Мушка в янтаре

Эсмиральда, принцесса лунных долин, чьи волосы были темнее полночного неба, а глаза хранили отблеск далеких звезд, с первого взгляда потеряла покой. Принц Фоко-Моко, наследник солнечного королевства за неприступными горами, прибыл на переговоры, и его смех, звонкий и беззаботный, как ключевая вода, разорвал тишину ее упорядоченного мира. Он был ее противоположностью: где она видела правила, он находил игру; где она склоняла голову под тяжестью короны, он нес свою с таким легким изяществом, будто это был венок из полевых цветов. Их первое прикосновение — формальный поцелуй руки на балу — обжег кожу статическим разрядом запретного влечения. Взгляды их встречались через зал, полный придворных, и в этих молчаливых молниях уже читалась целая повесть о том, что должно было случиться.

Их тайные встречи начались в старой обсерватории, заброшенной на самой высокой башне ее замка. Там, среди пыльных телескопов и свитков с картами небес, они открывали друг другу вселенные. Фоко-Моко приносил ей спелые персики, сладкие и сочные, как его поцелуи, и учил смеяться так громко, что эхо летело над спящим городом. Эсмиральда же показывала ему, как читать судьбы в звездах, и ее тонкие пальцы, водя по созвездиям, нечаянно касались его щеки, его губ, его закрытых век. А потом наступала тишина, густая и звенящая, прерываемая лишь прерывистым дыханием. Он срывал с нее диадему, распускал тяжелые косы, и она переставала быть принцессой, становясь просто женщиной — жаждущей, дрожащей, живой. Его губы находили впадину у основания ее шеи, ее руки разрывали шнуровку его камзола, и в полумраке, под холодным светом звезд, они сливались в отчаянном танце, где тело говорило на языке более древнем и правдивом, чем все дипломатические договоры их королевств. Кожа к коже, вздох ко вздоху, они были двумя половинками одного целого, которое мир приказал им разорвать.

Страсть их была не слепой, но зрячей. Они видели пропасть, расстилающуюся у их ног. Королевства их предков враждовали столетиями из-за плодородных земель у границы, и брак, даже если бы они осмелились его потребовать, был бы сочтен не союзом, а немыслимой изменой. Каждая встреча была окрашена горечью предвкушения конца. «Укради меня», — шептала она однажды в порыве отчаяния, прижимаясь к его груди, слыша, как бешено бьется его сердце. «Я украду тебя у рассвета, у судьбы, у самой смерти», — клялся он, целуя ее соленые от слез веки. Но рассветы приходили один за другим, а цепи долга лишь сковывали их крепче. Их любовь цвела в подполье, как редкий ночной цветок, прекрасный и обреченный увянуть с первыми лучами действительности.

Конец наступил не с громом битвы, а с тихим шепотом за дверью совета. Отцы их, два седых короля, подписали мир. Хрупкий, кровавый мир, скрепленный не любовью, а браком. Эсмиральду обещали принцу северных пустошей, союзнику ее отца. Фоко-Моко должен был взять в жены дочь могущественного герцога, дабы укрепить тылы. Их последняя ночь в обсерватории была молчаливой агонией. Они любили друг друга не со страстью прежних встреч, а с медленной, пронзительной нежностью, словно вырезая память о каждом изгибе, каждом вздохе в плоть и душу. Он целовал ее ладони, она — его закрытые глаза, словно пытаясь ослепить его от грядущей без нее жизни. Когда на востоке заалела полоса рассвета, они оделись, не глядя друг на друга. Никаких слов больше не оставалось.

Он уехал на рассвете. Она стояла на балконе, не чувствуя холодного камня под босыми ногами, и смотрела, как его отряд, маленькая темная точка, растворяется в тумане ущелий. Сердце в груди не билось — оно кристаллизовалось, превращаясь в тяжелый, холодный алмаз скорби. Через месяц ее повезли на север, в земли вечного льда. Говорят, принцесса Эсмиральда никогда больше не смотрела на звезды. А принц Фоко-Моко, ставший королем, прослыл мудрым и справедливым правителем, но смех его больше никогда не звучал беззаботно и звонко. Лишь иногда, в редкие безлунные ночи, оба они, разделенные горами, долгами и жизнями, неподвижно смотрели в одну и ту же точку темного неба, вспоминая вкус персиков и жар прикосновений в башне, где когда-то на краткий миг для них существовала только вселенная вдвоем. Их любовь не умерла. Она замерзла, как прекрасная мушка в янтаре, навеки застыв в идеальной, неподвижной и печальной красоте.