Мученица

День 366

Можно ли сойти с ума от страха, обезуметь? Врачи говорят, что нет, но я давно им не верю. Они заодно с этим длинным уродом, заточившим меня в путы. Раба собственного тела я. Жалкая. Двуногое бессилие, а не человек. Пишу эти строки лишь потому, что пока пишу — чувствую себя живой. Стоит оторвать карандаш от бумаги — он заносит топор над моей головой. Я не вижу его, но чувствую. Всегда рядом он, тут, ждёт, пока отвлекусь, забудусь, расслаблюсь.

Нужно трижды начертить круг на странице, иначе все буквы превратятся в липкую бессвязную кашу. Раз. Два. Три. Теперь ему не пробраться внутрь строк, не сожрать меня, притаившись за тенистыми буквами. Думал, я не найду на него управы. Самодовольный глупец! Я всегда на шаг впереди!

Тело ноет, в груди будто нет места для сердца: всё сжато, лишний раз не вздохнуть. Левая рука отнимается, приходится писать правой, но я упёртая. Кровь стучит в висках, боль будто опоясывает, словно надели на голову терновый венец. Белохалатчики говорят, придумала всё. Ха! Вот бы они хоть денёк в моей шкуре побывали — посмотрела бы на них. Ночь спокойная. Тихо так. Мирно. Сердце снова сделало лишний удар! Опять началось! Колючие иголки мурашек царапают спину. Нет, умоляю, только не снова, пожалуйста.

Хотя. Чего кричу? Кто меня слушать будет. Он знает, в какое место бить. Всегда по телу, если не может добраться до разума. За последний год соседства с этим маньяком я сильно похудела — щеки впали, заострив скулы, взгляд потух, синяки под глазами напоминают какую-то далёкую туманность: красный, синий, фиолетовый, чёрный — столько оттенков пали к моим глазам, украсили мученицу своими дарами. В миру я — та же, что была раньше: отзывчивая подруга, внимательная и бережная дочь, надёжная сотрудница. Стоит дверям моей домашней обители закрыться и социальной маске упасть в ладони — он сжимает мою шею стальными тисками. Так и хожу: ни вдохнуть, ни закричать.

Один из врачевателей однажды сказал мне: «Мария, представьте, что в ваших руках этот самый топор. Занесите его над воображаемой головой этой сущности и отрежьте гидре голову. Вы и только вы можете разорвать этот нездоровый союз». Глупец. Разве же я, обычный человек, могу противостоять многовековому злу? К тому же такая трусиха. Пока я сплю, он вставляет мне в горло воронку и силой запихивает мерзкое варево, отдалённо напоминающее еду. Держит меня. Не пускает на тот свет. Видимо, рано. Недоел ещё.

Пока есть этот день и этот лист, я жива. Но что будет, когда он закончится? Если сломается карандаш или вся бумага в мире вдруг испариться? Тогда он сможет меня победить, или адреналин вспыхнет, растечётся по мне и стану сверхчеловеком? Вон случаи были, когда люди грузовики переворачивали. Уж с этим доходягой я точно разберусь. Как возьму его за грудки, брошу в бетонную стену и размолочу кулаками его противную, чёрную безликую голову. Ни глаз у урода, ни рта, но я чувствую, как он издевательски улыбается, как смотрит на меня маслянистым взглядом. И…

День 735

Прошёл, наверное, год, с того момента, как я писала в последний раз. Друзья вызвали санитаров на дом и упекли меня в закрытый пансионат подлечить нервишки. Сперва я восприняла это как удар в спину, но, наверное, это был самое доброе их дело для меня. Первые месяцы были адом: меня изолировали от мира, закрыли в крохотной комнатушке, нельзя было ни читать, ни писать, ни-че-го. Только уколы, таблетки, до тошноты медленный ход времени, редкие беседы с такими же мёртвыми душами, оболочками с потухшими глазами.

Как только сердце делало лишний удар, я вздрагивала, но… Дальше ничего не происходило. Всё решил один случай на заре моего попадания в эту обитель пропащих. Врач перевёл меня в комнату, где не было ни окон, ни мебели. Только матрас, укрывальце и пластиковая бутылка с водой. Там мне было приказано сидеть неделю. Меня не морили голодом, не лишали общества других постояльцев, и я, как и все, ходила на процедуры и групповые терапии, но возвращалась я в чёртов короб, где с каждого угла на меня смотрел он.

Первое ощущение тернового венца на голове и нехватки воздуха. Пришла медсестра. Села в углу, том, с которого на меня смотрел демон, и просто наблюдала. Её лицо не выражало сочувствия или презрения: только многолетнюю усталость, застрявшую в морщинках на переносице, оттягивавшую уголки губ вниз. Меня крутило и корчило, я вырывала волосы клочьями, умоляла открыть двери или подвести меня к какому-либо окну, чтобы я могла подышать. Тщетно. Женщина смотрит, тяжело вздыхает, отводит взгляд на стену.

Так продолжалось вечность. Как потом рассказал врач, вечность длилась двадцать минут. Приступ закончился также резко, как и начался. Сущность растворилась, а я провалилась в долгий тревожный прерывистый сон. Так продолжалось неделю. Тварь душила меня, не давала покоя, заставляла в порывах страха расцарапывать руки до крови, но со временем, будто по велению волшебной палочки, растворялась. Приступы становились менее интенсивными, а на седьмой день их и вовсе след простыл. За смелость и упорство мне подарили перевод в комнату с окном. Лечение тогда только набирало обороты.

Полгода терапии и потом столько же акклиматизации, плавного возвращения в былой ритм жизни и я — снова я. Даже не знаю, что сподвигло меня снова начать писать. Будто бы наваждение. Хочется снова начертить эти несчастные три круга, будто бы от них когда-то был толк. А кто мне, собственно, помешает? Начерчу разок. Мир от этого не схлопнется.

День 920

Тварь. Эта подлая мразь богомерзко дышит мне в ухо, пока я сплю. Хотя я не помню, чтобы спала последние несколько дней. Значит, оно дышит всегда. Всегда у моего уха. Сидит, чёрт в табакерке, на плече и нашёптывает мне «Умри», да «Убей себя». Да я бы и рада, демон! Но ты же сам меня не пускаешь! Скребёшь мне кишки, перебираешь их изнутри, но не выпускаешь наружу! Раз так ждёшь моей смерти, вспорол бы брюхо и дело в шляпе! Или не можешь? Думаешь, я не читаю, что пишу?

Я нашла тебя. Вон он ты. За восклицательным знаком сидишь, хохочешь своей маской безликой! Ты не спрячешься от меня, демон, и душу мою не получишь. Смотри: рисую круг, второй, третий. Твои печати открывают двери и их закрывают. Три печати для трёх дверей. Раз. Два. Три. Раз. Два. Сука! Сбил меня. Ещё раз. Раз. Два. Три. Я не дам тебе проникнуть глубже, запустить свои спрутовские жала мне в корневище мозговины.

Я смеюсь тебе в лицо, демон! Это я плюю на тебя! Ты никто! Не властитель и не господин. Просто жалкая сошка Сатаны! Мне уже нечего терять, я всё потеряла: работу, друзей, семью. Они, конечно, говорят, что любят и улыбаются мне, но это всё ложь. С чего им любить такое бессилие, что даже засыпает и просыпается в ледяном поту. Не ест сутками, только липкую жижу из воронки, что демон заталкивает ногами. Они ненавидят меня, думают, лучше бы я не рождалась. Устали. Не виню. Как я устала, кто бы знал.

Мне нечего терять, некуда идти, да и если бы хотела выйти, не смогла бы: стоит встать, сердце стучит так сильно, что вмиг сажусь и хватаюсь за грудь. Плачу. Так горько плачу. Почему оно бьётся не так, как мне нужно? Я хочу, чтобы оно билось чинно, ритмично, а не твоё это демонское тук-тук-тук-тук-тук. Хочу спокойно чтобы билось, а оно не бьётся, как хочу! Почему? Почему?! Отвечай, демон, ты же здесь! Вот же, стоишь в букве «о», руки распял по обе стороны, живот надрываешь от смеха. Смешно тебе, да? Смешно? Не до смеха будет, когда твоё пропитание от тебя убежит! Счастливо оставаться, демон, я — в мир грёз!

Моим

Жаль прощаться через грязный огрызок бумаги, но другого я не нашла — всё исписала в попытках избавиться от него. Вы и сами знаете, от кого. Мне жаль, что я не смогла стать вам опорой, оправдать ожиданий и подарить больше счастливых дней.

Знайте, я ухожу в борьбе, не от слабости, а от избытка сил. Разбросанное не читайте. Нет там истинного. Только болезность и нужда. Кот умер, в морозилке лежит, не пугайтесь. Не смогла выйти, чтобы похоронить. Сердце, сами понимаете.

Меня не хоронить. Сожгите. Говорят, тьму побеждают лишь светом. Уничтожьте её самым ярким костром.

Ваша Я