Муза и кисть

Ницца, ноябрь 1954 года. Комната на последнем этаже отеля «Реджина» пахнет скипидаром, сухой штукатуркой и чем-то сладковатым, неуловимым: быть может, яблоками, которые оставила медсестра на подоконнике. Матисс сидит в кресле, ноги укрыты клетчатым пледом, руки, распухшие в суставах, покоятся на подлокотниках. Кисть больше не слушается. Он давно перестал жаловаться на это вслух.

Но ножницы слушаются.

На столике рядом листы цветной бумаги, гуашь, банка с кистями, которую он уже не откроет. И альбом. Старый, в потёртом кожаном переплёте. Он не заглядывал в него тридцать лет.

Сейчас листает.

Медсестра, девушка из Ниццы с тихим голосом, входит с подносом. Он жестом останавливает её у двери.

— Внизу, — говорит она негромко, — под половицей. Там что-то есть?

Он не удивлён. Она нашла тайник, когда меняла повязки. Любопытство — плата за чужую старость.

— Принесите, — говорит он.

Она уходит. Матисс остаётся один.

Альбом раскрыт на странице, где углём нарисован женский профиль. Одна линия. От лба к кончику носа, к губам, к подбородку. Линия не прерывается, хотя уголь местами осыпался, оставляя серую пыль на сгибе бумаги. Он помнит, как вёл этот штрих. Рука была другой. Дыхание другим. Мир не ныл в суставах, не требовал покоя, не пах старостью.

Под рисунком дата. Или не дата. Карандашная запись смазана, словно влага попала на бумагу, и он не решился её восстановить.

Медсестра возвращается. В её руках продолговатый свёрток, перевязанный бечёвкой. Она кладёт его на колени Матиссу, не спрашивая, что внутри.

— Оставьте меня, — говорит Матисс.

Дверь закрывается.

Пальцы развязывают узел медленно, с осторожностью, которой требуют больные суставы. Материя разворачивается. Сначала он видит пистолет. Маленький браунинг, воронёная сталь, затёртая в местах, где пальцы касались металла. Он не поднимал его с тех пор. Не чистил. Не заряжал.

Рядом роза.

Высохшая, почти чёрная, лепестки слиплись в комок, но стебель сохранил форму, шипы всё так же цепляются за ткань, когда он достаёт её. Он не помнил, что положил их вместе. Или помнил, но гнал память, как гонят боль, которая не лечится.

Он держит розу в ладони, чувствуя, как сухая пыльца остаётся на коже.

Возвращение всегда начинается с запаха.

Париж, 1905 год. Мастерская на набережной Сен-Мишель.

Тогда он ещё не знал, что такое фовизм. Критики придумают название позже, в октябре, когда выставят «Женщину в шляпе» и Луи Воссель назовёт их «дикими зверями». Он не чувствовал себя диким. Он чувствовал себя человеком, который нашёл цвет и не понимал, почему другие его не видят.

Но цвет не кормил.

Амели ждала третьего ребёнка. Картины не продавались. Он возвращался в мастерскую затемно, зажигал лампу, смотрел на пустой холст и видел не формы, а счета, которые нужно оплатить. Никто не пишет об этом в биографиях. Гении не должны думать о деньгах.

Они думают. Всегда.

Дверь скрипнула. Анри обернулся, держа кисть на весу, не зная, кто пришёл в этот час. Габриэль, натурщица, ушла три часа назад. Амели оставалась дома с детьми.

Вошёл мужчина. Высокий, в пальто с поднятым воротником, хотя октябрь стоял ещё не холодный. Шляпу не снял. Оглядел мастерскую быстро, цепко, как человек, привыкший оценивать пространство на предмет выходов.

— Месье Матисс?

— Да.

Мужчина подошёл к окну, выглянул на набережную, потом повернулся. Лицо под шляпой оставалось в тени.

— У меня к вам заказ.

Он не назвал имени. Не протянул визитную карточку. Достал из внутреннего кармана конверт, положил на стул, придвинутый к мольберту. Матисс смотрел на конверт, потом на незнакомца.

— Я не пишу на заказ.

— Этот напишете.

Голос спокойный, с лёгкой хрипотой, без нажима. В нём не было угрозы. Не было и просьбы. Была уверенность человека, который знает, что вы не откажетесь, потому что не можете себе этого позволить.

Мужчина достал второй конверт, плоский, тяжёлый. Положил рядом с первым.

— Аванс. Половина. Остальное по окончании.

Матисс не взял. Смотрел на конверты, чувствуя, как пальцы сжимают кисть сильнее, чем нужно.

— Кто вы?

— Секретарь. Человек, который хочет остаться неизвестным.

— Что нужно писать?

— Портрет. Женщины.

— Она придёт сюда?

— Нет. Описание вы получите. Лицо, фигура, детали. Всё, что нужно.

— Я не работаю без натуры.

— Научитесь.

Повисла тишина. С набережной донёсся гудок баржи, низкий, тягучий. Матисс смотрел на конверты. В одном — деньги, которые решат всё. В другом — неизвестность, которая пугала сильнее, чем пустой холст.

— Почему я?

Мужчина усмехнулся. Впервые за весь разговор в его лице появилось что-то живое.

— Потому что вы пишете то, что чувствуете, месье Матисс. А не то, что видите. Этому нельзя научить. Это или есть, или нет. У вас есть.

Он двинулся к двери. На пороге обернулся, и свет лампы на мгновение выхватил его лицо — обычное, не запоминающееся, такое, что через час его уже не описать.

— Пистолет в столе, — сказал он. — Для охраны картины. Это не обсуждается.

Дверь закрылась.

Матисс остался стоять, держа кисть, которой так и не коснулся холста. Потом опустил её в банку с растворителем, подошёл к стулу. Взял конверт с деньгами. Не открывая, нащупал пальцами края банкнот. Толщина пачки сказала ему всё.

Он вернулся к мольберту. Снял незаконченный пейзаж, поставил новый холст.

Рука не дрожала.

Теперь, в кресле отеля «Реджина», он сжимает высохшую розу и думает о том, что возраст делает с памятью. Молодость запоминает события. Старость запоминает запахи, прикосновения, свет. Он помнит, как пахла мастерская в тот вечер: масляная краска, скипидар, дешёвый табак Габриэль и что-то ещё, что принёс с собой незнакомец. Кожа. Дорогой табак. И запах металла, который остаётся на пальцах после того, как держишь оружие.

Пистолет он тогда положил в ящик стола. Не заряжал. Думал, что никогда не зарядит.

Ошибся.

Роза пахнет пылью и временем. Лепестки крошатся, когда он подносит её к лицу. Он не вдыхает: боится, что они рассыплются окончательно, и тогда не останется ничего, кроме памяти, а память, он знает, врёт. Она сглаживает углы, приукрашивает, убирает то, что болит.

Он не хочет, чтобы перестало болеть.

Медсестра стучится через час. Он не слышит. Она открывает дверь, видит его неподвижным, с розой в ладони, и думает, что он умер. Но он поворачивает голову, смотрит на неё и говорит:

— Принесите бумагу. Я продиктую письмо.

— Кому?

Он молчит. Смотрит на рисунок в альбоме. Одна линия. Женский профиль. Лицо, которого он не писал с натуры, но которое знал лучше, чем своё отражение в зеркале.

— В Нью-Йорк. Миссис Д.

Медсестра кивает, выходит. Он остаётся один. Роза в ладони, пистолет на столике, альбом на коленях.

Возвращение закончилось. Теперь начинается рассказ.

Он закрывает глаза.

И видит не пустоту под веками, а первый свет в мастерской на набережной Сен-Мишель. Холст. Чистый, белый, ждущий.