы какие? Он закрыл глаза.

— Острое мракопо́лое состояние. Психо-осенний мрак. Ауто-некроз. Один раз просто сказали: «Тебе не поможет». Это было самое обидное.

Он вздохнул. С потолка посыпалась пыль.

— Я пробовал спать в гробу, в чанах с травами, на потолке, под кроватью…

— А под кроватью?

— Там кто-то есть.

Я почувствовал, как моё желание быть врачом ищет ближайший выход.

— Хорошо, — сказал я. — Давайте подберём лечение. Что-то мягкое…

Я достал болотный мох, положил на марлю, капнул настойку из жабьей печени.

— Приложите к вискам, выпейте чай и… не выходите на улицу до рассвета. Лучше вообще не выходите.

Он взял рецепт, понюхал его. Потом посмотрел на меня с благодарностью. Или голодом.

— Вы лучший врач, которого я когда-либо ел.

— …Что?

Он улыбнулся. Губы у него были как папирус — пожелтевшие, потрескавшиеся, и явно пережившие чуму.

— Это… фигура речи?

— Возможно.

Он исчез за дверью. Я ещё долго сидел, вглядываясь в стену, прислушиваясь, не шепчет ли кто.

С тех пор я веду записи. Не ради науки — наука сдалась на второй день.

А чтобы напомнить себе: всё это действительно происходит.

И, что пугает больше всего — кажется, я начинаю привыкать.