Муж в коробочке

«Надо бы выпустить бычка из хлева», -- подумала Ольга, отходя от окна. Она сняла фартук и посмотрела на стол, накрытый к ужину. Поправила скатерть на столе. Та лежала идеально, как Мэрилин Монро в каком-то фильме, но хозяйка дернула ее еще раз за край, и скатерть в ответ сморщилась, недовольная грубостью, а два вплотную стоявших хрустальных бокала чокнулись, издав тихий звон. Вечерний звон, вечерний звон, как много дум наводит он…

Сервировка была идеальной, и свеча в центре, казалось, позировала для обложки журнала « Домашний очаг для самых взыскательных». Подсвечник, копия Эйфеля, куплен был ими в городе Париже, год назад, до того, как вся эта история началась. Высокие стаканы блестели, как глаза влюбленного подростка, авторская бутылка Боржоми гордо демонстрировала свою подлинность: «Только элитный газ и минеральная составляющая». Букет салфеток с рисунком Далимова, которые было варварством использовать для вытирания масляных губ заменил букет, который муж не догадался купить в честь ее дня рождения.

«Интимный ужин для двоих» – так решил бы кто-то, кто мог бы заглянуть в окно, случись ему ненароком пролетать мимо. Еще этот Ариэль мог бы подумать, что это гнездышко молодоженов. Но этот летающий или вооруженный театральным биноклем человек из многоэтажной башни напротив, увы, впал бы в заблуждение и напрасно жаждущим оком подсматривал целование рук, переходящее все выше к плечу и доводящее нескромного наблюдателя до прединфаркта после того, как жалюзи на окнах отрезали его от продолжения просмотра.

Ничего подобного! Муж, думая, вероятно, о новом проекте, рассеянно нащупывал приборы, будто они были ему в новинку, и отправлял в рот порции оригинальнейшего французского салата — не из аппетита, а скорее по рефлексу, как собака Павлова. Вилка стукалась о тарелку с коротким, деловитым звуком, нож скользил по мясу бизона без изящества, но с упорством человека, спешащего закончить неинтересную работу.

Когда тарелки опустели, Ольга аккуратно сложила салфетку, муж же скомкал свою чуть сильнее, чем требовалось, и положил рядом с тарелкой, не попав в заранее намеченную линию сервировки. Свеча догорала, отбрасывая тени, которые на мгновение сделали сцену похожей на кадр из мелодрамы — но только на мгновение. Потом муж отодвинул стул, произнёс заветную фразу и направился к телевизору,в котором начинались новости. А его жена осталась – мыть посуду, убирать остатки еды в холодильник, наводить порядок в мыслях. Ей было о чем подумать.

Ольга была на первый взгляд, вполне обычной, если не сказать заурядной женщиной, каких много по соседству, и с мужем своим она просуществовала достаточное количество лет, чтобы можно было назвать их брак вполне состоявшимся. Но это на взгляд постороннего человека. В первые годы ее сознание переваривало факт замужества,потом ее сознание перешло к стадии « А зачем это было нужно?» , которую сменило « Ну, поздно что-то менять». Она раздавила червя сомнения, когда узнала, что детей у них не будет никогда. Зато остались вещи: на кухне стоял огромный холодильник, в углу самодовольно светился телевизор, словно джинн, выпущенный из той проклятой бутылки и не желавший ни в какую в нее возвращаться. Потом появился Интернет, и все окончательно рухнуло. Олег этого не заметил.

Совместно приобретенное крепкими цепями приковало Ольгу Васильевну к роли хранительницы очага, которая постепенно становилась все более игровой. Радужные мечты с годами разбились, как когда-нибудь неизбежно бьется любимая вазочка. Они разбились именно из-за того, к чему она, как всякая женщина, когда-то стремилась - из-за всех этих кастрюль и сковородок, требующих чистки-мойки, цветочков в горшках, которые надо поливать, ковров, которые как ни чисти, все равно не вычистишь. «Как странно, -- думала она, -- ненавидеть то, что так хотела иметь». И все-таки, тяготясь вещами, на приобретение коих ушли годы, она дорожила некоторыми из них, а остальные терпела, понимая, что без вещей жить просто нельзя. Ольга Васильевна начала подумывать о разводе, долго привыкала к этой мысли, а потом поняла, что никогда сама не станет этого делать. Муж, кажется, ее любил, как в первые годы их брака, только он смотрел на жену как на предмет, который никуда не денется. А ей хотелось, чтобы все у них было так же романтично, как в пору его за ней ухаживания, чтобы его глаза смотрели на нее с тем же обожанием, с тем же удивлением, что и раньше. Но, как говорится, увы.

С имуществом они как-нибудь разобрались бы, иногда усиленно размышляла Ольга, глядя на спину мужа, вечно сидящего у телевизора. Зимой она, озирая заснеженный двор, предвкушала ежегодную усладу летнего отпуска где-нибудь на Крымском побережье. Годы шли, потом мчались, и все чаще, назойливые, как августовские мухи, приходили мысли о том, что надо все устроить таким-то иным образом. Но только таким, чтобы всем было хорошо. «Хорошо» означало, что муж глядит на нее и видит ее, что он слушает и при этом слышит. Но на деле он глядел, не видя, слушал, не слыша. Она стала фоном, атрибутом семейного быта, таким, как картина, или обои, или даже окно. Почему же он не хочет уйти? – задавалась супруга вполне резонным вопросом. И не могла найти ответа. «Надоело лицезреть его затылок», -- не замечая словесного парадокса, думала Ольга, испытывая сильное желание уронить на пол непобедимого соперника -- телевизор. Позже телевизор сменил компьютер, уволакивающий Олега в виртуальную реальность на многие часы. Бороться с этим всем было все равно, что вскапывать песок в пустыне – тяжело и бесполезно. Поэтому, собирая волю в кулак, супруга копила недовольство до того времени, когда оно достаточно созреет и приобретет силу и накал правоты. А пока эмоции выражались в мрачных пророчествах о том, что однажды Интернет сведет всех с ума.

Еще одна причина для неприязни к мужу заключалась в том, что он не признавал ее языка. Нет, не подумайте, что она была редкой национальности, если таковые вообще имеются в нашей многозамесной стране и в нашем весьма разнообразном на сей счет городе. Просто Ольга Васильевна изобрела свой собственный круг обозначений предметов, так ей было легче и оригинальнее жить. Спальню она называла моргалкой, кухню -- коптильней, туалет -- одиночкой, и часто меняла эти названия, так что супруг, только успевший привыкнуть к ним, часто уже не понимал, а просто догадывался, что же она хотела сказать. Она склеивала слова, делая из них новые --- прямо футуристка какая-то, считал муж -- он, кстати, когда-то был филологом и защитил диссертацию, которую жена, на его беду, прочитала. Она говорила «знойко» имея в виду не то « очень холодно», не то « очень жарко», мансарду она называла масандрой -- хоть не Кассандрой, слава Богу! Конечно, он раздражался, считая этот язык интеллектуальным выпендрежем. Сначала у них испортились отношения по как раз этому поводу, потом дело стало серьезнее. Появился повод для ревности.

Олегу всегда, и в бытность нищим преподавателем, и тогда, когда он стал работать в секретной фирме, вечерами часто звонили сотрудники. Весь последний год один невидимый звонивший почему-то доводил до Ольгу до исступления. Она не слышала реплик, но ловила реакцию мужа, его интонацию. Причина каждый раз находилась новая – это могла быть некая холодная нотка, или легкая заминка перед первой фразой, но всегда присутствовало отношение, выражающее себя тем или иным образом. К работе Ольга мужа не ревновала – работа есть работа, она где-то там, в другом мире, где Олега уважают и ценят, она дает возможность жить не хуже многих, и это в наше-то время, когда многие просто еле концы с концами сводят. Конечно, она сама со временем тоже стала неплохо зарабатывать, но ее деньги ложились на валютный счет и были неприкосновенны.

На очередном году совместной жизни Ольга нашла у него записочку, из которой явствовало, что свидание, которого ждут с нетерпением, состоится в библиотеке. В библиотеке! ну и ужас! -- это не просто измена, а измена с духовным оттенком, с налетом пыльной книжной романтики. Лучше бы просто изменил, подлец!

Ольга нарисовала в воображении образ интеллигентной барышни в очках и белой блузке с кружевным воротничком, и тут ее терпение кончилось.

Всякая эволюция предполагает много вариантов развития. В бытовом плане все возможные варианты рано или поздно приводят к одному тупиковому – скандалам. Были – разбитая сахарница от нового сервиза, которую было совершенно не жалко, были - не пришитые пуговицы и всякие другие мелкие способы мщения. Они не имели никакого результата. Олег только морщился.

Однажды Ольга так завелась, что жалость к себе сменилась страшным гневом. В ярости она схватила подаренную кем-то, приехавшим недавно из Египта, коробочку с непонятными знаками и рисунками, намереваясь шарахнуть ее об пол, но почему-то не сделала этого, а крикнула: « Вот где бы тебе сидеть!».

Ее желание незамедлительно было исполнено – муж, уменьшенный да размеров Дюймовочки, уже сидел в коробочке.

Настала новая, спокойная жизнь. Когда муж был не нужен или начинал раздражать, он помещался в коробочку. А вот там происходили непонятные вещи – иногда он спал, свернувшись в клубок, как собачка, а иногда исчезал куда-то. Но неизменно появлялся на том месте, с которого в коробку помещался – будь то кресло или диван -- извлекался из коробки методом перечисления рисунков на ее крышке: рука, нога, голова, свинья. Правда, свиньи там не было изображено, это она так произнесла в первый раз, но потом, боясь: а вдруг не так скажет, и не получится вытащить Олега? Хотя она уже не выкрикивала это последнее слово, а произносила его все более спокойно, даже ласково. А в первый раз было так: рука… нога… голова какая-то… Свинья! Разумеется, последнее относилось к Олегу, и вначале и теперь. Но если вначале это было от негодование, то позже, возможно, под влиянием некоторого смягчения отношения к супругу, с коим она таким жестоким образом обходилась, слово стало произноситься скорее задумчиво, потом даже ласково.

Сам он ничего не помнил – ну, окликнула его жена, когда он задумался о чем-то. Просит что-то сделать – сделаем. Тем более, что она вроде спокойная стала, не кричит из-за непонятно чего, не злится, как раньше. Олег стал даже цветы дарить – иногда. Жалко, что они почему-то не радовали. А когда он в кульминационные минуты страсти, как в первый «медовый» год, шептал ей: Оля, Оля, Оля, -- ей почему - то мерещилось: Воля, воля, воля. Будто, сам не зная того, несчастный пленник просил не сажать его в коробочку.

Теперь, когда какой-нибудь милый женский голос просил позвать к телефону Олега Владиленовича по срочному делу, она по-деловому отвечала, выбирая один из следующих вариантов, что он: или гуляет с собакой, которой у них, кстати, никогда не было, или вышел в магазин. Можно было еще сказать, что он чинит автомобиль, но у них был внедорожник, который не надо было чинить каждые пять минут, он был дорогой и надежный. А иногда она говорила, что он спит. А он, и правда, спал в ее любимой коробочке. Если он там был, а не уходил куда-то в стенку. Голоса звонивших звучали все более нейтрально, меняясь, становясь мало отличимыми друг от друга, но не заглушая тот давнишний «библиотечный» голос, навсегда ушедший, однако не забытый и не прощенный. Потому-то и назвала Ольга Николаевна мужа бычком, а коробочку – хлевом, верная своей неискоренимой привычке к иносказаниям.

-- Опять я задремал, -- пожаловался муж, потягиваясь в кресле. – Так устаю на работе, что…

Он продолжал говорить, а коварная супруга охотно поддакивала.

Такая жизнь продолжалась уже больше года. Ольга была если не счастлива, то, по крайней мере, спокойна. Но вот однажды…

Среди гостей был человек, при одном виде Ольга сразу почему-то встревожилась. «Это Григорий», -- представил гостя муж. Лысоватый череп склонился над рукой хозяйки, благоухающей модными французскими духами и жареной гусятиной. Тревога усиливалась, и помешала Ольге Васильевне обратить внимание на одну из гостий – стройную, с ниспадающей на плечи волной тонких и блестящих темных волос. Когда же она ее по-настоящему увидела, то сердце буквально заныло. Гостья мало ела, и еще меньше говорила. И была очень интересной. «И почему это никто за ней не ухаживает?» -- задалась вопросом Ольга Васильевна, и сразу поняла, почему. Муж не мог этого делать у себя дома и в присутствии жены! Знакомое чувство ревности тонкой змейкой прокусило сердце и начало пить кровь.

Гости доедали гуся, а Ольга, забытая всеми, стояла на кухне и пыталась вырвать из сердца змею. Она смотрела на новенький дом напротив, уже заселенный, и вспоминала, как он строился. Все этапы стройки были когда-то эмоционально пережиты ею, начиная от копки фундамента экскаваторами, шум которых не прекращался даже ночью, и до наступления более тихой стадии строительства в виде возведения стен. На этом этапе ненависть к стройке сменилась приязнью, которая рождалась из ежедневных наблюдений за ростом каркаса, обещавшего стать красивой башней. Однажды – это было зимой, после снегопада, - с седьмого этажа свалился рабочий. Он приземлился на кучу строительного мусора, припорошенного снегом, встал, отряхнул снег со спецовки и опять пошел наверх.

Вот бы все в жизни так обходилось, и можно было встать и пойти как ни в чем ни бывало. Ах, Олег, Олег! Как он мог, как смел так с ней поступать! Какую месть еще нужно придумать, куда деть всех этих людей, чтобы они не уводили у нее мужа? Может, посадить их всех … Но додумать она не успела.

-- Грустим? -- раздался позади нее голос, и Ольга, обернувшись, увидела лысого Григория. Он курил свою странную длинную трубку. Ольга не ответила на этот довольно-таки наглый вопрос. К тому же, если он понял, что ей невесело, бессмысленно это отрицать. И вдруг она увидела у него в руке ту самую коробочку.

-- Нравится? – спросила хозяйка равнодушным голосом и удивилась, когда услышала резко произнесенное «Нет».

-- Тогда позвольте , -- и она протянула руку, чтобы забрать коробочку, но лысый улыбнулся и пустил ей в глаза едкий дым из своей трубки. Ольга зажмурилась так сильно, что под веками запрыгали разноцветные шарики. Когда она вновь открыла глаза, то было темно. Она с ужасом поняла, что находится не у себя в квартире, не на своей кухне, а в совершенно другом месте. Темнота постепенно рассеивалась, и оказалось, что вокруг ничего нет. То есть почти абсолютная пустота, и дело было не в отсутствии каких бы то ни было предметов, а в отсутствии живого если можно было так выразиться, присутствия. Она так и подумала: отсутствие присутствия, и на этот раз парадокс не понравился, ибо она сама как будто тоже входила в это отсутствие живого. Странным показалось неясное ощущение знакомости этого места, будто она уже бывала здесь, в этой пустоте и темноте. Но вот где-то вдалеке замерцал огонек, и она пошла на его призыв по гладкой, как паркет, поверхности, цокая каблучками. По мере того как она шла, становилось светлее, будто рассветало. Она пришла к стене, в которую были врезаны две двери. На одной была табличка: «Пусть будет все по-старому», а на второй: «Будь все по-новому». Она медлила, понимая, что должна сделать выбор, наконец, решилась и толкнула одну из дверей.

Это была ее квартира, ее кухня. Стояла особенная тишина, которая сказала ей, что в квартире, кроме нее, никого не осталось – все исчезли, ушли, испарились, быть может. Кажется, ее отсутствие присутствия продолжалось довольно долго. Посуда была вымыта, в мусорном ведре не было мусора. В гостиной на столе лежала записка от мужа. Сквозь слезы, застлавшие глаза, она прочитала: «Дорогая Оленька! Все эти годы я был тебе верен, хотя ты подозревала меня в обратном. Я больше так не могу, прости. Спасибо за гуся, всем понравилось. Я не вернусь. Твой Олег».

«И тебе спасибо вам большое», -- задумчиво произнесла Оленька. Итак, он ее бросил. Съел гуся, вымыл посуду и ушел в неизвестном направлении. Выходит, ревность ее была напрасной? Все эти годы она зря изводила себя – ревновала к телефонным голосам, запискам, потом к Интернету – Боже, какая глупость. Еще бы к холодильнику или дивану приревновала. И вот Олег ушел, осуществил ее страхи. И какое же это облегчение, оказывается! И надо ли было, стоило ли прятать его в коробочку? А, кстати, где она, эта волшебная коробочка? Исчезла. Кто-то унес ее с собой, может, этот странный Григорий? Наверное, это к лучшему. Кто знает, как управляла эта маленькая шкатулка ее собственной жизнью? Где гарантия, что это она владела коробочкой, а не наоборот? Жить с вещью, которая не в себе, а в тебе – это даже представить неприятно.

Решив жить не ради вещей, а для себя, причем в категорию вещей раз и навсегда, как ей тогда казалось, были занесены представители противоположного пола, Ольга зажила одна. Она по-прежнему летом ездила на отдых и была вполне счастлива. Только один вопрос не давал ей покоя. Что было бы, войди она в другую дверь, а не в ту, на которой была табличка: «Пусть все будет по старому»?