Музей потусторонних картин

Меня зовут Джеймс Гольдберг, и я искусствовед. Двадцать два года отдал изучению живописи, пятнадцать из которых работаю куратором в Мидвестском музее изобразительных искусств. Небольшое заведение в городке Кросби, штат Огайо. Население тринадцать тысяч человек, один кинотеатр, два бара и наш музей на углу Мейн-стрит и Парк-авеню.

Ничего выдающегося. Обычная провинциальная коллекция. Портреты местных меценатов девятнадцатого века, несколько пейзажей художников региональной школы, пара работ авторов, которых знают только специалисты. Но это не имело значения. Для меня каждое полотно было целым миром техники, истории, человеческих судеб, запечатлённых в красках и холсте.

Тот вечер начался как обычно. Пятница, четвёртого февраля. Последние посетители покинули залы в половине пятого. Мэри, наш единственный охранник на неполный рабочий день, заперла входные двери и ушла домой. Я остался один среди картин, стопок документов и тихого гула вентиляционной системы.

Планировал закончить инвентаризацию до полуночи. Городской совет требовал обновить каталог для страховки, и работы накопилось на несколько недель. Но именно в такие моменты, когда музей пустел и становился только моим, я чувствовал себя по-настоящему счастливым.

Включил настольную лампу и разложил бумаги на старом дубовом столе в центральном зале. Взял цифровой фотоаппарат, новый диктофон и приступил к работе. Начал с первого зала. Методично обходил каждую картину, проверял инвентарные номера, состояние рам, отмечал малейшие изменения в красочном слое или потемнения лака.

«Инвентарный номер ноль-ноль-три. Портрет Мэтью Стэнфорда работы неизвестного художника, предположительно тысяча восемьсот сорок седьмого года. Холст, масло. Размер семьдесят на девяносто сантиметров. Состояние удовлетворительное, кракелюр в области лица минимальный...»

Моя речь эхом отражалась от высоких потолков и терялась в полумраке дальних углов. Аварийное освещение создавало странную игру теней между картинами. Золотистые багеты поблёскивали, словно живые, а лаковая поверхность полотен отражала свет моей лампы неровными бликами.

Через час работы заметил первую странность. Вернулся к портрету Стэнфорда, чтобы уточнить одну деталь в описании, и на мгновение показалось, что изображённый мужчина слегка повернул голову. Совсем немного. Градусов на пять влево.

Остановился. Внимательно посмотрел на картину. Нет, всё как обычно. Стэнфорд смотрел прямо, как и положено классическому парадному портрету. Усталость, подумал я. Четыре часа непрерывной работы при тусклом свете.

Но что-то не давало покоя. Достал из папки старую фотографию этой картины, сделанную для прошлого каталога пять лет назад. Сравнил. Идентично. Стэнфорд на фото смотрел так же прямо, как и сейчас на стене.

«Воображение», пробормотал себе под нос и продолжил работу.

Перешёл во второй зал. Здесь висели пейзажи и натюрморты. Мой любимый уголок музея. Особенно гордились мы небольшим полотном Джорджа Иннеса младшего «Закат над рекой Сайото». Подлинная работа мастера тональной живописи, случайно попавшая в нашу коллекцию благодаря завещанию местного коллекционера.

Сфотографировал картину, как обычно, потом отошёл к столу, чтобы внести данные в компьютер. Клацали клавиши, гудел процессор, изредка щёлкала термопластика в рамах от перепадов температуры. В дальнем углу здания монотонно капала вода из старой трубы. Звуки ночного музея, к которым я привык за годы работы.

Но когда поднял голову от экрана и взглянул на пейзаж Иннеса, сердце пропустило удар.

Линия горизонта сместилась. Совсем чуть-чуть, может, на сантиметр выше обычного. Но я знал эту картину наизусть. Каждый мазок, каждую тональную градацию. Горизонт всегда проходил точно через центр композиции. А теперь река казалась шире, небо уже, и общий баланс изображения изменился.

Быстро открыл файл с цифровой фотографией, которую сделал пять минут назад. На снимке горизонт проходил точно по центру. Посмотрел на стену. На картине горизонт был выше.

Холодная дрожь прошла по спине. Подошёл ближе, рассматривая каждый квадратный сантиметр поверхности. Краски выглядели так же, как всегда. Потрескавшийся от времени лак, характерная фактура мазков Иннеса, даже небольшая царапина в левом нижнем углу, которую я заметил ещё в первый день работы.

Но композиция определённо изменилась.

«Это невозможно», сказал я вслух. Голос прозвучал хрипло в тишине зала.

Сел на стул, не отрывая взгляда от пейзажа. Попытался найти рациональное объяснение. Может, картина немного сдвинулась в раме? Или я ошибаюсь в воспоминаниях? Пять лет наблюдений могли исказить память.

Но нет. Я профессионал. Моя работа именно в том, чтобы замечать мельчайшие изменения в произведениях искусства. И я абсолютно точно помнил, что горизонт всегда проходил по центру.

Решил продолжить инвентаризацию. Может, найду логичное объяснение позже. Перешёл к натюрморту «Фрукты и дичь» кисти местного художника Уильяма Крауча. Картина середины девятнадцатого века, ничего особенного. Стандартная композиция в духе голландских мастеров. Виноград, яблоки, мёртвый заяц на деревянном столе.

Сфотографировал, записал описание, внёс данные в каталог. Работал минут двадцать, изредка поглядывая на натюрморт. Всё как обычно. Заяц лежал на боку, виноград свисал тяжёлыми гроздьями, яблоки отражали невидимый источник света.

Потом услышал тихий звук. Словно кто-то осторожно переставил тарелку на столе в соседней комнате. Поднял голову от компьютера.

На натюрморте появился нож.

Длинный охотничий нож с костяной рукояткой лежал рядом с зайцем. Лезвие было испачкано тёмно-красным. Несколько капель крови стекали по краю деревянного стола.

Я моргнул. Нож исчез.

Резко встал, подошёл вплотную к картине. Рассматривал каждый сантиметр поверхности. Никакого ножа. Только фрукты, дичь и стол. Но мне показалось, что заяц лежит в немного другой позе. Лапки чуть-чуть подогнуты, голова повёрнута под другим углом.

Открыл файл с фотографией. На снимке заяц лежал точно так же, как сейчас на картине.

«Что за чёрт...» пробормотал я.

Достал телефон, включил фонарик и осветил поверхность полотна под разными углами. Искал следы подчисток, записей, любые признаки того, что кто-то мог изменить изображение. Но краски выглядели подлинными. Кракелюр был естественным, соответствующим возрасту картины. Никаких признаков свежих мазков или реставрационных вмешательств.

Тем не менее что-то определённо происходило.

Вернулся к компьютеру и продолжил работу, но теперь каждые несколько минут поглядывал на картины. Пейзаж Иннеса не изменился. Натюрморт Крауча тоже выглядел как обычно. Портрет Стэнфорда в соседнем зале по-прежнему смотрел прямо.

Перешёл к третьему залу. Здесь висели работы современных художников. Ничего выдающегося, в основном дары местных любителей живописи. Но была одна картина, которая всегда привлекала внимание посетителей. «Семейный портрет» работы Эдварда Мортона, написанный в тысяча девятьсот двадцать третьем году.

На картине была изображена семья из четырёх человек. Отец, мать и двое детей стояли перед домом в викторианском стиле. Строгие лица, тёмная одежда, традиционная композиция. Ничего необычного, кроме удивительно живых глаз. Мортон обладал редким даром передавать психологизм через взгляд персонажей.

Сфотографировал портрет и углубился в работу с документами. Изучал историю поступления картины в коллекцию, уточнял биографические данные художника. Прошло полчаса, когда решил сделать второй снимок для архива.

Поднял фотоаппарат и замер.

Семья улыбалась.

Все четверо. Широкие, неестественные улыбки растягивали губы изображённых людей. Отец оскалился, показывая крупные жёлтые зубы. Мать улыбалась приторно-сладко, как кукла из магазина игрушек. Дети ухмылялись с выражением недетской злобы в глазах.

Но самое страшное было в том, что все четверо смотрели прямо на меня.

Я отступил на шаг. Фотоаппарат выскользнул из рук и с глухим стуком упал на пол. Звук показался оглушительным в тишине зала.

Не отрывая взгляда от портрета, нагнулся и поднял камеру. Когда выпрямился, семья снова выглядела как обычно. Строгие лица, никаких улыбок, взгляды направлены мимо зрителя, как положено в классическом групповом портрете.

Руки дрожали, когда я включал просмотр снимков на фотоаппарате. Предыдущий кадр, сделанный полчаса назад, показывал семью с обычными серьёзными лицами. Последнего снимка не было. Камера не успела сработать.

Сел на ближайшую скамейку для посетителей. Сердце билось так громко, что я слышал каждый удар. Попытался успокоиться, найти логичное объяснение происходящему.

Усталость. Перенапряжение. Игра света и теней в полутёмном зале. Профессиональная деформация, когда начинаешь видеть изменения там, где их нет. Всё что угодно, только не...

Только не то, что картины действительно менялись.

Но любопытство взяло верх над страхом. Я всю жизнь посвятил изучению искусства. И если здесь происходило что-то необъяснимое, связанное с живописью, я должен был это исследовать.

Достал диктофон, проверил заряд батареи.

«Время двадцать три ноль семь. Джеймс Гольдберг, куратор Мидвестского музея изобразительных искусств. Веду наблюдение за возможными изменениями в экспозиции. Отмечаю следующие аномалии...»

Подробно записал всё, что видел за последний час. Смещение горизонта на пейзаже Иннеса. Появление и исчезновение ножа на натюрморте Крауча. Странные улыбки на семейном портрете Мортона.

Потом начал систематический обход. Каждую картину фотографировал дважды с интервалом в десять минут. Записывал время, освещение, свои наблюдения. Работал как исследователь, документируя необъяснимое явление.

И изменения продолжались.

Портрет молодой женщины работы неизвестного художника. Сначала дама смотрела вправо, потом влево. Потом снова вправо, но теперь с выражением ужаса в глазах.

Пейзаж «Осенний лес» местного мастера Джона Уилкинса. Жёлтые листья на деревьях постепенно чернели, становясь похожими на обугленные останки. Потом снова желтели, но теперь между стволами мелькали неясные тени.

Натюрморт с цветами. Розы в вазе увядали, лепестки опадали, стебли чернели. Потом возвращались к первоначальному виду, только теперь между цветов ползали насекомые. Жуки, черви, пауки.

Каждое изменение происходило только тогда, когда я не смотрел прямо на картину. Стоило отвести взгляд или отойти к столу, как полотна начинали жить своей странной жизнью. Но стоило вернуть внимание, и они замирали в новом состоянии.

Около полуночи заметил ещё одну закономерность. На нескольких картинах в глубине композиции, среди фоновых деталей, стал появляться едва различимый силуэт. Сначала просто пятно, которое можно было принять за тень или игру света. Потом силуэт становился чётче.

Высокая фигура в светлом, возможно белом, одеянии. Человек, стоящий где-то вдалеке, почти за пределами изображения. На портретах он мелькал в дверных проёмах или окнах. На пейзажах прятался между деревьями или холмами. На натюрмортах отражался в зеркалах или металлических поверхностях.

Силуэт был неподвижен, когда я смотрел прямо на него. Но при следующем осмотре той же картины он оказывался чуть ближе. Словно медленно шёл через миры живописи, переходя из одного полотна в другое.

К часу ночи фигура стала достаточно чёткой, чтобы различить детали. Мужчина средних лет в белом халате. На руках резиновые перчатки. В правой руке что-то удлинённое и тонкое. Шприц, подумал я с неожиданным приступом тревоги.

Лицо мужчины было странно пустым. Не злым, не добрым. Просто никаким. Словно кто-то нарисовал человеческие черты, но забыл вложить в них душу.

И он определённо двигался. От картины к картине, становясь всё ближе к переднему плану изображений.

На портрете мисс Элизабет Картер он стоял в дверном проёме гостиной, едва заметный в полумраке.

На пейзаже «Дорога домой» мелькал между деревьями на заднем плане.

На натюрморте «Утро на кухне» отражался в стеклянной поверхности кувшина.

Каждый раз чуть ближе. Каждый раз чуть отчётливее.

И каждый раз он поворачивал голову в разные стороны, словно что-то искал.

«Время ноль часов сорок три минуты. Субъект наблюдения достиг относительной чёткости изображения. Отмечаю детали одежды: белый халат, застёгнутый на все пуговицы. Резиновые перчатки, возможно хирургические. В правой руке предмет, похожий на медицинский инструмент. Шприц?»

Я говорил в диктофон, стараясь сохранить профессиональную интонацию, но голос предательски дрожал. Происходящее выходило за рамки всего, что можно объяснить с точки зрения науки.

Но качество исполнения поражало. Кто бы ни был автором этих изменений, он обладал удивительным мастерством. Каждый новый элемент на картинах выглядел абсолютно органично. Цветовые решения, манера письма, техника – всё соответствовало стилю оригинальных произведений.

Словно сами картины рисовали себя заново.

В два часа ночи произошло нечто, заставившее меня всерьёз подумать о том, чтобы покинуть музей.

Обходил экспозицию уже в десятый раз, когда заметил новое полотно. Висело оно там, где утром была пустая стена между двумя пейзажами. Картина среднего размера в простой деревянной раме.

На ней была изображена сцена казни.

Площадь средневекового города. Толпа людей окружила эшафот, на котором стоял палач с топором. На плахе лежал человек в белой рубашке, руки связаны за спиной. Лицо приговорённого было повёрнуто к зрителю, и в глазах читался ужас.

Техника исполнения напоминала мастеров Северного Возрождения. Тщательно прописанные детали, мрачный колорит, символические элементы. Но была в картине какая-то болезненная достоверность, от которой становилось не по себе.

Я подошёл ближе, изучая мазки и фактуру красок. Полотно выглядело старым. Кракелюр соответствовал возрасту нескольких веков. Потемневший лак, характерные изменения пигментов. Если бы не одно обстоятельство, я бы поверил, что это подлинная работа шестнадцатого века.

Но утром этой картины здесь не было. В этом я был абсолютно уверен.

Сфотографировал полотно с разных ракурсов, записал подробное описание. Попытался найти подпись художника, но её не было. Зато в глубине композиции, среди лиц толпы, мелькнул знакомый силуэт.

Мужчина в белом халате стоял в первых рядах зрителей. Теперь он был повёрнут лицом к зрителю, и я впервые смог разглядеть его черты. Обычное лицо средних лет. Тёмные волосы, аккуратно зачёсанные назад. Небольшие усы. Пустые глаза, в которых не было ни сочувствия, ни жестокости. Только безразличное любопытство.

В руке он держал шприц.

«Время ноль два часа пятнадцать минут. Обнаружена новая картина неизвестного происхождения. Сюжет: сцена публичной казни. Среди изображённых персонажей опознан субъект предыдущих наблюдений.»

Я записывал свои наблюдения, но мысли путались. Профессиональный интерес боролся с нарастающим ужасом. Как искусствовед, я был восхищён мастерством исполнения. Как человек, начинал понимать, что попал в безумную ситуацию.

Потому что мужчина в белом халате больше не искал. Он нашёл то, что ему было нужно.

Он смотрел прямо на меня.