Мурашки

***

— Баба Тася! Где ты?! Ау!

«И куда только эта чертова старуха запропастилась?!» — пинаю с досады крупный боровик. Тот словно мячик летит в ствол дерева и разлетается на куски. Жалко даже — хороший гриб был. Этим летом таких не так много.

Оглядываюсь. Пытаюсь отыскать хоть какие-то следы бабы Таси. Пока ничего. И когда только она успела так далеко убежать? Ведь я всего на часок заскочила к Ленке! Ну ладно, не на часок, а на два, а может и три. Но все равно — почему это именно я должна смотреть за полоумной старухой, которой давно пора в дом престарелых! Или же — в дурку! Надоело постоянно делить одну комнату с ней, слушать нескончаемый старческий бред — как мне говорить, одеваться и жить! А этот храп по ночам, и прогорклый запах старого тела, от которого меня уже просто тошнит! И окно не откроешь — бабка сразу истерить начинает. А эти растрескавшиеся пятки и ногти — толстые и скрюченные, которые я должна стричь… Фу! Гадство!

Раздаётся трель телефона — старого, с побитым экраном и вечно улетающей в ноль батареей. Я морщусь, задумчиво пялюсь в экран. Мама. Отвечать или нет? Лучше ответить. И так уже пять пропущенных вызовов. Не хватало ещё, чтобы предки стали париться по ерунде.

— Ну что, Викусь! Как дела? Как баба Тася? — голос у мамы веселый. Давно таким не был. Ладно, не буду ее волновать, сама со всем справлюсь.

— Бабка спит, я к пересдаче готовлюсь, — бессовестно вру в ответ. Вновь озираюсь. Уже вечереет, грибники давно разошлись по домам. Так что в лесу кроме меня — никого. Становится жутко. Странно, прежде я никогда не боялась.

— Ладно, учись, не буду тебя отвлекать! Только не забывай приглядывать за бабой Тасей! У нее же деменция! Сама знаешь, как бабульку вечно в лес тянет! Помнишь же, как тем летом всем поселком искали. Хорошо – не успела уйти далеко.

— Не волнуйся, мамусь! Обещаю: глаз с нее не спущу! Ну все — покедово!

— Ну пока! Мы вернёмся завтра к утру! Звони если что!

Связь обрывается. Как тихо. Лишь еле слышно шелестят листья. Я вздрагиваю, когда сук под моей ногой с громким хрустом ломается. Сердце словно рухает вниз. Нервно хихикаю. Вот я трусиха! Еще вчера по утру бродила здесь с корзиной в руках — и ничего! Набираю полную грудь воздуха. Снова ору:

— Баба Тася! Ау!

Иду дальше. Порой зову свою бабку. То и дело нервно смотрю на часы. Уже почти семь. Нужно управиться до заката. Неожиданно взгляд вырывает знакомую туфлю — значит бабка и впрямь была здесь! Не соврала тетка Зина, когда говорила, что видела, как та заходила в лес!

Поднимаю туфлю, шагаю дальше. Проклиная про себя полоумную бабку, нищебродовов родителей, помешанных на треклятой даче, заваленный экзамен по математике. Как бы я хотела остаться в городе… Пожить одной в комнате, наконец – распахнуть настежь окно, включить музыку на полную громкость… А еще лучше — позвать друзей! Или Влада…Целоваться с ним всю ночь напролет! Или даже…

Незаметно для себя дохожу до Ведьминой Чащи. Останавливаюсь, с тревогой смотрю на часы. Уже восемь. Интересно, здесь всегда так темно, или просто солнце клонит к закату? Темные стволы стоят частым строем, внизу – ни травинки, ни кустика, ни листочка. Одна голая земля, покрытая толстым слоем иголок, по которым туда-сюда снуют крупные рыжие муравьи. Гадость! Я стряхиваю парочку с новеньких беленьких кед. Невольно вспоминаю, как ласково бабка всегда называла этих тварей — мурашки. Бррр!

Иду дальше. Тишина давит. Так сильно, что включаю музыку на телефоне. Становится легче. Тихо подпеваю под нос, стараюсь не вспоминать глупые детские страшилки о Ведьминой Чаше. О том, как легко здесь заплутать и долго ходить кругами. Или пропасть насовсем. Становится все темнее. Для страховки пытаюсь настроить на телефоне компас, когда тот вдруг вырубается. Черт! Отчаянно нажимаю на кнопки, пытаюсь включить. Получилось! На экране высвечивается три процента зарядки, после чего он гаснет — уже насовсем. А я ведь просила! Просила же купить мне новый! Но нет! Вечно нет денег! Мама ушла с работы, чтобы следить за старухой — не дай Бог газ врубит или выйдет в окно! А эти бесконечные лекарства, уколы, врачи — как же все дорого! И ради чего — все равно скоро помрет! Надо же, а ведь до болезни я даже любила ее…

Нервно сглатываю. Шелест листьев стал словно сильнее. Вдалеке раздаётся сдавленный стон. Может это…

— Баба Тася.., — срывается с моих губ. Оборванный крик разносится заунывным эхом. Плохо дело… Может пойти домой? А утром навру, что бабка сбежала, пока я спала. Тогда меня и ругать то не будут. Да и сдалась мне эта старуха! Помрет — мне же лучше!

Трясу головой, прогоняя постыдные мысли, что все чаще и чаще лезут мне в голову в последнее время. Зачем-то упрямо плетусь вперед. Чертыхаюсь, когда что-то обжигает коленку. Муравей! Огромный, почти в сантиметр, намертво вцепился мне в кожу. Да, плохая это была идея, отправляться в лес в майке и коротеньких шортах. Но кто знал, что бабка успеет уйти так далеко. Хотя… Чему это я удивляюсь? Она хоть и чокнутая, но покрепче любого из нас будет.

Отрываю от себя муравья. Давлю пальцами. Твердый — и не раздавишь! Он пребольно кусает меня за палец, падает вниз. Коленка начинает чесаться. Кожа идет мурашками, когда чувствую легкую щекотку на щиколотках и голенях. Судорожно стряхиваю с себя мерзких тварей, пока те не вцепились в меня. И откуда их столько? Неужто…

У ствола замечаю странную огромную кучу. Высокую, в мой рост. В ней — копошение. Приглядываюсь. Все внутри холодеет. Муравейник! Какой же огромный! Прежде никогда не видела таких. Озираюсь. Вот ещё один и ещё…

— Баба Тася! — ору я в ужасе. Ещё немного и брошусь назад. Прочь из этого темного леса, переполненного этими маленькими чудовищами. Вновь в отдалении слышу протяжный то ли плач, то ли стон. Нет, это точно не птица!

Я бегу, перепрыгивая через поваленные стволы, огибая холмики муравейников, пока в одном из них наконец не нахожу бабу Тасю. Та беспомощно барахтается, утопая в жухлых иголках, стонет протяжно. Какая же она жалкая и беспомощная!

— Бабусь! Куда это ты забралась, дай помогу! — я наклоняюсь, хватаю старуху за руку. Та отбивается, стонет, словно не узнавая меня. Все пытается встать, выбраться — и не может. Все глубже и глубже увязая в своей западне.

Я вновь тяну бабушку на себя и тут наконец вижу ее лицо — красное, опухшее, сплошь покрытое муравьями. Мелкие твари повсюду — ползают в растрепавшихся седых волосах, кусают за шею и грудь, за руки…

— Мурашки… Мурашки… Пустите меня, мурашки, — жалобно воет бабушка. Вдруг словно клещ вцепляется в меня, и я вместе с ней рухаю в муравейник. Какой же он мягкий! Проваливаюсь глубоко. Чувствую, как в рот набиваются прелые иглы. И — что-то маленькое и живое. Мне больно жалит язык. И не только! Эти твари повсюду! У меня на лице, в волосах, под одеждой. Заползают в уши и нос. Бабушка держит меня крепко-крепко, пытается на меня опереться, ещё больше вдавливая меня в муравейник. Воет и стонет. Все повторяет:

— Мурашки…

Давит всем своим весом, снова и снова с головой окуная меня с головой в кучу прелых иголок. Я давлюсь ими, задыхаюсь, беспомощно бьюсь…

— Бабушка! Бабулечка! Это же я, Вика! Пусти!

Но бабка меня словно не слышит. Ее крепкие руки то и дело скользят по по моему телу. Царапают, срывают одежду, тянут за волосы. Я вырываюсь, кусаюсь, кричу… Словно в тумане вцепляюсь пальцами ей в шею, начинаю душить. Нужно вырваться не смотря ни на что! В какой-то момент хватка ослабевает, я откатываюсь назад. Полуслепая, больно хлещу себя ладонями по лицу и по телу, пытаюсь избавиться от крошечных тварей. Вскакиваю на ноги, спотыкаюсь о что-то, падаю. Снова вскакиваю, бегу не разбирая дороги. То и дело врезаюсь в деревья. Ору, пока окончательно не срываю голос. Пока из горла не доносится лишь один сдавленный хрип.

Вокруг сгущается темнота. Или мурашки успели сожрать мне глаза? Кроме моего рваного дыхания не слышно совсем ничего. Единственное, что я сейчас ощущаю — щекочущие прикосновения бессчетное множества лапок и вспыхивающую то там, то здесь боль от крошечных челюстей. Я отряхиваюсь снова и снова. Снова и снова. Кажется — эти твари лезут под кожу, прогрызают крошечные дырочки в моей плоти, и теперь пожирают меня изнутри.

То и дело врезаюсь во что-то мягкое и податливое. Падаю… В первый раз — ужас стискивает холодными щупальцами: МУРАВЕЙНИК! Задыхаюсь, рыдаю, вою, пытаюсь судорожно отползти. Когда это случается раз в пятый или шестой — мне уже все равно. Неспешно встаю, отряхиваюсь скорей по привычке — кожа давно словно покрыта единым ожогом и больше не чувствует ничего. Укусом больше, укусом меньше — уже и не важно. Как сильно хочется спать… Может стоит улечься обратно и больше никогда не вставать?

На рассвете я с удивлением обнаруживаю, что жива. Оглядываю себя — грязная, колени и локти сбиты в кровь, повсюду царапины. Кожа сплошняком красная от укусов. Один ботинок потерян… Муравьи все ещё ползают по мне — но их гораздо, гораздо меньше, чем думалось ночью. Надо же… Места мне знакомы. Не так далеко от поселка. Устало шагаю домой. То и дело чешусь. В голове пусто. Хочу лишь одного — лечь в постель, закопаться с головой в одеяло. И спать.

Родительскую машина уже стоит у нашего дома. Завидев меня, мама роняет сумки. Я так устала, что просто молча захожу в дом.

— Что… Что случилось, Вика? Бабушка где? – спрашивает она, когда я скидываю с себя вещи прямо у входа. Шорты мокрые, воняют мочей, трусы — все в коричневых подтеках дерьма. Среди которого я замечаю знакомые красненькие тельца. Даже сюда пробрались…

— Сожрали. Мурашки, — коротко отвечаю я. Щелчком сбиваю с себя парочку муравьев. Давлю их босою ногой.

— Кто… Кто съел?

— Мурашки! Мурашки! — я начинаю смеяться, так нелепо это звучит. Не могу остановиться. От хохота на глаза наворачиваются слезы. Мне так весело — как никогда не было прежде.

— Так мама… то есть баба Тася жива? — все не затыкается мать. Вот дура! Словно не видит, как я устала! Насколько мне плохо!

— Сдохла, — коротко обрубаю я. Плетусь в свою комнату. Теперь только и только мою. Чувствую облегчение — наконец-то я освободилась от треклятой старухи. Спасибо, мурашки.

Плетусь в свою комнату и как есть падаю на постель, закутываюсь в плед словно в кокон. Мать все никак не унимается, все заваливает вопросами о бабке. Приходится послать ее матом — и лишь тогда она наконец сваливает. Затем приходит отец, садится подле меня на постель. Долго-долго молчит. Затем осторожно спрашивает:

— Вика? Что… Что случилось? Где бабушка? — голос его звучит мягко, даже заискивающе, не в пример матери.

— Бабка в лес убежала, — зевая, бормочу я в подушку, — прямо в Ведьмину Чащу. Там ее и сожрали…

— Сожрали?! — не понимающе переспрашивает отец, — кто сожрал?!

— Мурашки сожрали, — с трудом отвечаю я, совсем уже засыпая.

— Мурашки?… Муравьи, чтоль…

—Ага… — с трудом выдавила я, проваливаясь словно в глубокий омут, — они самые...

Открываю глаза я уже вечером, когда огненные всполохи заката заливают всю комнату. Какое-то время тупо разглядываю дощатый потолок. В доме тихо-тихо. Как хорошо. Никаких нотаций и дурацких расспросов. Красота, да и только.

Что-то щекочет мне шею. Затем ногу. Живот. Неужели… Неужели… Мурашки?! Я сбрасываю с себя плед. И правда ползет по ноге. Я щелчком скидываю его с себя. Как же их много — на подушке и на простынях! Видимо принесла с собою из леса. Оглядываю свое обнаженное тело — вроде бы все. И тут чувствую что-то в своих волосах. Нет! Нет! Нет! Мчусь в ванную, раздвигаю спутанные пряди и выуживаю ещё парочку крошечных монстров. А сколько, сколько осталось ещё?! Вытаскиваю из ящика маникюрные ножницы и начинаю безжалостно кромсать свои длинные волосы, пока не голове не остаётся неровный плешивый ежик. Оглядываю его со всех сторон и выдыхаю. Залезаю в душ, включаю воду погорячее и долго-долго надраиваю себя жесткой отцовой мочалкой, чтобы смыть с себя этих тварей наверняка.

Возвращаюсь в комнату, шлепая босыми ногами по половицам. И вновь чувствую знакомую щекотку на коже. Оглядываю себя — никого! Но ведь я явно чувствую, что там кто-то есть! Они же не могли… Не могли забраться под кожу?! Я нервно смеюсь — надо ж такое придумать?! Мне просто кажется, верно?!

— Мама?! Папа?! — зову я родителей. Обхожу дом – никого. Копошение под кожей с каждой секундой становится все сильнее. Мурашки… Они же выедят меня изнутри! Я знаю — это их крошечные челюсти сейчас вонзаются в мою плоть! Я должна… Просто обязана вытащить их из себя пока не стало слишком поздно!

Вновь несусь в ванную, хватаю ножницы и вонзаю в руку — туда, где копошение чувствуется сильнее всего. Вытаскиваю окровавленные ножницы из ранки, и, подцепив кожу, начинаю резать. А я думала, будет больней. Когда надрез становится не менее двух сантиметров, развожу края ранки. Вроде бы — никого. С облегчением выдыхаю — и тут же ощущаю, что-то внутри ноги. Снова режу — и опять показалось. А после — начинает першить уже горло. Захожусь кашлем — и что-то вылетает из моего рта. Муравей. Скрученный и мертвый. Но что если… Если во мне остались ещё? В желудке и в легких? Что если они плавают по сосудам и уже обосновались в мозгу? Роют во мне бесчисленные туннели, откладывают яйца, выращивают личинок? Перед взором встает кусок мяса с копошащимися в нем жирными белыми червяками, и меня тут же охватывает паника — прям как в лесу. Я кричу, начинаю метаться по комнатам. Пока на глаза мне не бросается металлический баллончик с перечеркнутым алой линий муравьем. Отрава! Вот что мне нужно!

Сначала опрыскиваю себя. Ранки приятно щиплет, когда на них попадает отрава. Затем отвинчиваю крышку и жадно пью. Жидкости не так много — но все внутри начинает гореть, а язык тотчас немеет. Нет! Этого мало! Нужно ещё! Бегу к шкафу и вываливаю все содержимое на пол, пока не нахожу ещё пару баллонов. Отвинчиваю крышки и залпом вливаю в себя содержимое.

— Вика? Что ты делаешь? — в дверях стоит мать, бледная как полотно, — что… что ты только что выпила?!

— Мама! Мамочка! — как же я рада, что она здесь! Рядом со мной! Что я теперь не одна! — эти твари! Мурашки! Они были внутри меня! Я…

Перед глазами начинает темнеть, я падаю на пол. Но это не важно. Главное, я справилась с ними! Я смогла вытравить из себя этих мерзких мурашек…