Муха

Вот странная вещь — когда тебе хорошо, то и мир вокруг кажется таким полным, абсолютным, приятным. Почти ничего не хочется замечать детального. Смотришь на мир с широкого глаза. Лёгкий ветер, который играет с листвой деревьев на дальнем поле, мальчишка, резво проехавший по тротуару, по тропинке гуляют куры и курящие соседи на открытой веранде — видно всё с одного места, и мысли твои где-то далеко, и где-то в ушах играют песни Аллы Пугачёвой о прекрасном мире.

Вы, возможно, скажете: но разве это не детальные вещи? Неужели автор хочет сказать, что детальное — это рассмотрение каждой травинки? Бросьте, я и сам не фанат литературных пейзажей и натюрмортов. Но посмотрите, разве этот человек, который стоял и видел все эти деревья, этих соседей и кур, задумывался о них? Разве ему рвало грудь от ужасной дереализации и ощущения, что оно, как есть, могло быть и по-другому?

Не знаю, возможно, моя детализация — полная ерунда, и как бы её назвали люди прошлого: абстракция. Но только не тогда, когда сам был в одной из таких абстракций и являлся непосредственным наблюдателем своего и окружающего состояния.

Начинавшаяся осень по своему обычаю сваливает в постель людей, заставляя молча прощаться с прекрасным, пускай и рабочим, летом. Урожай почти собран и убран в морозилку или в подвал. Остались только несколько кустов княженики и несколько рядов картошки.

Тело приятно поскуливает в мышцах, пока ты пытаешься совладать с привычными болями в животе. Как говорится, у каждого свои болячки. Кто-то бы свалился со спиной, кто-то с почками или погаными лёгкими. А ведь если бы не эти нюансы, мышечная боль действительно доставляла бы удовольствие от осознания, что сегодня ты проделал большую работу, но нет.

Ты сворачиваешься калачиком на своей холодной от проветривания кровати и просто надеешься, что желудок станет отдельным организмом и покинет тебя как обычный паразитический червь.

Солнце окрасило местность в тёплые оранжевые тона, заглядывая в окна сквозь шторки. Щекоча невидимыми пальчиками, оно слабо греет спину, стараясь то ли утешить, то ли поиздеваться.

Вот и сонливость добралась, нежно опьяняя, лаская и снимая спазмы.

Глаза вот-вот собирались закрыться и мирно отправить меня в сон, если бы уши не уловили противное жужжание насекомого. Это была муха, ненароком залетевшая через щёлку открытого окна.

Я раскрыл глаза, попытавшись выследить плутовку и варварского вора моего покоя.

Она чёрным пятном металась по моей комнате, под потолком, навязчиво жужжа.

Можно было бы её прихлопнуть газетой, но внезапный спазм в желудке приказал мне остаться в своём лежачем положении, отдав судьбу мухи Богу.

Так я и остался лежать, поджимая ноги под себя, стараясь уснуть под громкий танец новой соседки.

Выходной пролетел незаметно, а ещё более незаметно пролетела ночь, принеся за собой рабочий школьный день. Всё как обычно: раннее утро, школьники, друзья, учителя, уроки, перемены и снова дом. Снова домашняя одежда из широкой отцовской рубашки и цветных штанов. Глоток воды, разогретая еда, умытое лицо и стол, заставленный учебниками и тетрадями, с невыполненными домашними заданиями.

Карандаш в руке и раскрытые листы, готовые для работы, но что-то тёмное остановило движение: сидящая на кончике карандаша муха ехидно тёрла свои передние мохнатые лапки, лениво хлопая крылышками.

Я сразу вспомнил, что вчера вечером у меня в комнате поселилась эта незваная танцовщица, и тут же моя левая рука поспешила выселить жильца, направив в небесную коммуну, но промах был неизбежен. То ли пальцы прошлись сквозь край карандаша, то ли муха оказалась изворотливее.

Она вмиг взлетела, обогнув мою голову, и вредно пролетела под ухом. Я хотел было развернуться и шлёпнуть плутовку о стену, но опять неудача.

Жужжание стало тише, и я понял, что она улетела в коридор.

«Ладно, потом шлёпну», — махнул рукой я, возвращаясь к урокам.

Но каково было моё удивление, когда эта муха оказалась той ещё рисковой актрисой, или, может быть, она просто была самоубийцей?

У нас был довольно большой дом, и места, казалось, для такого существа, как муха, было просто немерено. Однако это существо постоянно залетало ко мне в комнату и не то чтобы просто в очередной раз обследовать потолок или светящуюся люстру. Нет же! Оно постоянно целилось в мой крохотный стол. Залетит в комнату — и сразу ко мне на тетрадку. Сначала я игнорировал. Секунда-две — и она уже улетала. Но, по ходу, эта особь испытывала моё терпение на крепость. С каждым разом она задерживалась на бумаге всё дольше и дольше. Тогда-то я и стукнул кулаком по ней, в очередной раз оставшись в дураках. А муха как ни в чём не бывало взмахнула крыльями и ещё сделала вокруг меня несколько кругов, приземлившись на стопку учебников.

Я застыл, вглядываясь в её движения: она стояла спиной ко мне, продолжая тереть лапы. Клянусь, если бы мухи умели разговаривать, то эта чертовка шептала бы себе под нос: «Какой огромный, а такой неловкий мальчуган! Пускай ладошки отобьёт в попытках меня прихлопнуть».

А я как раз-таки был уже рядом. Медленными, плавными движениями приближался к ней, уже навострив ладошку.

*Бам-ц!*

И снова мимо.

— Да чтоб тебя! — тихо выругался я, понимая, что ещё битый час буду слушать её жужжание.

Смирившись, я сел на стул, взяв снова карандаш в руки.

Муха металась по комнате, что-то бубня себе под нос в моём воображении, а потом благополучно улетела в коридор.

Я смог спокойно дописать уроки и заняться своими делами, абсолютно забыв про муху, и только иногда пересекался с ней в коридоре, где она бомбардировала никогда не открывающееся окно.

Я пожал плечами и спустился на первый этаж, чувствуя лёгкость и свободу.

Пришло время ложиться в кровать. Уроки сделаны, фильм просмотрен, вечерний чай выпит, тело вымыто после жаркого дня, комната проветрена, и я растворился в прохладной постели.

«Завтра вторник», — подумал я, заложив руки за голову и уставившись в потолок. — «Самый сложный день на неделе. Не первый после выходных и настолько далёкий от следующих. А у нас и самые сложные уроки в этот день поставлены».

Я мирно закрыл глаза, уже уплывая по реке фантазий и надвигающихся сновидений, но как бы не так.

Проснулся тёмной ночью в холодном поту: приснился какой-то кошмар. Вытер вспотевший лоб, лёг на другой бок и хотел уже вновь поскорее упасть в сон, чтобы днём не выглядеть как сонная муха.

«Вторник — сложный день...» — бормотали мысли. — «Уже третий час, а голова словно и не спала! Засыпай скорей».

Раздалось знакомое жужжание в дальнем углу комнаты.

И тишина.

Опять жужжание. На этот раз оно было громче.

И тишина.

Снова жужжание, и теперь оно было долгим и навязчивым.

«Сонная муха...» — что-то шептало подсознание. — «Сонная муха. Муха!»

— Муха! Чёрт её дери! — подскочил я, слушая несколько минут эту грызущую мозг какофонию.

Я включил свет. Закрыл дверь и свернул газету, собираясь расправиться с этой поселянкой раз и навсегда.

Она игриво танцевала под люстрой, даже не подозревая, насколько сильно оголила мои нервы за этот день.

— Вот тебе! Ну погоди у меня! Достану ведь! — замахал я газетой в надежде отогнать её от люстры.

И у меня получилось. Муха сделала разворот и навострилась на стенку, думая, что там безопасная зона.

«Вот он! Мой шанс», — сказал я себе, медленно шагая к стене.

Плутовка замерла на обоях, перетирая одну лапку об другую.

«Тихо... Спокойно...» — повторял я, уже приготовив газету для удара.

Крадущимися шажками в тёплых носках я ощущал себя кошкой, готовившейся поймать мышь.

*Бам-ц!*

Со всей своей скоростью и имеющейся ловкостью я поспешил ударить газеткой по стене, где сидела муха. Жужжание замолкло, и я ощупал бумагу, под которой должно было быть её тело, но под ней ничего не оказалось.

И тут перед глазами победоносно вылетела эта мушка, оказавшись в очередной раз живой.

— Эх, вот же чёрт... — устало вздохнул я. — Косой стал, что ли?

Моего терпения хватило на две попытки прихлопнуть муху, и, как можно догадаться, эти попытки не увенчались успехом. Тогда я открыл дверь и подождал, чтобы муха вылетела в коридор, чтобы закрыться в комнате уже без неё.

Тем и закончилась моя охота и началась война. Прихлопнуть муху было уже делом принципа. Где это видано, чтобы после стольких попыток мухе удавалось так манёвренно уходить из-под моих атак? Я был зол. Эта муха слишком много на себя берёт. Я был чемпионом в ловле ночных комаров! А тут с мухой не могу справиться. Позор.

«Ничего... Скоро ты сама подохнешь», — сказал сам себе я, впадая в сон.

Вернувшись из школы, я вспомнил про объявленную войну мухе. Сразу помчался к окну её ловить, но коридор оказался не самым лучшим полем для боёв, так как муха после первой же попытки скрылась в щёлке, где достать мне не предоставлялось возможности даже с помощью зубочистки.

Я плюнул и отправился делать уроки. И словно специально, эта плутовка прилетела снова вилять своей задницей, напоминая мне о моём грандиозном провале ночью и, впрочем, обо всех остальных разах.

«Мда уж... Кто знал, что с мухой бодаться будет сложнее, чем с бараном?» — думал я, когда услышал, что муха снова залетела ко мне в комнату.

Но если быть честным, мои попытки завершить эту войну закончились почти сразу.

«Да ладно, всё равно мухи долго не живут», — сказал я и больше не покушался на жизнь соседки с газетой в руках.

Стало как-то плевать. И дело принципа должно было завершиться само собой. По ночам я закрывал дверь, а днём, когда делал уроки, жужжание мухи стало чем-то привычным, как тиканье часов на стене.

А с другой стороны... меня даже стало забавлять эта неутомимая воительница. Я понимал, что на самом деле у мухи нет никаких понятий: поиграть на самолюбии, поиздеваться. Это всё моё человеческое воображение приписывало ей какой-то характер, но за этим было так любопытно наблюдать. Я знал только одно: что эта муха хочет выбраться из моего дома через окно, но я специально не шёл на поводу у плутовки.

Я понял, что здесь-то и выиграл, поэтому каждый раз, когда видел её на подоконнике, проходил с огромным безразличием. Гордо поднимал голову и шёл в свою комнату, представляя, как она и дальше мучается в своих бессмысленных попытках пробить лбом стеклянную стену.

«Ну вот же она! Совсем близко!» — говорила муха, пытаясь отдышаться после очередной попытки пройти сквозь стекло. — «Свобода. Синее небо. Еда... Вода... Сородичи... Неужели... Неужели мне предстоит загнуться здесь? В этой коробке с огромным кожным идиотом? Я не могу так просто сдаться. Не могу! Пока есть надежда. Пока во мне хоть что-то есть». — и в этот момент в мухе загорался огонь настырности — её истинный источник энергии. И она с прежней силой продолжала долбить стекло.

«Хах. Вот же дура», — усмехался я, когда слышал из коридора звуки ударов мухи о стекло.

В те дни моя подростковая жестокость выходила на самый край. Когда какой-нибудь другой мальчишка мог бы поймать муху в спичечный коробок, после чего пинцетом осторожно поотрывать ей ножки и крылышки, мне доставляло удовольствие смотреть на тщетные старания мухи выбраться на свободу, понимая, что этого никогда не произойдёт. По моей крови разливалось это прекрасное чувство власти над мелким созданием. Но я бездействовал, с жадностью наблюдая, как с каждым днём силы мухи уходили и она становилась вялой, но по-прежнему настырной.

Я уже без труда мог подойти к подоконнику и задавить муху насмерть. Она стала настолько вялой, что передвигалась уже еле-еле.

«Фу, это после неё руки надо мыть. Ничего. Пусть дальше мучается. Авось под конец жизни и выберется из своей "коробки"». — в те дни я жестоко над ней смеялся.

Смеялся и даже трогал иногда зубочисткой, прижимая её тельце к полу. Но в один роковой день наши отношения с мухой очень сильно поменялись.

Был дождливый день. Я кое-как добрался до дома, свалившись в постель с больным животом.

— Чёрт бы побрал эту пищеварительную систему! — ругался я, держась за пульсирующее брюхо.

Принеся к своей кровати тазик, я продолжал бороться за свой здравый разум: в моменты обострения моей болезни я был очень слаб головой.

Ужасные боли в животе заставляли меня кривиться, стонать от боли. И самое отвратительное — это было знать, что твоя болезнь никак не удалима, как, к примеру, аппендицит. И тем не менее она терроризировала меня уже битые несколько лет. Я с огромной завистью смотрел, как остальные дети могли жрать всё что попало, запивать чем попало и вести свой образ жизни как попало, в то время как я возился со своим животом, уже не зная, какую диету ему назначить. Но я вполне мог жить с этой заразой и даже умел успокоить свою зависть, но в такие моменты я ненавидел весь свет.

Тошнота, боли, рвота заполонили моё сознание, и всё, что мог мой мозг, — это витать в каких-то обрывках воспоминаний и молча наблюдать за комнатой.

К моему счастью, с работы вернулась мать и помогла мне принять лекарства. Я её поблагодарил и снова упал на подушку. Она, видя мой туманный взгляд и что при первой же возможности я упаду в сон, оставила меня одного.

В голове было пусто. Если несколько минут назад в ней гремели отрывки из каких-то популярных песен, фразы моих друзей из школы, учительский крик и шум машин, то сейчас в моей голове поселилась тишина. Ничего, кроме своего хриплого и тихого голоса. Боль постепенно слабела, поэтому и шум ушёл.

Моему взору открылась моя детская, старая и до боли знакомая комната со всеми её деталями. Но тут моё витающее внимание зацепила ползущая по полу муха. Муха, моя старая знакомая, моя старая соседка и непобедимый враг, медленно ползла, протирая своё брюшко об поверхность. Её лапки дрожали, и она издавала очень слабый писк, который, казалось, раздавался в моём воображении.

«Как у неё хватило сил спуститься с подоконника и не разбиться? Неужели она ещё умеет летать?»

Но её крылья были послушно сложены, и я прекрасно помнил, что за последние три дня ни разу не видел, чтобы она хотя бы на секунду вспорхнула к окну.

Её тело передвигалось медленно, и, казалось, я слышал её одышку. Мой живот продолжал ныть, поэтому я с прежней злостью и жестокостью бросился на эту муху:

— Что? Больно, подружка? Мне тоже больно. Плохо? Ай как плохо. — шёпотом говорил я, отвлекаясь от своей боли.

Муха иногда останавливалась на каких-то несколько секунд, а потом снова продолжала идти.

— Куда ты идёшь, дурында? Куда тебе в твоём состоянии ползти? Может, ты специально? Ах да, специально... Приползла, чтобы отомстить мне на посошок и остаться победительницей. Чтобы в очередной раз поиздеваться надо мной? Сказать в лицо, какой же я слабак и насколько я ничтожен. Не смог даже самостоятельно принять лекарства! Корчусь от боли из-за какой-то ерунды? А ты не сдаёшься, даже когда смерть уже дышит в шею? Продолжаешь идти. Только вот твоя цель первоначально была бессмысленна. За свою жизнь ты не сделала ничего, кроме как поиздевалась надо мной. Ты сдохнешь. Ты...

В тот момент я ненавидел её по-настоящему. Не столько из-за каких-то обид или оправданных фактов, сколько из-за боли и пустой злобы.

И когда я ещё раз хотел повторить мухе: «Ты сдохнешь», мой живот сделал финальный удар, заставив меня скорчиться и забыться чуть ли не до одури.

На моих глазах выступили капельки слёз, и я снова посмотрел на муху. Вмиг мой лёд растаял, оставив за собой только мокрое место.

Я лежал теперь молча. Больше обидного и плохого я ничего не смог сказать. Совесть замучила.

«Она умирает... А я нет», — диктовало это существо внутри меня, которое мы в простонародье зовём «совесть». — «Она умирает, а я нет. Её ждёт конец, а меня чуть позже... Что видит муха? То самое небо? Колонию своих сородичей, которые принимают её как героя? Или только этот пол, по которому идёт её предсмертная дорога?»

Мне казалось, что мой взгляд обострился и я видел каждую ворсинку на теле мухи. Каждый изгиб линии на её крыле.

«Мухи противные, говорят. Говновозами называют. Мухи. У мух ведь всё по-другому. У них своё устройство жизни. Вряд ли мухи находят себя некрасивыми. У них свои стандарты красоты... А человек? Может, и человек уродлив? А привычки?» — одни мысли прерывали другие, и я уже не разбирал, о чём думаю. — «Мухе стыдно? Стыдно за то, что она издевалась надо мной? А мне? Ведь я тоже не помог ей спастись. Мне стыдно...»

Я продолжал смотреть на ползущую муху. И что-то апокалиптическое пробежалось перед глазами. Сновидение? Люди ползли по земле, вокруг творился хаос, но на уме у людей было только: «спастись... спасите...» Что-то было общее между этими людьми и мухой. Что-то... Но я глядел на неё.

«Муха чувствует только боль. Ей нет дела уже ни до этой жизни, ни до меня, ни до своих сородичей. Она думает о себе. О том, как больно».

Тут муха замерла на полпути. Решила отдохнуть? Но когда она задвигалась дальше, я увидел, что одна из ног осталась на прежнем месте.

«Ножка отвалилась...»

Боль в животе стихла, и, не заметив как, я уснул.

Позже я узнал, что мухи живут не больше месяца, и то в благоприятных условиях. Видимо, эта была совсем молоденькой, когда впервые залетела ко мне в комнату. Потому что я никогда в жизни не видел, чтобы муха прожила так долго. Эта была особенная.

Когда я проснулся, она уже умерла. Муха лежала мёртвым телом на полу возле моей кровати.

«Куда же ты всё-таки ползла?» — спросил себя я.

И уже без отвращения и какой-то ненависти я взял её тело и выбросил в мусорку. Теперь мне больше не нужно было беспокоиться о шумных соседях. Их теперь нет.

Наступила весна. Тёплая и по-летнему приятная. В этом году она наступила как-то сразу.

Были весенние каникулы, и я беззаботно проводил их у бабушки. Был разгар дня, и я наслаждался таким волшебным временем, как тихий час, когда все домочадцы засыпают коротким сном.

Было открыто окно, и я слышал, как пели прилетевшие с юга птицы. Действительно хорошее событие, а главное, такое важное. Всё живое постепенно возвращалось в жизнь, и наравне с птицами вернулись и мухи. Их было полно возле компостной ямы и веток винограда, где можно было напиться живительным соком.

И конечно же, в комнату через открытое окно иногда просачивались некоторые особи.

Засыпая, я одним глазком приглядывал за ними и оказалось, что всё-таки у мух есть разные виды характера. Вроде все мухи как мухи, а попади они в ловушку — ведут себя по-разному.

Например, одна муха, залетев в комнату, сразу же и померла. Конечно, возможно, она была просто старая, но летала очень даже бодро. Потом была одна муха, которая целый день напролёт без остановок боролась со стеклом. Была муха, которая боролась по ночам, но её в итоге прихлопнули.

Я от скуки стал им давать клички: муха-нежитуха, муха-целеустремуха, муха-ночнаянеживуха, муха как муха, муха...

Один раз в комнату залетела такая особь, которая не давала мне спать. Она залетела так стремительно и так внезапно на меня напала. Я, конечно, спросонья стал отмахиваться, потом, когда понял, что дело доброжелательно не закончится, начал за ней охотиться всерьёз. И вот у меня получилось загнать её на подоконник, закрывшись шторкой, как она сразу успокоилась и прижалась к углу. Моя рука тут же опустилась. Что-то дёрнуло меня.

Я открыл окно побольше, и муха сразу же вылетела на улицу.

Как это странно, думал я: вроде мухи как мухи, а когда приглядишься... вроде и мухи как люди, а вроде и люди как мухи. Вот я дурак.