Мшарский пляс

Небо полосатилось пористыми облаками. Поля суматошно шумели под восточным ветром, а за карликовым земляным валом, у края старого дубового леса, горстка хозяйственных построек жалась к каменной башне.

Вежа выглядела больной. Три яруса серого, изъеденного лишайником камня - и верхушка едва выглядывала из дубовых крон. Время обтесало её углы, превратив некогда форпост в оплывшую свечу, забытую на краю мира. Камни в основании крошились, пустые бойницы глядели с немым укором.

На западе земля ломалась и вздымалась - горные хребты застыли, как волны каменного моря. На востоке всё смягчалось, но небо там тяжелело. Оттуда докатывался низкий гул - не просто шум воды, а голос Рассветного океана. Удары волн о скалы заставляли дрожать воздух и пыль на подоконниках вежи.

Ила сидела у подножия башни, где камень переходил в серый песок. Её мир сузился до двух мягкотелок на сером валуне. Девочка затаила дыхание: она верила, что если смотреть долго и тихо, можно понять их мысли. Она осторожно подсунула травинку под лапки одной букашки - та шевельнула усиками и равнодушно свернула прочь. Для насекомых не существовало ни её помощи, ни её самой. Ила строила для них города из веточек, знакомила жуков друг с другом. Эта странная привязанность к «ползучему люду» давно злила брата.

- Брось их, - раздался сверху голос Валида. - Скоро сама станешь как насекомое, если не перестанешь копаться в пыли.

Ила вскинула голову. Выбившиеся из косы пряди упали на веснушчатое лицо, брови сердито сошлись к переносице.

Валид стоял над ней, заслоняя свет. За полгода после смерти отца он странно изменился: вытянулся, движения обрели хищную проворность, в плечах появилась крепость. На его фоне Ила казалась совсем невесомой - почти такой же, как те создания, которых берегла.

Рокот океана за холмами вдруг отступил. В воздухе разлился новый звук - тяжёлый, мерный перестук копыт по каменистой почве.

Всадник возник из-за склона внезапно. Его конь был чёрен, как дёготь, и казался слишком мощным для человека, который едва держался в седле. Руки всадника дрожали, он то и дело заваливался набок. Следом, упираясь и натягивая повод, тащился серый мул.

Когда незнакомец миновал остатки земляных ворот, он обвёл взглядом двор. Его глаза, блестевшие на бледном лице, скользнули по щербатым стенам, раскисшей земле, кучам мусора в углах. Грязь и уныние этого забытого богом места отразились в его короткой язвительной ухмылке.

Иле казалось, что к их веже пришла ещё одна башня - живая, облачённая в грязный просоленный камзол. Если Валид вытянулся так, что она едва доставала ему до локтя, то этот чужак был выше брата ещё вдвое. От него пахло лошадиным потом, пылью и чем-то острым - как гниющие водоросли, которые иногда приносило ветром с океана. Белые разводы на его плечах напоминали узоры инея. Но Ила знала: это соль океана, метка тех, кто пересёк великую воду со стороны Таджира.

Чужак говорил странно. Его слова были угловатыми, тяжёлыми, он путал их местами и делал долгие паузы - в голосе слышался рокот, каким моряки перекрикивают волны.

Когда Валид, насупившись и став удивительно похожим на покойного отца, объяснил, что хозяин вежи мёртв и земля приняла его тело несколько лун назад, незнакомец разом обмяк. Его бледное лицо, казавшееся высеченным из сырого мела, потемнело - не так, как темнеет лицо человека, потерявшего друга. Скорее, как у путника, который шёл к далёкому огню и увидел, что тот погас.

Узнав о смерти отца, чужак долго молчал, глядя на дрожащие руки в соляных пятнах, а затем потребовал встречи с матерью.

Внутри вежи пахло застарелым дымом и сушёными травами. Мать сидела в тяжёлом кресле на первом ярусе - самая драгоценная вещь в разорённом доме. Несмотря на морщины и седину, она куталась в расшитый золотой нитью плащ, хранивший дух времён, когда их род ещё не знал нужды.

Когда тень великана перекрыла дверной проём, мать не вскрикнула. Она лишь замерла, и тонкие пальцы крепче вцепились в подлокотники. В её глазах промелькнуло узнавание, смешанное с тихим ужасом, который дети редко видят у взрослых.

Чужак с трудом переступил порог. Его огромная тень накрыла и мать, и старое кресло, превратив комнату в тёмный колодец.

- Как уйти твой муж… Иерст был мой друг, - прохрипел он, тяжело опираясь на дверной косяк.

Мать медленно поднялась, бледная и прямая, как натянутая струна.

- Мор пришёл в Ополье, как и на все восточное побережье. Мой муж был среди тех, кого закрыли в ярусах - чтобы зараза не поднялась выше. - Её голос прозвучал как щелчок ломающейся ветки. - Он умер там, среди сотен других, и тела не отдали. Князь прислал вассала с его регалиями - печатью и мечом - как доказательство, что Иерест мёртв. Под этим сводом ты найдёшь только вдову и двух детей.

Великан качнулся. Глаза лихорадочно блеснули в полумраке.

- Вдову, детей и… клятву, - выдохнул он.

Путник медленно поднял тяжёлую изъеденную солью руку. На фаланге тускло блеснул массивный перстень цвета старой меди - с глубокими рублеными узорами, в которых сливались древние письмена.

Сердце Илы пропустило удар. Она знала этот перстень - вернее, знала его пару. Точно такой же носил отец, не снимая никогда. Она слышала об этих кольцах: два перстня, созданных в паре - одно сжимает палец так, что снять его без второго невозможно. Кольцо подчинения на руке слуги, кольцо-ключ на руке господина. Живая цепь, крепче любой клятвы на словах. Иерест носил своё до последнего вздоха, и когда князь прислал его вещи из Ополья - перстня среди них не было. Теперь Ила понимала почему: его нельзя было снять с мёртвого пальца без второго кольца. А второе - вот оно, тускло мерцает на руке этого великана.

Видеть его здесь было всё равно что увидеть, как мертвец постучал в дверь.

Мать резко вскинула руку.

- Неужели в ваших землях не слышали о законе гостеприимства? - она чеканила слова, словно монеты. - Море забрало немалую долю учтивости, Атикин, раз ты начинаешь разговор с теней прошлого, не испив воды. Может, продолжим после того, как ты отдохнёшь и отобедаешь?

Значит, его имя Атикин.

- В моих краях важные дела делать сразу. Грязь и жажда подождут, - угрюмо ответил он.

Мать улыбнулась и обратилась к Иле:

- Дочь моя, приготовь воду и разожги огонь в бане.

Ила с братом вышли во двор. У колодца она плюхнула ведро вниз.

- О какой клятве говорит большой человек?

Валид тянул ведро, говоря так, будто сам вёл дела с чужестранцами:

- Много лет назад он спас отца во время Войны Трёх Холмов. Отряд был осаждён в Белом Кулаке, и Атикин помог им продержаться до подмоги. Он звездопоклонник.

Ила вспомнила сказки старухи Ядан о бодемцах - чужестранцах из-за Рассветного моря. Бодемия лежала далеко на востоке, рассыпанная по десяткам крохотных островов, как горсть камней, брошенных в воду. Земли там было мало, людей - слишком много, и море давно стало единственным выходом. Каждый юноша, достигнув зрелости, выходил под открытое небо и выбирал звезду - ту, что откликалась душе. Это был не просто обряд, а обет: отныне звезда становилась его богом, свидетелем и судьёй. Доверившись её свету, он уходил странствовать и должен был обогнуть землю трижды, прежде чем море отпустит его домой. Вернувшихся встречали с почестями, давали надел и место среди своих - они жили в достатке до конца дней. Те, кто не возвращался, по бодемской вере, просто не были достойны своей звезды.

Но отец, слушая эти истории, лишь усмехался: «Никакой магии. Слабые сгинут в пучине, а сильные вернутся с золотом и картами. Жестокий отбор - и ничего больше».

Валид остановился у порога бани. Тяжёлая капля воды сорвалась с ведра и глухо ударилась о сухую землю.

- В плату за спасение Атикин заключил с отцом договор, скреплённый печатью. Отец обязан был служить ему, но выторговал отсрочку, пока тот уплывёт за море. - Валид обернулся к сестре, и в его глазах блеснул страх. - Отец верил, что бездна глубока и чужак сгинет вместе со своей клятвой. А вышло вон как. Великан пережил его и пришёл за долгом. Только платить его теперь некому. Кроме нас.

В бане было душно и пахло старой хвоей. Ила раздувала угли, а перед глазами всё стоял медный перстень. Клятва, пережившая человека, казалась ей призраком, который не знает жалости.

- Если отец обещал служить ему и умер, - прошептала она, глядя на пляшущие искры, - то как теперь отдавать долг?

Валид лишь улыбнулся.