Мужья Антонины Виталиновны

- Мальчики, мы с Павлом Никаноровичем уходим на работу, не ссорьтесь. Саша, разогрейте и покормите Кондратия Ивановича, а то он опять голодным будет целый день сидеть,- сказала пожилая полная женщина, поправляя перед трюмо крашенные светлые волосы.

- Спасибо, Тонечка,-раздался тихий, какой-то болезненный и высокий голос справа, из кухни.

- Ага, ща-а-с, корми этого толстого мерина,- раздался хриплый, прокуренный голос слева, из кладовки,- он уже в ванну садиться, там вода не помещается, вчера мылся, весь пол залит был после него, так он даже не вытер, не царское это дело, надо его на колбасу сдать, на конскую, хотя не возьмут, слишком жирный, только если на свинную.

- Ну, что вы говорите, Саша,какую колбасу, Кондратий Иванович хороший, пу-се-ч-ка. Ладно, меня Павел Никанорович ждёт внизу, до вечера,- она выбежала из квартиры, хлопнув дверью.

- До вечера, Тонечка,- раздался тихий, интеллигентный голос из кухни.

- Чао, бамбинка,- прохрипел голос из кладовки.

Давайте расставим всё по своим местам. Антонина Виталиновна, которая только что ушла на работу была замужем семь раз. Последний её муж, отставной майор, Павел Никанорович, который ждал её в машине, вошёл в её жизнь стремительно два года назад. Он был разведён, имел бывшую супругу, которая привыкла быть женой военного, соответсвенно не работать и двух дочерей, одна из которых уже была замужем, вторая только собиралась туда. Естественно место в трёхкомнатной квартире ему уже не было, жить в комнате с бывшей женой он не хотел, вторую комнату заняли молодожёны, зять ему жутко не нравился, постоянно был в поисках работы, а если что-то находил, то долго не задерживался, получал первую зарплату и увольнялся.

- Что я дурак, за такие копейки работать,- часто говорил он за ужином, - в Москве только чурки получают тридцать пять тысяч, я въё.., извините, вкалывать за такие копейки не буду.

- Да, мой Серёженька он такой, должен много получать,- вторила ему беременная старшая дочь, а потом подключалась бывшая супруга с советами, где сейчас хорошо получают.

Он как-то не выдержал, обозвал зятя выхухолем мухосранским, который приехал покорять Москву не имея за душей никакого образования, рассказал, где ему место и с чем вагоны ему надо разгружать, чтобы заработать хотя бы на съёмную квартиру. Зять промолчал, а вот женская часть семьи объявила ему байкот. Ему перестали готовить завтрак, когда он уходил на работу, греть ужин, когда он приходил с работы, к тому же жена подала на развод. Разводились громко, бывшая супруга хотела всё: квартиру, алименты, чтобы он обеспечивал её до смерти, так как она из-за него, якобы, не смогла получить образование и найти работу, но он нанял хорошего адвоката и пошли они лесом, вся семейка. Судья, кстати сказать, грамотный мужик, оставил ему полквартиры, отказал жене в алиментах, так как дочери были уже совершеннолетние, о чём она забыла, да и содержание ей не назначил, сказал, что рабочих мест много в Москве, вот пусть хоть дворы метёт. Короче из квартиры его выжили, младшая дочь захватила последнюю комнату, собираясь вскоре выйти замуж и привести мужа, очередного покорителя Москвы из Сибири, таксиста. Жить он там не стал, но подлянку кинул: пришёл в паспортный стол и местный ЖЭК, и написал заявление на свой запрет кого-либо прописывать в этой квартире. Так что никого там без его согласия прописать не могли. Бывшая супруга пыталась оспорить своё право в суде, но ей сказали, что в таком случае квартиру разделят на коммуналку по долям и тогда ей останется или большая комната или две маленькие, что её категорически не устраивало, решила пока оставить всё как есть. А он встретил в налоговой Антонину Виталиновну, которая принесла бухгалтерский отчёт компании, где она работала, а он пришёл за квитком, чтобы оплатить налог на машину. Подождал её у налоговой, предложил подвезти, она согласилась. Вечером он поджидал её с букетом цветов на проходной, пригласил в ресторан, они хорошо посидели, отвёз её домой. Месяц встречал её после работы с цветами, отвозил домой, вернее, подвозил к дому, они целовались в машине, а однажды она пригласила его к себе. Тут –то его чуть удар не хватил, когда он познакомился с её бывшими мужьями, а не детьми. Но он стоически пережил этот вечер, когда за ужином сидели трое мужиков и одна женщина, но спать она его позвала в комнату, которая закрывалась на ключ, что его немного успокоило. Через полгода он предложил ей выйти за него замуж, она согласилась, и он переехал к ней. Через год он уже свыкся с другими обитателями квартиры, называл их домовыми, Кузей и Нафаней. Утром Антонина готовила на всех завтрак, потом он отвозил её на работу и ехал на свою. Вечером забирал её с работы, они заезжали в магазин, она готовила ужин. Все ужинали, потом они уединялись в комнате, а остальные обитатели занимались кто чем, иногда они из-за двери слышали писк Кузи и хриплый смех Нафани, иногда словесная перепалка возникала за ужином, тогда он готов был их выбросить из квартиры, но Антонина гладила его руку и смущённо говорила:

- Ну что с них взять, дети.

Антонина родилась в славном городе Брянске, куда её маму отправили по распределению после окончания пединститута. Плод студенческой любви, папу она не знала, он был распределён в другой город, на маме не женился. В свидетельстве о рождении в графе – отец стоял прочерк, а отчество мама дала дочери в честь своей лучшей подруги Виталины, сильно испортив этим детские годы ребёнка. В ЗАГСе, впрочем, не удивились, регестрировали же всяких Октябрин, причём даже мужского пола, и Даздраперм. В старших классах , когда узнали её отчество, Виталиновна, стали звать её Пластилиновна, впрочем она особо не обижалась, была бойкой отличницей, комсомолкой, что помогло ей при поступлении в престижный московский ВУЗ. У мамы было три мужа, её отчима, но детей больше не было, все они были пьющие, гуляющие, последний, дядя Егор, даже пытался её изнасиловать, якобы перепутав с мамой, за что был с позором изгнан из семьи и комнаты в коммуналке.

В 70-м она поступила в престижный ВУЗ в Москве, помогли и золотая медаль и характеристика из райкома Комсомола. На вступительных экзаменах на неё обратил внимание пожилой профессор , вдовец, известный американовед, который занимался цивилизациями Южной и Центральной Америк. Через год она вышла за него замуж, переехала из общаги к нему в трёхкомнатную квартиру в сталинской высотке. Иногда он выезжал в одну из Америк, чтобы посетить раскопки или написать научную работу по брошенным городам инков или ацтеков, она сопровождала его, как жена. Ей было всё интересно, посмотреть мир, попробовать национальную кухню. На четвёртом году случилось несчастье, она подхватила в джунглях Амазоки малярию, жизнь ей спасли, но вот рожать она уже не могла. А через 4 года не стало профессора. Кому-то в научном совете не понравился его доклад по цивилизации инков, его раскритиковали. Он сильно разволновался, приехал домой, долго кричал на кого-то по телефону, выпил рюмку коньяка, вскочил, покраснел, схватился за сердце и упал. Скорая конcтатировала смерть, сердце не выдержало. После пышных похорон, дети покойного, который были старше её на несколько лет решили, что трёхкомнатная квартира для молодой вдовы слишком жирный кусок и подали в суд на раздел имущества, так как профессор умирать не собирался и завещания не оставил. Гуманный и справедливый Советский суд без жилья вдову не оставил. Ей по размену полагалась комната в коммуналке или на крайний случай малогабаритка, но… побегав по коллекционерам и, продав пару вещей, привезённых из Южной Америки, так же распродав по знакомым золотые украшения, которые ей дарил покойный муж, она сунула нужным людям «на лапу» и стала владелицей однокомнатной квартиры в сталинском доме, с большой кухней, прихожей и даже кладовкой. В центре, недалеко от метро, пусть и не в «высотке», но тоже престижно. Вроде материально всё устроилось, ВУЗ она закончила, даже аспирантуру, устроилась на работу экономистом, зарплата хорошая, с жильём проблем нет, но вот хочется женщине мужского внимания. Так и появился в её жизни Кондратий Иванович. Многие именитые друзья покойного мужа делали ей недвусмысленные предложения стать любовницей, так как были поголовно женаты, она даже закрутила роман с одним из них, этаким седеющим красавцем Львом Леонидовичем. Но вскоре их застигла его жена, которая устроила истерику, написала в партком института, где он работал о распущенности и супружеской измене, его «пропесочили» на партсобрании, поставили на вид, обещали с позором выгнать из института, если он не вернётся в лоно семьи. Правила тогда были строгие, разводы не поощрялись партией и правительством. Лев Леонидович «пропал с горизонта», прислав по почте письмо, написанное под диктовку супруги, где писал, что их встреча была «трагической ошибкой».

Однажды она возвращалась домой вечером, после работы, шёл дождь. Он стоял под козырьком подъезда, в старомодном длинном зелёном плаще, который, трещал по швам, и был куплен, наверное, ещё тогда, когда он ходил в школу и чёрном берете. На толстом, безволосом лице были очки в толстой роговой оправе и с толстыми стёклами. В руках он держал три полузавядшие гвоздики и тортик за два двадцать в картонной коробке из соседнего гастронома, перевязанный коричневой бечёвкой. Увидев её, он бросился навстречу, стал совать ей цветы и тортик , что-то лепеча о том, что он проходил мимо, решил вот зайти, про гвоздики , которые он купил за три рубля у грузина на вокзале, про тортик вот, к чаю. Она его вспомнила, он был младшим научным сотрудником на кафедре её покойного мужа, Кондратий Иванович, кажется или Кондрашка, как его небрежно называл профессор. Всегда в одной и той же клетчатой , застиранной рубашке и кургузом пиджачке, плохо проглаженных брюках он сидел за дальним столом на кафедре и делал вид, что усиленно печатает, но она ловила на себе его взгляд. Ему иногда доверяли провести лекции или семинары за заболевших сотрудников или набить на машинке какой-нибудь текст, для чьей-нибудь диссертации. Был он приезжий, из Липецка, и проживал в общежитии вместе со студентами, от кафедры ему выделили маленькую комнатушку под лестницей. Она его впустила, они попили чаю, так как он замёрз, то она предложила ему коньячку. Он не отказался. Выпив рюмку, бросился к ней, стал обнимать, слюнявить лицо, хватать за грудь и попу. Она сказала, что надо тогда идти расстелить кровать, но он прижался сильнее, дернулся, замер и густо покраснев, убежал в ванную комнату. Когда она расстелила постель, заглянула в ванную и увидела, что он , голый до пояса, стирает трусы в раковине, брюки висели на полотенцесушителе.

- Бедненький, - она подошла сзади и погладила его по голове, он напрягся и густая желеобразная капля плюхнулась на пол, он бросил в раковину трусы, присел и заплакал.

- Я так не могу больше, у меня не получается с женщинами,- слёзы текли по его безволосому лицу,- они надо мной смеются.

- Ничего, маленький, всё хорошо будет, это пройдёт,- она обняла его за голову, прижала её к животу,- сейчас пойдём в кровать, полежим.

Она увидела, как у него напрягся, поднялся член, и соплеобразная мутная струя вылетела, и испачкала её халат. Потом они лежали в кровати, она гладила его по голове, приговаривая:

-Ничего, мы тебя вылечим, будешь жеребец, ого-го, - жалея его как ребёнка, которого у неё никогда не было.

Утром ей пришлось стирать халат, ночнушку и всё постельное бельё, включая наволочки.

Он сделал ей предложение, она , жалеючи его, согласилась. Пошли и расписались в ЗАГСе, никого не приглашали, потому что жених зарабатывал мало, денег набрал только на новый костюм. Через месяц после оформления отношений в их доме появилась свекровь Любовь Николаевна, властная женщина. Она тут же начала руководить всеми процессами, опекая своего мальчика, но главным вопросом была московская прописка. Антонину упрекали, что она плохо стирает мужу рубашки, их у него появилось после свадьбы целых две, что не правильно гладит трусы, что завтрак должен быть плотным, чтобы ребёнку хватало до обеда. И подтекстом было: вот если бы она прописала бы их с сыном, то все заботы могла бы взять в свои руки. Но, помня суды и беготню по инстанциям, Антонина прописывать никого не спешила. Градус накалялся, Кондратий перестал ходить на работу в институт, сел писать «научную работу» по наущению мамы. Эта работа должна была перевернуть весь научный мир, а ему принести минимум «нобелевку», но… застрял на пятой странице, чтобы двигаться дальше, нужна была специфическая научная литература, которую в Союзе днём с огнём не сыщешь. Дело шло к Олимпиаде, на улицах стали проверять документы на предмет прописки, ужесточили сроки пребывания в столице, тунеядцев и неблагонадёжных начали высылать за 101 километр. Вот тут Любовь Николаевна и поставила вопрос ребром: либо она их прописывает, либо они уезжают в Липецк. Антонина разозлилась и сказала, что в Липецке им самое место.

- Собирай вещи, сынок, мы едем домой,- закричала свекровь и начала паковать огромный чемодан, с которым она приехала.

- Да, Кондратий, собирай чемодан,- сказала Антонина.

Но у Кондратия вдруг прорезался характер:

- Нет, мама, я никуда не поеду, я останусь с Антониной,- сказал он.

Любовь Николаевна заплакала:

- Ну, и чёрт с вами, не хочу вас больше видеть, нет у меня больше сына,- закричала она, кидая вещи в чемодан.

Надо сказать, что приехала она с полупустым чемоданом, но всё, что она хотела увезти, в чемодан теперь не влезало. Она хотела увезти с собой хрустальную посуду, которая ей не принадлежала. Туда же полетели разноцветные пончо, ручной работы, которые Антонина привезла из Перу, настольные часы, отрез бархата, который Антонина по блату достала в ГУМе себе на платье. Отдельно в коробку был запакован чайный сервиз, который свекровь подарила им на свадьбу и серебряный набор ложек и вилок, которые принадлежали покойному профессору.

- Я только маму провожу до вокзала, и вернусь,- заискивающе посмотрел ей в глаза Кондратий Иванович.

- Не сметь меня провожать, - закричала свекровь,- нет у меня сына больше, ты мне никто, тряпка, оставайся со своей шлюхой.

Она вынесла в коридор чемодан, коробку ,сумки и хлопнула дверью. Он заплакал, прильнув к её плечу.

- Ты можешь уехать с мамой,- сказала она.

- Нет, я останусь с тобой,- пискнул он, сквозь слёзы.

С работы его уволили за прогулы, научная работа, которая должна была принести «нобелевку» застряла на 5-й странице. Она уходила на работу, он сидел целый день дома и смотрел телевизор, пересказывая ей вечером пересмотренные за день программы. Она договорилась со своим начальством, его оформили курьером, но работу за него выполнял мальчишка, сын начальника, он же получал зарплату, а Кондратий сидел дома. Она водила его по врачам, пыталась вылечить его недуг, но один пожилой профессор, светило медицины сказал:

- Вы, милочка, зря по врачам таскаете, у него это от нервов, сильно волнуется, купите в аптеке резиновые изделия, ну вы поняли я про что, пусть надевает, может так ему и вам будет проще. Либо напугайте его сильно, но тогда, боюсь, будет обратный эффект, вообще не будет стоять.

Презервативы она купила, благо после Олимпиады они продавались в любой аптеке, но Кондратий отказывался их одевать. Шесть лет она мучилась с ним, гладила, убирала, готовила, кормила, а он даже не думал устраиваться на работу. Наконец ей это надоело, на горизонте мелькнул молодой грузин Резо, который дарил дорогие букеты, отвешивал комплименты, водил в ресторан. Однажды она пришла домой вечером, после ресторана и сказала Кондратию:

- Дорогой, нам надо расстаться, я подала заявление на развод, ты можешь собирать свои вещи и ехать к маме.

С ним случилась истерика. Он валялся на полу, кричал, бился головой и плакал:

- Антониночка,- причитал он, - мне же некуда ехать, мама умерла в прошлом году, всё оставила младшей сестре, которая вышла замуж и выписала меня из квартиры, она не хочет со мной разговаривать, даже по телефону, винит в смерти мамы,а-а-а, можно я останусь, ну пожалуйста-а-а.

Она посмотрела на него, такого жалкого, сердце сжалось от какой-то материнской любви.

- Хорошо, но вы будете жить на кухне, я куплю туда диван,- сказала она.

- Хорошо, хорошо, я пока в уголочке там, на раскладушке,- всхлипывая, проблеял он.

Резо официально так и не женился, он год то приезжал, что-то привозил, то уезжал, пропадал на месяц-два. Всегда по приезду устраивал застолье, фрукты, коньяк, вино. На новый год даже удивил, привёз свежий арбуз. Больше всего его тяготило, что она не могла иметь детей. К Кондратию Ивановичу он относился, как к сельскому дурочку, старался не обращать на него внимания. Потом у него на родине случились какие-то неприятности, и он пропал совсем.

После него был Владимир Иванович из Воркуты, крепыш с ожогами на пальцах, типа в цеху обжог, когда сталь варил, сталевар, вот. Позже оказалось, что это сведённые татуировки. Они расписались, он постоянно мотался по командировкам. Привозил вкусную рыбу, икру. Несмотря на сухой закон всегда в доме было спиртное, причём очень дорогое. Кондратий даже пристрастился было к алкоголю, однажды даже начал качать права, но Владимир Иванович ему что-то тихо сказал и … как отрезало. В рот спиртного больше не брал, боялся. А вот Владимир Иванович пил много, но не пьянел, всегда внимательно слушал, кто и что говорит за столом. Кончилось эта идиллия как-то вдруг, неожиданно. Ночью пришли бритые «быки» в кожаных куртках, перерыли весь дом, поломали мебель, отодрали обои со стен, отбили плитку в ванной, ничего естественно не нашли, только Кондратия напугали сильно. А на следующий день вернулись с представительным мужчиной в дорогом костюме и пальто, который выразил сочувствие по поводу кончины Владимира Ивановича, его сбила машина, сказал, что «люди» все расходы по поводу похорон берут на себя, и вручил ей конверт, где лежало 50 тысяч долларов. На похороны её не пригласили. Так она стала вдовой во второй раз. Поплакала, попереживала, сделала новый ремонт, купила новую мебель, оставшиеся деньги отложила на «чёрный день», спасибо покойному.

А потом появился он, молодой, талантливый рок-музыкант из села Хвостищево, Самарской губернии. На тот момент Антонина уже долго находилась одна, не считая Кондратия Ивановича на кухне. Появилась у них на работе молодая бухгалтерша Оксана. Ходила Оксана в кожаной куртке со множеством замков, косухе. Носила она разные маечки с названием рок-групп, джинсы и ботинки на толстой подошве. Красилась вызывающе. Никто с ней из отдела общаться не хотел, а вот Антонина отнеслась, как к дочери. Расспрашивала про жизнь, тусовки. Поначалу Оксана молчала, но постепенно разговорилась, разница у них была небольшая, всего десять лет, каких-то.

Жила Оксана в общежитии, училась заочно. Как-то пригласила Антонину к себе. Посидели, выпили. Комната, конечно, жутко не понравилась, стены выкрашены в чёрный цвет, обклеены вместо обоев плакатами разных групп, мебель расписана красками, вся в разноцветных потёках, жуть.

- Как же ты здесь живёшь,- «включила маму» Антонина,- полы давно мыла?

- А зачем, здесь кайфово, предков нет, делай что хочешь, соседи козлы, у них киндер родился, так теперь не поторчать, музло громко не включишь, приходиться «уши» надевать, кайф, правда, не тот, вот на концерте да, там отрыв.

- Ты на концерты ходишь?

- Да, постоянно, там иногда чуваки клёвые встречаются, посидим потом, поквасим, жахнемся и разбежались.

- А если залетишь?

- Найду мужа, какого-нибудь задрота, пусть киндера растит, а я тусить буду, прикольно, да?

- Да уж,- они ещё выпили,- возьми на концерт как-нибудь, хочу тоже потусить.

- Да, без проблем, скоро Пыж приезжает, там правда не металл, но тоже оторваться можно бабцам.

В субботу вечером они отирались возле «Горбушки», билеты купили заранее, поэтому сели на лавочке в парке и пили пиво. Мимо проходили длинноволосые поклонники рока в коже и джинсе.

- О, Солома, смотри какие чики клёвые, и одни,- вдруг услышали они.

К ним подошли два парня, один в «косухе», с длинными светлыми волосами забранными в хвост, второй с тёмными распущенными волосами и большой серьгой в ухе, на которой болтался ключ от пивной банки. Одет второй был в потёртую джинсу, расшитую нашивками «Гражданской обороны» и « Алисы».

- Привет, девчонки, вы одни?- спросил блондин.

- Отвалите, дайте пива попить без напряга,- сказала Оксана.

- Да, ладно, пусть побудут,- сказала Антонина, которой понравился второй, с серьгой в ухе.

- Меня Шарк зовут, Акула,- сказал обладатель расшитой джинсы,- вы по билетам на Пыжа?

- Ну, да, а как ещё? – сказала Оксана,- раз уж присели, меня Оксана зовут, Окса или Оса.

- Это Солома, потому что Соломин,- представил Шарк друга.

- Антонина, можно Тоня,- представилась Антонина, и стала строить глазки Шарку.

Высокий, худой, с хрипловатым голосом, он ей сразу понравился.

- А мы по вписке, мы тоже музыканты, у нас группа своя « Парацетомол» называется, я Пыжа давно знаю, ещё по Самаре, играли как-то на одном фесте. Угости пивком , красавица,- он вытащил из руки у Тони бутылку и отхлебнул,- он даже звал тогда к себе в группу играть, но я не пропёрся тогда, сопли, я тяжеляк играл, типа «Пантеры», «Коррозии», «Металлики». А вчера у Соломы зависли, а тут Пыж звонит, приходи ,говорит, давно не виделись, вот мы и пришли.

О том, что он месяц через всех знакомых напрашивался на концерт, он умолчал. А Тоня влюбилась. Шарк начал вешать ей лапшу на уши про то, какой он великий, с кем играл, а она поплыла. Не особо интересен ей показался и концерт, когда рядом такая «звезда», которая комментирует игру каждого музыканта. И басист тут слажал, и гитарист, барабанщику вообще бы руки оторвать, да и Пыж сегодня не в ударе, мимо нот поёт. Она купила ему пива, потом ещё, потом бутылку вина в ларьке, потом пригласила к себе домой. Дальше ничего уже не помнила, но проснулись они в одной постели. Он спал, а ей нужно было собираться на работу. Она нежно поцеловала его в небритую щёку и ушла. Работа, заботы, весь день она думала о нём, главное, чтобы он не ушёл никуда, и остался до вечера, дождался её. Он и остался, он и дождался. Когда она вернулась домой , то застала интересную картину. Он откуда-то достал гитару, сидел на кухне с Кондратом за столом, на котором стояла бутылка портвейна и пел:

- Ах, куда подевался Кондратий,

Минуту назад ведь он был с нами…

О, Таня, я написал тебе песню, послушай.

Ах, Таня, моя Танечка,

розовая маечка,

шёлковые трусики

И лукавый взгляд.

- Вообще-то она Антонина Виталиновна,- сказал с ревностью Кондратий Иванович.

- Да, извини, сейчас переделаю, ага…

Тоня, моя Тонечка,

Синенькая двоечка,

Шёлковые трусики

И лукавый взгляд…

- Вы, наверное, Акула всем такие песни поёте.

- Да нет, только тебе любимая, вот слушай…,- дальше пошли сопли про неразделённую любовь, тоску по женскому телу, пьяная романтика:

Я бы бросил, если б смог, но не смог,

Я бы выпил по чуть-чуть, грамм по сто,

Истоптал я по дорогам сто сапог,

Только ты дождись меня, Тоня, если б что.

Вот это «если б что» её и умилило. Любовь накрыла её с головой. Она уходила на работу, он ещё спал, целовала его и убегала. Вечером она приходила с работы, он сидел на кухне с бутылкой и что-то, якобы писал. Иногда они ходили с ним на концерты в клубы, где в сигаретном дыму и пьяном угаре, он выходил на сцену и играл со своей группой. Ей казалось, что он самый-самый крутой музыкант. После концертов , они приходили к ним домой со всей группой и их подругами, всю ночь пили на кухне, засыпали в повалку на полу, потом друзья расползались по домам, а Шарк неизменно оставался. Потом он стал исчезать из дома на пару дней, говорил, что ночные записи или гастроли, даже иногда приносил деньги, заработанные музыкой, но чаще занимал у неё. Подходил утром:

- Тонь, не займёшь рублей 400-500, я отдам, пригласили в записи поучаствовать, обязательно отдам.

Конечно, она давала ему денег, он не всегда возвращал, но она не обращала на это внимание, главное любовь. Она любила его, как молоденькая девчонка. Знала, что у него романы на стороне, прощала, понимала, что она старше его, но всё равно любила. Так пролетело несколько лет, концертов становилось всё меньше, Шарк, который в быту оказался просто Сашей, стал бухать. Естественно денег у него больше не стало, на запись уже никто не приглашал. Днём он брал гитару и шёл в переход, вечером возвращался пьяным.

Однажды в пьяном угаре он накричал на неё, обозвал старой дурой, толкнул её так, что она ударившись спиной о стену упала, потом ударил Кондратия, который бросился ей на помощь, разбил ему очки, схватил гитару и ушёл из дома.

Не было его 4 месяца, она уже про него забыла, но однажды, в ноябре возвращалась с работы, лил холодный дождь, со дня на день синоптики обещали похолодание до минус десяти и снег. Она вошла в подъезд, он сидел на лестничной площадке, мокрый и дрожал от холода. Длинные , мокрые волосы грязными сосульками свисали на лицо, от мокрых джинс и куртки под на ступени натекла лужа. Судя по запаху, он давно не мылся. Она остановилось, что-то кольнуло в сердце, ей стало его жалко, а тут ещё он поднял лицо, бледное с тёмными кругами под глазами и сказал:

- Прости меня, Тонечка, если сможешь, был дурак.

И она его простила. Позже, сидя на кухне в её махровом халате и попивая горячий чай, он рассказал, что всё лето жил у друзей, потом поехал на юг, заработать денег, но его ограбили на вокзале, он на «собаках» добрался до Самары, оттуда до родной деревни. Матушка умерла, у отца была уже другая семья, в которой он оказался «не пришей, не пристегни». Так как работать в поле и огороде он отказался, то отец его выгнал со скандалом.

- Главное , понимаешь, сына своего так, пинком, как шелудивого пса, а моромойка эта, его новая жена, детей ему нарожала, когда успела, она на 2 года старше меня, понимаешь, шалава, окрутила отца. А он, мол, иди, работай, с бабами сено скирдуй, картошку копай, что я ему раб, что ли, пусть со своей шалавой копает, урод.

- Да, - качала головой Антонина.

- Вышел я от него и понял, что идти мне не куда. Ни денег, ни счастья, одна ты для меня свет в оконце. Можно я у тебя поживу.

- Живи, только разведёмся, да и как вы на кухне вдвоём?

- Можно я в кладовке поставлю раскладушку?

- Ставь, только разбери там.

Врал, конечно. Никто его не грабил. Деньги, которые он «занял» у друзей на билет до дома, в купе с заначкой, которую он украл у лучшего друга, зная, где он её прячет от жены, он пропил ещё в поезде. В Симферополе он оказался никому не нужен со своим репертуаром, а украинских песен он не знал. Мыкался по Крыму, даже нашёл себе местную девушку, но жила она небогато, приютила его в своей небольшой квартирке, мечтая, что он заберёт её в Москву. Но однажды он сбежал от неё, забрав половину её и так небольшой зарплаты, справедливо рассудив, что за половину она его с милицией искать не станет. Кое-как, на попутках выехал из Крыма, добрался до Харькова. Там тоже нашёл себе девушку, пожил немного у неё, тоже обещал жениться, и отвезти в Москву, пудрил мозги месяц, а потом ему показали на дверь. От обиды он стащил у неё золотое кольцо и серьги, продал местному барыге на вокзале, купил билет и покинул Украину. Добрался до Самары, играя в придорожных кофешках за еду. В деревне всё изменилось, молодёжь разъехалась на заработки, остались старики и зажиточные крестьяне. Отец относился к последним. Мама умерла, и он женился второй раз. Новая жена, молодая девчонка родила ему двух погодков. Отец его принял, посидели, вспомнили маму, выпили. В первый раз за последние 3 месяца он поел досыта. У отца было несколько гектар земли, где он сеял зерно и картошку. Была корова, пять телят, поросята, куры , утки, гуси. За всем этим нужен уход. Вот он и предложил сыну остаться и помогать по хозяйству. Шарк согласился, только деревенские будни его расстроили. Нужно было вставать с рассветом, а ложиться поздно. После тяжёлого трудового дня болело всё тело, при этом ни капли выпивки. В итоге через 2 недели он нашёл четверть самогона и устроил загул. Но деревенский самогон – это не водка, крышу снесло напрочь. Когда отец приехал с поля, то увидел, как сын бегает по двору за его молодой женой, обзывая её сукой и шалавой. Батя, мужик крепкий, съездил ему по морде и запер в чулане, а на утро собрал его вещи и выставил за двор. Шарк дождался, когда отец уедет по делам, залез в дом, взял 30 тысяч из заначки за иконой, которую отец откладывал на трактор, посчитав, что это его зарплата за 2 недели работы и уехал в Москву. Деньги кончились очень быстро. Он решил «пробежаться» по московским друзьям, но ему были не рады. Кто-то «в лоб» спросил про деньги, которые он взял «в долг» год назад, кто-то просто послал его. Даже те, у кого он денег не брал, знали, что долги он не отдаёт, в кредите было отказано, даже за обещанные проценты. Помыкался он по общагам, но, если раньше можно было худо –бедно у кого-то приземлиться, то сейчас почти везде стояла охрана, чужих не пропускали. Вот и решил он вернуться к Антонине, вдруг не прогонит. Не прогнала.

На работу он устраиваться не спешил, побродил по окрестным кабакам, на предмет работы музыкантом, но везде были свои «эль марьячи» с пультами, проигрывателями, живая музыка не ценилась, тогда он стал появляться в переходе с гитарой. Переход этот находился недалеко от дома и ходил он туда, как на работу. Приходил в 12, когда люди шли на обед, и уходил в полседьмого, чтобы успеть на ужин домой. В семь Антонина накрывала стол и звала всех ужинать.

Если не приходил или опаздывал, то оставался без ужина или ел его уже холодным.

В переходе он быстро занял свою нишу, познакомился с местными «работягами»: тётей Машей, которая торговала со стола вязаными носками, рукавицами и всякой дребеденью, всем она говорила, что вяжет сама, но никто её не видел никогда со спицами в руках, а на столе лежали вязаные вещи просто в промышленных масштабах. Была ешё тётя Галя, которая продавала хрусталь и фарфор. Был дядя Миша, торговавший обложками на документы и самими документами, он, даже, самолично выписал Шарку диплом «Гнесинки» на день рождения. Ещё при спуске в переход были 2 палаточки, в одной татарин Закир делал ключи и менял молнии, а во второй толстая Дуня пекла пирожки и слойки. Если что-то не продавалось до вечера, она списывала, и угощала на следующий день ими «работников» перехода. Все платили за место местному участковому Хныкину, которго звали «Ханыга», с лёгкой руки Шарка. Кто-то из местных стучал ему, потому –что Ханыга всегда точно знал кто сколько заработал и всегда забирал половину, утаить было невозможно, сразу выкинут из перехода.. Поэтому Акула начал своё личное расследование, чтобы выявить прендегаста, но пока ни до чего не до расследовался. Получалось, что стучат все, кроме него. На заработанные деньги он покупал «чекушку» и яблоко, после ужина уходил к себе в кладовку, медленно выпивал, смакуя, спиртное и закусывал яблоком, потом выходил покурить, «цеплялся языком» с Кондратием, смотрел с ним телевизор, комментируя передачи или фильмы. В общем, жизнь потихоньку наладилась.

А у Антонины случилась новая любовь. Появился Борис, простой деревенский мужичок из Вологодской губернии. Смешно «окая», при этом стесняясь своего говора, он больше молчал, но если говорил, то всегда веско, подкрепляя свои слова и мнение сжатым кулаком, размером с небольшую дыню «колхозницу». Работал он на заводе слесарем, в квартире он сразу же застеклил балкончик в кухне, чтобы всем было комфортно курить, даже зимой и не одевать курток, а из оставшихся досок сделал Акуле топчан и полки в кладовке. Антонина в нём души не чаяла, летом возила на дачу в Королёв, где у неё был небольшой участок и деревянные домик, оставшийся от первого мужа. Он сделал ремонт, сам выкопал колодец, провёл в дом воду, сделал канализацию, даже умудрился газ провести, врезался в трубу, которая проходила вдоль участка, причём так хитро, что даже газовики эту врезку не нашли. Сделал отопление, даже зимой они с Антониной ездили на дачу по выходным, а когда не ездили, она покупала бутылку водки «ребятам», себе бутылку вина и они вечером в субботу собирались за столом, много шутили, Шарк издевался над Кондратием, рассказывал анекдоты, которые услышал в переходе, играл на гитаре.

Жили они так долго, но однажды Борис пришёл домой хмурый, долго сидел на кухне и молчал. Потом сказал, что взял отпуск и хочет поехать на малую родину, в деревню. Тоня его отпустила, но он не вернулся. Прошёл месяц, звонили с завода, она даже собиралась подавать в розыск. Шарк порывался ехать к нему в деревню, видя, как переживает Антонина, но однажды вечером раздался телефонный звонок, звонил Борис, оказывается, у него умерла мама, и он оформил всё хозяйство на себя. В Москву он возвращаться не хотел, сказал, что любит Тоню и хочет, чтобы она приехала к нему «насовсем». Тоня не решилась на этот шаг, и они развелись. Тоня очень переживала, часто вечерами плакала, но потом успокоилась. Прошло несколько лет, и в её жизни появился Павел Никанорович, отставной военный и теперешный муж.

Дверь закрылась, щёлкнул замок.

- Слышь, бегемот, я умоюсь, свари мне кофею,- сказал Шарк, выходя из своей коморки в ярко-красных трусах-плавках и чёрной майке «Кисс» с нарисованными рожами известного квартета. Почёсываясь, он пошёл в туалет, откуда мощно зажурчало.

- Александр, я настоятельно прошу вас не обзываться,- раздался с кухни писклявый голос Кондратия.

- А как мне тебя сегодня называть Акакий Акакиевич или Дормидонт Фелофектистович?- заржал Шарк открывая дверь и переходя в ванную.

- Зовите меня Кондратий Иванович, столько лет живём вместе, что нетрудно бы запомнить, кстати, кофе, который вы покупали, закончился, а кофе Антонины Виталиновны Павел Никанорович просил не трогать, сказал, что по шеям получим, оба.

- Ты мне не жена, чтобы запоминать, как тебя зовут, как хочу, так и буду звать, сегодня будешь Мандибула Каримбабетович. А кофе возьми ихний, я куплю, досыплю.

Чашку кофею, я тебе бодрящего налью..,- начал напевать он оглядывая себя в зеркало и решая , надо бриться сегодня или трёхдневная щетина вполне себе может превратиться в черырёхдневную.

На кухне противно завизжала кофемолка, потом умопомрачительно запахло свежим кофе. Надо отдать должное Кондратию, но кофе он варил отменный, в турке, говорил, что этому его научила его мама, иногда он добавлял туда специи и напиток становился воистину божественный.

- Кофе готов,- крикнул он с кухни.

- Сейчас, чего-нибудь сварганю,- Шарк оторвался от созерцания своего морщинистого лица, взял полотенце, вытерся,- достань пока колбасу из холодильника и яйца, Хабибула.

- Меня зовут Кондратий Иванович.

- Я помню.

Он разогрел сковородку на плите, растопил в ней масло, бросил нарезанную докторскую колбасу, поджарил, и вбил туда 4 яйца. Разделил н а 2 порции, поставил на стол:

- Оба на, Рабибуд Хабибуярович, присаживайтесь,- сказал он.

- Опять вы, Саша,- сказал Кондратий Иванович, присаживаясь на диван, который жалобно заскрипел.

Надо сказать, что последние годы, лет эдак дцать, Кондратий на улицу не выходил, развилась у него фобия, что его не пустят назад в квартиру, да и вещей у него на выход не было, в старые вещи он уже не влезал. Малоподвижность и постоянное заедание привели к увеличению веса. Весил он 150 килограмм, при росте метрсемьдесяттри. Стал он похож на слонёнка, облысел, наверное, от переживаний. Когда был один, то ходил в семейных трусах и майке, когда кто-то приходил, то одевал трико необъятных размеров и рубашку, которой, наверное, можно было накрыть «Жигуль» или « Москвич». Ещё у него были стоптанные, старые тапки. Диван, на котором он спал на кухне уже давно продавился под ним, кое-где вылезли пружины, которые больно кололи бока, но она старался на это не обращать внимание, переносил стоически, ведь пенсию свою по инвалидности он отдал Тонечке, чтобы не быть нахлебником. Пенсию ему оформили по ожирению и сахарному диабету, который у него случился пару лет назад вместе с гипертоническим кризом. Благо, в последнее время открылось много магазинов, где продавалась одежда больших размеров и Тоня купила Кондратию Ивановичу трусы, новые треники, рубашку и майки, кроме трусов он ничего пока не одевал, приберегал на потом. Когда «потом» это должно случиться было непонятно, наверное, когда найдёт себе невесту и пойдёт в трениках и рубашке в ЗАГС.

- Что там нового в мире творится?- спросил Шарк, увидев на краю дивана открытый ноутбук,- опять порнуху всю ночь смотрел, смотри, вирус занесёшь, где я тебе новый возьму?

- Да, что вы, Саша, я занимаюсь научной работой, благодаря интернету я могу найти и прочитать научные труды иностранных учёных о цивилизации инков и ацтеков. Правда, многие труды не переведены на русский язык, но я скачал переводчик. Это чудо, просто, переносишь текст, а он сам переводит, правда коряво и не всегда понятно, но суть уловить можно, я даже сдвинулся в своей работе, вот,- и он достал из под дивана пачку листов, на которых было что-то ручкой написано,- надо будет перепечатать в Ворде и отправить учёным, надеюсь, меня ещё не забыли на кафедре. Я зарегистрировался на сайтах, где переписываются учёные со всего мира, понимаете, Саша, какое чудо этот интернет.

- Да, уж, прикольный ты парень, а с девками переписываетесь?

- Я зарегистрировался в «Одноклассниках» и «В контакте», нашёл даже своих одноклассников, но мне с ними не интересно, разговор только о выпивке и жизни, а какая у меня жизнь?

- Так ты спиздни им что-нибудь, что типа известный учёный, то да сё…

- Не прокатит, достаточно набить моё имя и фамилия в поиске, выскочат только мои страницы в «Одноклассниках» и «ВК», спросят, где публикации, награждения, призвания? Не получится.

- Ну-ка, набей меня в поисковике.

Кондратий набрал Сашины данные:

- Вот, вы музыкант, вот о вас статья в старом рок-журнале, вот фото – это же вы, Саша, вот ваш друг пишет, что вы куда-то пропали, фамилия Соломин, вот упоминание в рок-энциклопедии. Вам больше повезло, чем мне.

- Так, Солома, Шрэк, это кто? Не знаю, быстро зарегистрируй меня «В контакте», хочу напомнить о себе.

С ноутбуком произошла интересная история. Шарк нашёл сумку на остановке, там был этот ноутбук, какой-то файл с документами и больше ничего. Ханыга узнал про это и сказал, что если будет объявлено в розыск, то Шарк ноут должен будет вернуть, файл с документами он забрал себе. Шарк сумку выкинул, а ноутбук притащил домой и спрятал, 2 месяца ноут лежал у него под топчаном, а когда срок прошёл, он подарил его Кондратию на день рождения. Ноут был старый, иногда зависал, но когда его почистили, то для интернета вполне себе годился. Путём махинаций узнали пароль от соседского WiFi и Кондратий, с помощью Антонины освоился в интернет пространстве, стал смотреть фильмы, слушать музыку, качать книги с торрентов. Короче, у человека появился интерес к жизни. Кондратий был очень благодарен Шарку за подарок, иногда даже прощал, что Шарк по-пьяни называет его свиньёй или кабаном.

- Так , пиши, Шарк, по-английски, а в скобочках Акула, по-русски, так, Хвостищево, Самарская область, так , рок-группа «Парацетомол», всё, оставляй, так, пароль 1,2,3,4,5, хорошо. Вечером приду, посмотрим, кто меня вспомнит, а кто забыл. Так, найди Солому, набери в поисковике. Ага, вот этот, с длинным хаером, посмотри там, фотки есть, ага, вот эту можешь вытащить и на мою страницу поставить? Отлично, напиши ему в сообщениях : « Привет, Солома - никого нет дома?», посмотрим, что ответит. Всё, Хряк, я побежал, Дуньке товар должны привезти утром, помогу, может она мне минет в подсобке сделает.

Вечером, когда все поужинали и Антонина с мужем удалились в комнату, Шарк подсел к Кондратию:

- Ну, что там, написал кто-нибудь?

- Сейчас посмотрим, ага, Соломин ответил : « Ты ли это, Акула, саратовский выхухоль?»

- Напиши ему: « Сам ты захухоль, за это ещё и похухоль получишь», смайлик поставь.

- Нельзя такие слова писать, это же дружеская переписка, разволновался Кондратий Иванович.

- Ой, товарищ Чухпэ, давайте без ваших пардимоноклей, а то по голове канделябром получите,- он похлопал по лысой голове толстяка так, что очки чуть не свалились с носа.

Кондратий поморщился:

- Нет у нас тут канделябров, и не было никогда, ты, наверное, хотели сказать – Чучхэ.

- Ой, Киса, вы научились язвить, смотрю, что хотел, то и сказал.

- С вами, Саша, не только язвить научишься, но и убивать, но я вас прощаю.

- Где у нас календарь?

- Зачем вам?

- Посмотреть, не прощённое ли сегодня воскресение, а то я прощения у всех забыл попросить.

- Всё издеваетесь. Вот, опять ваш Солома пишет : « Куда пропал, старая обезьяна?», что ему ответить?

- Дай, наверное, я сам отвечу, раз он в сети, надо ж со старым другом пообщаться.

На следующий день, на ужин он не пришёл, припёрся в десять вечера пьяный и сразу вызвал Антонину из комнаты на кухню:

- Тоня, ты представляешь, «Парацетомол» играет, Солома, Ляха, Жёлудь. Они играют и мои песни, пригласили вернуться в группу. Денег не обещают больших, но будет небольшой тур по городам, где нас помнят,- громко говорил он, на шум даже Павел Никонорович вышел из комнаты.

- Я рада за тебя,- сказала Антонина.

- Нет, правда, в четверг концерт в клубе, пойдём со мной, мне одному страшно. Солома приехал сегодня в переход с каким-то хитрым комбиком и электрогитарой. Мы дали большой концерт, заодно и порепетировали, вот, смотри,- он начал вытаскивать из карманов и кидать на стол купюры, помимо сторублёвок были и крупные, тысячерублёвые и даже одна пятитысячная,- народ собрался, кто-то даже подпевал, мы их пригласили на концерт, ты пойдёшь?

- Хорошо, Саша, мы с Павлом Никоноровичем давно никуда не ходили, придём.

- Дормидонт, я так рад, так рад,- полез он целоваться к Кондратию Ивановичу.

- Саша, перестаньте дразнить Кондратия Ивановича, ну какой же он Дормидонт?

- Самый настоящий.

Концерт прошёл «на ура». Небольшое помещение клуба было забито до отказа. Столиков на всех не хватало, хорошо курить все ходили на улицу. Старых друзей было немного, за то много молодёжи. Пели в основном старые песни, народ подхватывал. После выступления к их столику подходили люди, просили расписаться на дисках или плакатах, которые изготовил предприимчивый Солома. Много молодых девчонок, которые просили сделать с ними сэлфи. Шарк блистал, как начищенный самовар, домой с ними не поехал. Приехал следующим вечером, собрал вещи и снова пропал на три недели, уехал на гастроли.

Кондратий Иванович затосковал, стал что-то печатать ночами, читал что-то в ноутбуке постоянно, перестал есть и даже похудел, щёки отвисли, как у бульдога, даже трико стали спадать.

- Что вы там печатаете, Кондратий Иванович?- спросила как-то Антонина за ужином.

- Не поверите, Антонина Виталиновна, решил закончить диссертацию, в интернете много литературы, вот читаю, работаю над собой, заодно переписываюсь с коллегами из других стран. Много фотографий появилось с раскопок, есть над чем подумать. Конечно, сейчас не те времена и мало кого интересует цивилизации инков и ацтеков, но есть фонды, которые выделяют гранты в этой области. Общаться стало легче, я даже выдвинул несколько теорий некоторых картинках в настенной живописи, найденной в пирамидах, мою идею поддержали учёные, меня пригласили прочитать лекцию в университете, только мне нечего одеть и я давно не выходил на улицу.

- Ничего страшного, мы вас отвезём на машине в торговый центр и там оденем, потом вас Павел Никонорович отвезёт на лекцию, правда, Паша, найдёшь время?

- Чего уж не сделаешь ради Кузи, Нафаня –то уехал и теперь уже, наверное, не вернётся.

- Буду премного вам благодарен, спасибо, вы самые для меня родные люди.

В субботу они отвезли его в торговый центр, в магазине «для жирных», как его назвал Павел Никанорович, купили Кондратию недорогой, но приличный костюм, пару рубашек, галстук, туфли и куртку на синтепоне. Вечером отметили это дело, даже Павел Никанорович выпил немного, а в среду, на следующей неделе, Антонина отпросилась с работы и они отвезли Кондратия Ивановича на машине в университет. Аудитория была заполнена битком, студенты стояли в проходах. Кондратий Иванович сначала испугался, начал что-то мямлить, но ехидный вопрос одного из студентов его сильно разозлил, голос окреп, глаза сверкнули и он начал рассказывать про пирамиды, рисунки, ацтекский алфавит, иероглифы майя и ацтеков, их календарь. Аудитория слушала затаив дыхание. Когда лекция закончилась, посыпались вопросы, на которые Кондратий Иванович с достоинством отвечал, в итоге пообещал выпустить книгу на эту тему. Декан факультета предложил ему преподавательские часы и помощь в издании книги, он согласился.

Когда ехали назад, то он всю дорогу улыбался, смотрел на ночную Москву. На следующий день он оделся и пошёл гулять, сначала недалеко, ходил возле дома, потом всё дальше и дальше, попросил денег на метро и сам поехал в университет. Три месяца он ездил на работу, по три раза в неделю, а однажды вечером за ужином сказал:

- Антонина Виталиновна и Павел Никанорович, прошу прощения, но хочу попросить вас об одолжении. Дело в том, что моя сестра с мужем живут в подмосковье. У них большая квартира, сын уехал жить в Германию, они зовут меня к себе. Муж Светланы работает директором в местной школе, может устроить меня учителем истории, у меня же педагогическое образование. Там недалеко, час на электричке, я договорился с деканом, буду приезжать в Москву, читать лекции два раза в неделю. Не могли бы вы меня отвезти с вещами в выходные в Упск, к сестре?

- Вот, и Кузя намылился от нас, как же мы без домовых теперь будем?- сказал Павел Никанорович.

- Хорошо, Кондратий Иванович, на выходные отвезём.

До Упска было семьдесят километров. Квартира у сестры Светлана и её мужа Константита была на окраине, но большая, Кондратию Ивановичу сразу же выделили комнату с рабочим столом, компьютером и огромным угловым диваном. Вокруг был лес. Антонину и Павла Никаноровича напоили чаем с пирожками, они вернулись в Москву. На прощание Кондратий Иванович их долго обнимал, плакал и шепнул Антонине, чтобы они пока диван с кухни не выбрасывали, мало ли что. Она тоже пустила слезу, обещала пока не выбрасывать.

Когда ехали назад вспомнили, как уехал от них Шарк. Он вернулся после гастролей и сказал:

- Друзья, я уезжаю. В Калужской области мы давали концерт в местном ДК и я там познакомился с очаровательной женщиной. У неё есть сын, но она ещё хочет ребёнка. Кроме того, она директор этого самого ДК и предложила мне вести там музыкальный кружок, обучать всех желающих игре на гитаре, и руководить студией звукосаписи. Это большие возможности, я теперь худрук, представляете, пригодились дипломы, которые мне подарил дядя Миша, там их просто приняли, даже не проверяли. Ребята из группы обещали приезжать на запись, там всего-то два часа на машине. Так что спасибо вам, родные мои, но на всякий случай не разбирайте мой топчан, мало ли что.

Они долго обнимались. Тоня отпустила его с лёгким сердцем, так как понимала, что никаких отношений с ним уже не было.

А сейчас, они ехали домой молча, каждый вспоминал что-то своё, но Антонина была рада, что у Шарка и Кондратия Ивановича всё так устроилось.

Через полгода они сломали топчан в кладовке и выбросили диван с кухни, да и вообще, поменяли всю мебель в доме….