Мурино

Глава первая

Я давно понял, что Мурино — город, созданный не людьми. Он слишком огромен, слишком нелеп и в то же время слишком жив. Словно это не город, а существо, что притаилось в тени Петербурга, разрослось, как опухоль, и продолжает расти, поглощая всё вокруг. В Мурино тишина жила в каждом окне, в каждом лифте, на каждой лестничной площадке. Даже голоса людей — редких, блёклых, вечно спешащих — звучали так, словно доносились не отсюда, а из-за стены другого, более настоящего мира.

Я давно привык. Казалось бы, это мой дом. Но чем дольше я жил здесь, тем яснее понимал: не я принадлежу этому городу — он владеет мной.

Дома здесь не просто высокие. Они непостижимые. Каждый день они становятся выше. Подъезды тянутся вверх, лестницы ведут не туда, куда должны. Я живу в доме, который, по словам управляющей компании, имеет «шестьсот шестьдесят шесть этажей». Но кто считал? Я поднимался по лестнице когда-то — три дня подряд, без сна и пищи. Каждый пролёт был одинаков. Одни и те же стены, двери, одинаковые пятна ржавчины на перилах. Но всё равно лестница не заканчивалась. На третий день я услышал за спиной шаги — но там никого не было. Тогда я перестал считать и вернулся назад. С тех пор я даже не смотрю вверх, к окнам верхних этажей.

Мурино дышит. Днём это дыхание почти незаметно: машины, люди, торговые центры создают иллюзию нормальности. Но ночью город оживает. Ветер приносит низкий гул — будто кто-то огромный ворочается под землёй. Окна домов светятся не электричеством, а чем-то иным, похожим на внутренний огонь. Я слышал, что в этих окнах можно увидеть тех, кто уже умер, — и лучше не всматриваться слишком пристально. Я не хочу это проверять...

Я живу здесь с другом. Его зовут… КА2. Так, по крайней мере, он сам себя называет. Я никогда не слышал этого имени раньше, и когда спрашивал — он только усмехался. Иногда мне кажется, что это вовсе не имя, а маска, что он носит. Но я привык и теперь не могу представить его иначе. КА2 умеет замечать то, что другие упорно игнорируют. Мы часами сидели у окна и наблюдали, как дома растут. Да, именно растут. Можно заснуть в комнате с видом на десятиэтажку, а проснуться — и увидеть на том же месте двадцатипятиэтажный монстр. А люди выходят утром на работу, будто ничего не произошло.

— Видишь? — говорил КА2, указывая пальцем на новые этажи. — Их не строят. Они появляются сами.

Я не спорил.

Глава вторая

Недавно я понял: что-то идёт не так.

Раньше я списывал всё на усталость, на бетон, который давит со всех сторон, на серость будней. Но однажды, проснувшись на рассвете, я вышел к окну и заметил соседку сверху. В шесть часов утра, ровно в шесть — ни минутой раньше и не позже — она вышла на балкон и начала поливать цветы. Всегда одинаково: белая кружка в руке, халат с облезшими цветочками, одна и та же неторопливая последовательность движений. И я понял, что видел это раньше. Не один раз. А каждое утро. Каждый день — одни и те же капли падают вниз, скатываются по железному карнизу и оставляют ржавые полосы.

В семь часов утра я услышал скрип двери напротив. Врач — высокий седой мужчина в очках, с лицом без выражения — садился за стол. Я видел его сквозь окно: он ел кашу. И каждый раз добавлял в неё ложку густого варенья, красного, слишком красного, чтобы быть просто ягодами. Капли падали на белую массу и расплывались, как кровь в воде. Я следил за ним несколько дней. Ни разу он не сделал иначе.

А в девять… В девять утра на детской площадке появлялись дети. Дюжина мальчиков и девочек — одни и те же лица, одни и те же движения. Они вставали в круг и начинали петь. Я не слышал слов — только ритм, низкий, гулкий, больше похожий на шёпот, чем на песню. Но самое страшное было не это. Когда песня заканчивалась, они все поднимали головы и смотрели вверх, на моё окно. На меня.

Я стал замечать и другое. В магазине продавщица каждый день роняла монету, одну и ту же, и поднимала её с пола одним и тем же жестом.

В лифте мужчина с портфелем нажимал кнопку двадцатого этажа, хотя, клянусь, этот человек выходил со мной на третьем. На остановке трамвая женщина в платке читала газету — один и тот же номер, один и тот же заголовок, один и тот же залом на сгибе бумаги.

Сначала я думал — совпадение. Но с каждым днём это становилось очевиднее: весь город жил по расписанию. Как игрушки с заведёнными пружинами.

И только я был лишним. Я мог забыть закрыть штору, выйти во двор позже, чем обычно, пройтись другой дорогой. И каждый раз мне казалось, что глаза — десятки, сотни глаз — следят за мной. Из окон, из дверей, из отражений на стеклянных фасадах. Город наблюдал. Он смотрел, как я живу!

Иногда улицы пустели полностью. Ты идёшь — и вдруг понимаешь, что вокруг нет ни души. Огромные дома, бесконечные окна — и всё молчит. Но я знал: за каждой занавеской кто-то стоит. За каждым стеклом — чьи-то взгляды.

Я начал чувствовать себя единственным живым в этом городе. Остальные — декорации, копии, механизмы. А сам Мурино… Он не был просто городом. Он управлял ими. И, возможно, мной.

Именно тогда я впервые задумался: а если я тоже — часть расписания? Только не заметил этого?

У меня началась паранойя! Я пил. Курил. Иногда хватал дешёвый порошок, который продавали у метро. Хотел заглушить эту жизнь-механизм, этот ритуал из крови и плоти. Но наркотики не спасали: галлюцинации становились ещё хуже. Я начинал видеть, как мясо свисает с перил лестницы, как лифт весь изнутри выстлан кожей, которая дышит, как занавески в чужих квартирах дрожат, будто там прячется что-то огромное, тёплое и живое.

Иногда я думал о родителях. Мы жили здесь, когда я был маленьким. Я помню их руки: отец — жёсткий, пахнущий табаком и перегаром; мать — тонкая, усталая, с синяками под глазами. Однажды я проснулся ночью и увидел, как они стояли на балконе. Оба. И смотрят на меня через стекло. Не двигались, не моргали. В их глазах не было ничего. Утром я проснулся один. Никто так и не сказал, куда они делись. Соседи отвечали одинаково: «Уехали». Но я знал — из Мурино никто не уезжает.

Я пытался работать. Заставлял себя ходить в офис. Но всё было не так. Коллеги сидели ровно, в одинаковых позах, и печатали на клавиатурах один и тот же набор букв:
МЯСОМЯСОМЯСОМЯСОМЯСО.
Я проверял — экраны пустые. Только серый свет. А пальцы всё равно стучали.

А однажды ночью я проснулся и увидел — у меня на руке лежит чужая ладонь. Живая, тёплая, обрезанная по запястью. Я закричал, ударил её об стену, но она не исчезла. Она медленно поползла обратно ко мне. Пора завязывать с наркотой... А может, дело вовсе не в наркотиках?

Глава третья

Я всё чаще переставал понимать, где сон, а где явь. Иногда просыпался и видел перед собой потолок, покрытый серыми разводами влаги, — но если моргнуть, разводы превращались в лица. Без глаз, без ртов, с пустыми отверстиями, из которых капала вода.

Я стал пить больше. Горькая жидкость согревала внутри, разжигала огонь, и на несколько часов я забывал, что нахожусь в Мурино. Но вместе с облегчением приходили галлюцинации. Я видел, как мясо проступает на стенах, как обои дышат, как из выключателя вылезает тонкий, склизкий язык.

КА2 заметил это и сказал, что мы должны расследовать город глубже. Он предложил ночью обойти несколько домов — те, что, по его словам, никогда не существовали днём. Я зачем-то согласился.

Мы вышли после полуночи. Морозный воздух обжигал лёгкие, но запах здесь был всегда один — мокрый бетон. Дома вокруг казались выше обычного. Окна светились мягким жёлтым светом, но ни в одном из них не двигалась тень.

— Видишь? — сказал он. — Они все ждут.

Я не стал спрашивать — кто.

На углу улицы стояло новое здание, которого я раньше не видел. Оно было слишком узким, слишком высоким, будто тонкая игла. Фасад облеплен стеклом, но сквозь него не было видно ничего. Мы зашли внутрь.

Подъезд оказался странно тёплым. Стены влажные, блестящие, будто покрытые слизью. Под ногами хлюпала вода — или не вода. Слабый кислотно-жёлтый свет исходил от лампочек.

На первом этаже мы нашли дверь. Она была полуоткрыта, и изнутри доносился гул. Не электрический — живой. Низкий, ритмичный, как сердце. Я шагнул ближе — и увидел, как внутри комнаты сидели жильцы. Те самые люди, которых я видел каждый день. Соседка с цветами. Врач с вареньем. Дети с площадки. Все они сидели в круге, спинами наружу. Головы запрокинуты, рты открыты. Изо ртов сочилась густая, тёмная жидкость, струилась по подбородкам и стекала на пол, собираясь в лужу. Лужа пульсировала, как живое.

Они издавали тот самый гул. Все одновременно, одним ритмом.

Меня вырвало прямо на пороге.

КА2 положил руку мне на плечо и прошептал:

— Не смотри. Если они увидят тебя — ты станешь одним из них.

НО Я УЖЕ ПОСМОТРЕЛ! Я почувствовал, как десятки пустых глаз повернулись на нас. И гул изменился. Он стал громче, ближе, и в нём появилось моё имя.

Я закрыл уши ладонями.

— Боже! Заткнитесь, мрази! ЗАТКНИТЕСЬ!

Но имя звучало не в ушах. Оно гремело прямо внутри черепа. Мозг словно гнил, темная жидкость ползла ко мне. Я не выдержал. Когда гул стал произносить моё имя всё громче и громче, когда десятки безглазых лиц в комнате одновременно повернулись на нас, я понял: если останусь ещё хоть секунду — сойду с ума.

— Бежим! — крикнул КА2, и его голос треснул от ужаса.

Мы сорвались с места, рванули обратно в коридор. Сзади послышался хруст, будто кто-то ломал огромное сырое ребро. Гул усилился, стал ритмом, ударяющим прямо в виски, заставляющим сердце биться в такт. Я оглянулся — и увидел, как соседи поднимаются. Их тела двигались неправильно, словно дёргались на невидимых нитях. Рты остались открыты, и из них тянулись струи густой чёрной жижи, капая на пол, оставляя жирные следы.

Я не думал. Я просто бежал. Под ногами плескалось что-то вязкое. Каждый шаг отдавался противным чавканьем, будто я топтался по внутренностям.

— Быстрее! — крикнул КА2, хлюпая ногами по жирному полу.

Мы свернули за угол, и мир перед нами изменился. Лестницы не было. Вместо неё тянулся узкий проход, сжатый со всех сторон, словно глотка чудовища. Стены дышали. Каждый вдох обдавал нас горячим паром, каждый выдох — холодным смрадом.

Я хотел повернуть обратно, но позади уже слышался топот. Тяжёлый, синхронный, как удары барабанов из костей.

Мы бежали по коридору, и с каждым шагом он становился длиннее. Лампочки мигали, жёлтый свет дёргался. Стены были влажные, и я понял — это не штукатурка, не краска. Это плоть. Настоящая, с прожилками, с каплями жира, с запахом крови. Я задел рукой стену и почувствовал, как она вздрогнула, будто от боли.

Мы вырвались. Я не помню, как именно — только бег, боль в ногах, гул за спиной, хлюпанье по жирному полу и крики КА2.

Потом всё оборвалось. Будто мир дёрнули за нитку и выключили.

Я упал на землю, лицом в снег. Холод пробрал до костей. Вдохнул — и лёгкие обожгло свежестью. Больше не было тесных коридоров, плоти, гулких шагов за спиной. Только белый туман вокруг.

Мы спаслись.

Я встал, огляделся. Но дома, из которого мы сбежали, не существовало. Ни подъезда, ни окон, ни квартиры. Лишь туман, клубящийся во все стороны, скрывающий за собой пустоту.

КА2 стоял рядом молча. Мы обменялись взглядом, но слов не нашлось. Долго шли в тишине, пока не показалась моя улица. Там уже начинался снегопад — резкий, с колючими хлопьями, что хлестали по лицу.

Мы попрощались у остановки. Я пожал руку КА2 — его ладонь была холодной, как лёд. Он сказал короткое «держись» и исчез в белой пелене.

Я двинулся к дому. Снег валил стеной, и мне показалось, что в просвете тумана кто-то идёт рядом. Силуэт. Высокий, знакомый. Он двигался так, как всегда ходил КА2. Ошибся дорогой, что ли?

— Эй… — вырвалось у меня.

Но силуэт растворился, будто его и не было.

— Главное, чтобы не заблудился, — подумал я.

Не знаю, может, это был глюк. Может, усталость. Я не придал этому значения.

Добравшись до подъезда, я поднялся на свой этаж. Коридор встретил меня тишиной, как будто всё происходившее было лишь кошмаром. Я закрыл дверь квартиры, снял промокшую одежду и лёг в кровать.

Туман всё ещё стоял перед глазами. Он был повсюду, даже здесь, в комнате. И вместе с ним — чувство свежести, страха и абсолютной беспомощности.

В эту ночь я выкурил 12 сигарет...

Глава четвертая

Я не спал. Лежал на кровати с открытыми глазами, в темноте, и курил сигареты одну за другой. Табачный дым стелился по потолку, клубился в углах, словно продолжение того тумана, из которого мы выбрались ночью. Бессонница жгла мозг, сердце било ритм, похожий на тот, что гремел в стенах того дома.

Каждый раз, когда закрывал глаза, мне казалось — снова вижу коридор, руки из плоти, соседей с разинутыми ртами. Поэтому глаза оставались открытыми. Пусть даже они горели от усталости.

К утру я поднялся, сгоревший, сухой внутри, словно пустая оболочка. Подошёл к окну, раздвинул шторы.

И тут меня пронзило странное чувство. На улице было тихо. Слишком тихо. Не было соседки, которая всегда поливала цветы ровно в шесть утра. Не было доктора с его кашей и кровавым вареньем. Не было детей с площадки, что обычно начинали орать и носиться по двору ещё до школы. Пустота.

Я смотрел вниз и не узнавал двор. Даже ветер, казалось, не шелохнул ни одного пакета, ни одной ветки. Всё застыло.

И тут я вспомнил мать.

Она всегда вздрагивала, если случайно коснуться её плеча или руки. Не просто вздрагивала — дёргалась всем телом, будто её ударили током. В детстве это пугало меня. Я спрашивал: «Мама, ты чего?» Она отмахивалась, мол, нервная. Странная была...

Я сел на подоконник, затянулся. Вкус табака был горьким, но привычным. Здесь, в квартире, было спокойно. Слишком спокойно. Я даже почти поверил, что всё закончилось, что ночные кошмары — всего лишь глюк, перегар и усталость.

Но в этой тишине было что-то не то. Неестественное. Покой, который не приносит облегчения, а лишь давит, как ватное одеяло на лицо.

Весь день я не видел КА2. Ни звонка, ни стука в дверь. Словно он растворился в том тумане, в котором мы прощались. Я несколько раз ловил себя на том, что прислушиваюсь к шагам в подъезде — вдруг это он. Но шагов не было. Только редкий треск в батарее и запах дыма, въевшийся в стены.

Я долго не решался выйти из квартиры. Сидел на кровати, курил, смотрел в пустоту и говорил себе: «Никуда не пойду, останусь здесь, всё само пройдёт». Но туман за окном словно шептал. Он тянулся к стеклу, касался его невидимыми пальцами. И чем дольше я смотрел на эту белую вязь, тем сильнее понимал: если останусь, он войдёт сам.

Поэтому я натянул куртку, надел ботинки и вышел.

На улице было тихо. Слишком тихо. Даже собаки не лаяли. В Мурино всегда хоть что-то да шумело — скрипели качели во дворах, хлопали двери подъездов, пищали тормоза маршруток. А сейчас — ни звука. Только белая мгла, туман, такой густой, что в нём можно было утонуть.

Я шагал по двору и чувствовал себя чужим в собственном городе. Каждый дом казался чуть выше, чем вчера, чуть плотнее. Окна светились тускло, будто через них смотрели, но не люди, а что-то иное. Я сжал кулаки. В голове только одна мысль: нужно найти КА2. Если он жив, если он где-то рядом — мы вытащим друг друга.

Подъезд его дома встретил меня глухой тишиной. Внутри пахло сыростью и железом. На ступенях — грязь, следы, похожие на человеческие.

Я начал подниматься.

Первые этажи дались легко. Но чем выше я шёл, тем тяжелее становилось. Ступени скользили, будто покрытые жиром. Воздух густел, казалось, что каждый вдох застревает в груди. Я считал этажи — двадцать, сорок, шестьдесят.

Сотый.

Двести.

Ноги дрожали, колени подгибались. Казалось, что я карабкаюсь не по лестнице, а по телу какого-то чудовища. Каждая ступень жила. Под ногами хлюпало, из щелей сочилась жидкость.

На 248-м я остановился. Сердце рвало грудь, дыхание вырывалось хрипами. Дверь квартиры КА2 была приоткрыта.

— КА2? — выдохнул я.

Тишина.

Я толкнул дверь и вошёл. Квартира встретила пустотой. Ни мебели, ни вещей. Только стены. Сырые, голые, покрытые пятнами влаги. Будто здесь никто и никогда не жил.

— Чёрт… — прошептал я.

Паника накатила, и я побежал обратно. Но лестницы уже не было. Вместо пролёта — глухая, влажная стена. Я ударил по ней кулаком, но стена вздрогнула, как от боли. Как моя мать...

И в этот момент здание начало меняться.

Я почувствовал, как оно тянется вверх. Потолок уходил всё выше, стены вытягивались. Воздух стал вязким. Я слышал, как само здание дышит. Каждое вдохновение отзывалось гулким толчком в моём сердце.

Я побежал в коридор, но он начал сужаться. Стены стали сходиться, обтягивать меня, прижимать с двух сторон. Потолок опускался. Я в панике бросился вперёд, но вместо пыли и штукатурки с потолка посыпались кишки. Мокрые, красные, ещё тёплые. Они падали на плечи, липли к лицу, капали жиром.

Я заорал, сбрасывая их, но новые срывались сверху.

Вдоль стен текла кровь, густая, пахнущая железом. С потолка сорвалась чья-то рука, глухо шлёпнулась у ног.

Я мчался вперёд, спотыкаясь, падая, снова поднимаясь. Всё вокруг двигалось, дрожало. Казалось, что я внутри огромного живого тела.

И вдруг — знакомое.

Белая кружка. Та самая, из которой соседка поливала цветы. Рядом — халат с кровавым пятном на груди. Чуть дальше — детские вещи. Маленькая шапочка, варежка, ботиночки. Рядом — ручки. Крошечные, с оторванными пальчиками.

Я застыл. И понял.

Все эти дома. Все стены, полы, потолки. Это были они. Соседка, доктор, дети. Они и были городом. Они и были его плотью. Меня вырвало. Я упал на колени, рыдал, бил кулаками по стенам. Город ревел вместе со мной, дышал, сжимался. Двери трещали, стёкла лопались.

И тут пришёл туман.

Он полез в трещины, заволок коридоры. Густой, липкий, пахнущий гнилью. Он обволакивал лицо, проникал в рот, в лёгкие. Я молился, кричал, задыхался.

Пол под ногами провалился.

Я падал.

247-й этаж. Удар. Боль. Дальше падение. Ниже. Ниже. Я пытался хвататься руками за всё подряд — арматуру, куски стен, обломки. Но всё было в жире, скользкое. Пальцы срывались. Кожа содралась, кровь смешалась с грязью.

Я чудом зацепился за железный прут. Висел, дрожа всем телом. Но стена содрогнулась, и я сорвался. Снова падение.

И всё же выжил. Пробив слой плоти, я вывалился наружу, на бетон промзоны. Лёжа на земле, я дышал, глотая пыль, и не верил, что ещё жив. Я поднялся, шатаясь, и побежал.

Вперёд. В туман.

Не оглядываясь.

Без еды. Без воды. Один. А за спиной дом дышал. Живой. Ждущий.

Я не знал, сколько времени бежал. В тумане часы не имели значения — здесь не существовало ни утра, ни вечера. Только вечная белая пустота, в которой звуки глохли, а собственные шаги казались чужими. Я останавливался, падал на колени, курил, дрожа руками. Табак был мокрый, липкий, но всё равно я тянул дым — он хоть как-то держал меня на грани. Голова кружилась, лёгкие хрипели, но без дыма было ещё хуже.

Туман был не просто воздухом. Он имел вес, плотность. Каждый вдох будто забивал бронхи холодной ватой. Я ловил ртом кислород, как рыба, выброшенная на берег, и при этом чувствовал, что кто-то рядом дышит вместе со мной. Сначала — лёгкий свист. Потом — чьё-то дыхание в унисон. Чужое, тяжёлое, словно огромные лёгкие раздувались рядом.

Я замер.

— КА2? — выдавил я шёпотом.

Ответа не было.

Но я клянусь, в метре от меня кто-то выдохнул.

Я продолжил идти. Медленно, осторожно, выставив руки вперёд. Под ногами хлюпало — не то грязь, не то мясо. Иногда мне казалось, что я ступаю на чужие ладони, на лица, но я не смел проверить.

И тут впереди показался силуэт.

Высокий. Чёрный. Стоял неподвижно, будто вырезанный из тумана. Я рванулся вперёд — сердце забилось, в горле пересохло.

— КА2!

Силуэт шагнул ко мне. И чем ближе он становился, тем сильнее я понимал: это не КА2. Ноги его были длиннее человеческих. Руки касались земли. Голова — вытянутая, будто из неё когда-то пытались сделать человеческое лицо, но забыли, как оно выглядит.

Я попятился назад. Силуэт вытянул руку — и я увидел пальцы. Слишком много пальцев. Они тянулись ко мне, дрожали, щёлкали, как ветки в мороз.

Я бросился в сторону. Долго ли я бежал — не знаю. Мир превратился в кашу: снег под ногами, белая завеса вокруг, жгучая боль в лёгких. Иногда мне казалось, что я больше не бегу — туман сам несёт меня, толкает вперёд.

И вдруг всё изменилось.

Я оказался на пустыре. Заброшенные дома, промстройка. Но они были странными — их стены дышали. На бетоне выступали поры, как на коже. С крыши стекал жир, и он капал вниз, собираясь в лужи.

Я узнал одно из зданий — оно было частью того района, где когда-то жил. Но теперь оно превратилось в кашу из кожи, костей и мяса.

— Господи… — прохрипел я.

И тут я понял: город жив. Всё Мурино — единый организм. Каждый дом, каждая стена, каждый подъезд — часть организма. И все те люди, которых я видел раньше, были его органами. Их жизнь была расписана по часам не потому, что они люди, а потому, что они клетки.

И я… Я тоже был клеткой.

Туман становился гуще и гуще. Я был в отчаянии. Из тишины послышался голос:

— Быстрее…

Я замер. Это был голос КА2. Хриплый, как будто издалека, из самой глубины тумана.

— Быстрее! — повторил он.

Я вскочил и бросился вперёд.

Но каждый шаг давался тяжелее. Будто ноги путались в кишках, которых я не видел, но которые были здесь. Я чувствовал, как они наматываются на щиколотки, как липнут к коже.

Я рванулся, но упал снова. Рядом лежала белая кружка. Та самая. Я отшвырнул её, но она вернулась — я снова упал на неё. Вновь и вновь. Будто сам туман навязывал её мне.

— Быстрее… — снова шёпот, и я понял: голос шёл не откуда-то, а из меня. Изнутри.

Я заорал.

Громко, отчаянно, пока не осип. Бил кулаками по земле, по себе, по воздуху. Кричал, что не хочу быть частью этого. Но туман всё равно заползал в рот, в нос, в уши.

И тут я увидел.

Передо мной, в белом мареве, проявился силуэт матери. Она стояла, как в моём детстве, худенькая, дрожащая. И всё время вздрагивала, как тогда, когда я случайно прикасался к ней. Только теперь вздрагивала не от страха — а оттого, что внутри неё что-то двигалось.

Я упал на колени.

— Мама…

Она протянула руки. Я бросился к ней, но, коснувшись, понял, что держу не её руки. А куски мяса. Сырые, тёплые. Они дёргались у меня в ладонях, и я закричал. Я рванулся прочь.

И чем дальше уходил, тем сильнее чувствовал: тревога не уходит. Она только растёт. Туман становился плотнее. Я больше не видел дороги. Я больше не видел себя.

Оставалась только мысль: я здесь один. А Мурино дышал рядом.

Глава пятая

Я не знал, сколько времени брёл по туману. Казалось, он был вечен, он не кончался и не менялся. Белая пустота становилась серой, затем темнела, затем снова обретала молочную плотность. В какой-то момент я понял: я не шагаю по земле, а просто завис в нём, как муха в паутине.

Я снял одежду. Она липла, как чужая кожа, отдавала тухлым мясом. Голый, дрожащий, я шёл дальше. Каждый вдох был пыткой: туман вжимался в лёгкие, и я чувствовал, как он живёт во мне, как обрастает в груди тяжёлым мхом. Я кашлял, рвал себе горло, но вместо слизи выплёвывал кровь — как будто сам стал частью этого марева.

И тогда я услышал шаги.

Не мои. Чужие. Тяжёлые, влажные. Я остановился, сердце превратилось в комок. Из белой стены тумана проступил силуэт. КА2.

Его походка, его плечи, его лицо. Он шёл ко мне медленно, руки вытянуты вперёд, как будто искал дорогу.

Я рванулся к нему, ноги сами побежали.

— Ты жив! — закричал я, и крик тут же утонул в белой глуши.

Но тут, с другой стороны, появился второй силуэт. Такой же. Тот же шаг, то же лицо. Два КА2.

Я застыл, дрожа, не в силах поверить.

Оба КА2 молчали. И всё же я слышал их. Шёпоты, голоса внутри головы. Они говорили одновременно, слова сплетались, не давая различить, кто есть кто.

Я поднял с земли кусок арматуры. Ржавый, мокрый, холодный.

— Кто ты? — прохрипел я, глядя на одного из них. — Скажи что-то… Докажи…

Они сделали шаг вперёд одновременно. Два лица — одно и то же. Два высоких человека, Два рта, два взгляда.

Я попятился назад. Туман сомкнулся, дыша прямо в затылок.

И вдруг один из них произнёс:

— Быстрее.

Я замер. Это было то слово. Его голос. Его крик, когда мы неслись по коридору, хлюпая ногами по жирному полу. Это слово было нашим спасением.

Я рванулся вперёд и с силой вонзил арматуру другому КА2. Крик. Брызги крови. Тело рухнуло на землю. Я жадно смотрел, хотел убедиться: я сделал правильный выбор. Я спас себя.

Но в белом мареве передо мной лежал я.

Голый, с арматурой, торчащей из живота. Кишки вытекали наружу, горячие, липкие. Они сползали по бёдрам, сворачивались петлями у ног. Я видел своё собственное лицо, искажённое болью.

Оба КА2 стояли рядом. Один улыбался. Другой плакал.

Я закричал. Хотел вырвать арматуру, хотел убежать, но понял — я не могу. Это я лежал на земле. Это я умирал. Это я бил сам себя.

Туман вздрогнул и пошёл волнами. Я услышал смех. Смех моей матери, смех города. Он хохотал моим ртом, хрипел моими лёгкими, рыдал моими глазами.

Я лежал и стонал на земле. Последним усилием поднял голову. КА2 смотрел прямо на меня. Но теперь его лицо тоже начало расползаться, кожа стекала, превращаясь в дым. Копия КА2 опустился на колени. Его рот начал раздвигаться. Всё шире, шире. Челюсти трескались, хрустели, вытягивались, пока не стали похожи на пасть. Он нагнулся и начал пожирать тело моего друга. Его кожа, его рёбра, его лицо — всё исчезало с влажным чавканьем.

Я умер там, в тумане.

Но тело продолжало дышать.

Город дышал мной.

Эпилог

ДОКУМЕНТ № 47/МРН
Архивный отдел Ленинградской области

Дата обнаружения: 07.01.2003
Место: окраина г. Мурино, лесной массив.
Объект: тетрадь формата А5, в линейку, обложка синего цвета, частично повреждена влагой и неизвестными веществами биологического характера.

Описание находки:
Тетрадь обнаружена в промёрзшем овраге, вблизи заброшенной строительной площадки. На месте зафиксированы следы человеческого пребывания (следы обуви, окурки, пятна бурого цвета). Трупов или иных признаков присутствия людей не выявлено.

Содержимое:
Рукописные записи, предположительно дневникового характера. Чернила частично смазаны, на некоторых страницах присутствуют пятна вещества, напоминающего кровь. Текст фрагментарный, местами нелогичный, содержит описания событий, имеющих признаки бредового психоза, наркотического или алкогольного делирия.

Особое внимание сотрудников вызвали повторы слов: «туман», «дом», «город жив».
На последней читаемой странице зафиксировано:

«Город жив. Я дышу им. Я и есть Мурино».

Подписи автора отсутствуют.

Примечания:

Заключение:
Материал признан аномальным. Дальнейшее хранение — в закрытом фонде. Доступ ограничен.